луна в сосновых ветках.
Я вскинула брови, инстинктивно взглянув вверх, как будто там, в потолке, было хоть какое-то объяснение происходящему.
В зале зашумели. Молнии вспышек ударили с новой силой.
—Что вы делаете? — не удержался Ю Дже Сок, открыв рот с тем самым своим восторженным удивлением, которое обычно бывает, когда он слышит о внебрачных детях или тайных побегах в Лас-Вегас.
Рики повернулся к нему, небрежно обняв меня за талию, и, не моргнув, ответил:
—Соскучился по своей любимой. — и в следующую секунду его губы мягко коснулись моей щеки.
В зале ахнули.
Реакция была именно та, что требовалась.
А я сидела у него на коленях, с лицом, к которому приклеилась выученная улыбка, и чувствовала, как реальность размывается.
Ведь даже поцелуй был не про нежность.
А про контроль.
Сюрпризов больше не было. После театральной сцены на коленях, всё пошло по запланированной траектории — вопросы от фанатов, пожелания любви, долгой жизни, "деток" и бесконечной удачи. Я механически кивала, улыбалась, благодарила, словно это действительно касалось меня.
Многие — особенно девочки с восторженными голосами — просили меня завести инстаграм. Говорили, что хотят следить за нашей историей, за моей жизнью, видеть фото, делиться комментариями. Они смотрели на меня с искренней верой, будто я вошла в их мир через экраны, стала новой «принцессой» в их цифровой сказке.
Но как им объяснить,
что мой дорогой, несносный муж —
утопил мой телефон в вазе с цветами?
Что это было моё единственное средство связи с реальностью?
С папой, с прошлым, с самой собой?
Что я не могу ни вести соцсети,
ни позвонить,
ни даже просто сфотографировать рассвет с балкона.
Я хотела сказать:
«простите, но я здесь не совсем по своей воле».
Но вместо этого улыбнулась ещё шире.
Потому что роль «Лады» не предполагает правды.
Только фильтр.
Только глянец.
Только идеально написанный текст.
Наконец-то интервью закончилось. Свет погас, камеры щёлкнули в последний раз, и я почти выдохнула — как будто скинула с плеч десятикилограммовую маску. Я поднялась с его колен, ощущая, как затекли ноги и дрожит спина от напряжения. Он даже не шелохнулся — лишь чуть усмехнулся, провожая меня взглядом, будто всё ещё удерживал, даже не прикасаясь.
Мы вышли, и вскоре уже сидели в машине. Внутри было тихо, прохладно, пахло дорогим кожаным салоном и его парфюмом. Я скрестила руки на груди и повернулась к нему:
—Что это вообще было, Рики? — голос сорвался тише, чем я хотела.
Он повернул голову, не спеша, и его губы растянулись в ленивой, самодовольной улыбке — как у хищника, который только что расправился с очередной жертвой.
—Разве ты не... намокла? — произнёс он тихо, с такой наглой уверенностью, будто знал каждую мою мысль, каждую слабость, каждый нерв.
Я отвернулась к окну.
Потому что, даже если бы и «да» — это была не та влага.
Не желание.
А страх.
И гнев.
И отчаянная, мучительная невозможность быть собой.
—Ты извращенец, Нишимура, — сказала я, глядя прямо в его глаза, в этих тёплых полутенях машины, где даже воздух казался натянутым. — Теперь я понимаю тех, кто тебя ненавидит. Поверь, если бы я была из тех, кому не всё равно на мировых личностей, я была бы первая в списке твоих ненавистников.
Он не отреагировал сразу. Только слегка качнул головой, как будто я сказала нечто смешное, почти забавное. Затем склонился ближе, его голос был низким, бархатным, но с острыми краями, как стекло:
—А целовала меня так, словно ты меня хочешь.
Он смотрел на меня, будто ждал ответа.
Будто провоцировал.
Будто знал, что это всё — игра.
Но с каждым словом он приближался к той тонкой грани, за которой уже не играли.
А падали.
—Целовал меня ты, а не я, — резко сказала я, сдерживая дрожь, которая поднималась изнутри, как волна.
Рики усмехнулся, не отводя взгляда. Его тон был надменным, тянущимся, с этой вечной ленцой в голосе, словно он знал больше, чем говорил:
—Но ты отвечала на поцелуи с огромной отдачей. — он чуть наклонился ближе, голос стал почти шёпотом. — Кажется, ты меня хочешь.
Я отвернулась к окну, губы сжались в тонкую линию.
—Вот именно — кажется, — бросила я, будто плевок, не глядя.
Он рассмеялся — тихо, почти лениво, но с ядом.
Словно я только подогрела его интерес.
Словно игра начиналась заново.
—А как ты отреагировала на вопросы от фанатов насчёт детей, м? — его голос разрезал тишину салона, как острое лезвие. Я повернулась к нему, но он уже улыбался. Не по-настоящему. Зловеще.
Эта улыбка украшала его лицо так же, как кровь — белую рубашку: красиво, если забыть, чем всё это стало.
—Тройня, серьёзно? — продолжил он, с усмешкой, будто это был самый нелепый анекдот в мире. — А почему не тридцать? Ну или двадцать на худой конец?
Он смотрел на меня, ожидая реакции.
Наслаждался каждой каплей моего замешательства.
Каждым мигом, когда я не знала, как ответить — как себя вести.
И всё же я знала одно.
В его голосе не было настоящего смеха.
Только холод, скрытый за бравадой.
И пустота, которую он пытался забить цинизмом.
—Пошёл ты, Нишимура, — бросила я, даже не стараясь скрыть ярость, которая вскипела во мне, как перелившийся через край чайник.
Он лишь усмехнулся, глядя вперёд, не отводя рук от руля:
—Хорошо, моя любимая, — протянул с издевкой, — пойду... и тебя с собой прихвачу.
Я закатила глаза, села поудобнее и скрестила руки.
—Кстати, куда мы едем? — спросила я, зная, что, скорее всего, ответ меня разозлит ещё сильнее.
Он усмехнулся ещё шире, будто предвкушая мою реакцию:
—Праздновать то, что я больше не холостой. В клуб мы едем. В клуб.
Я выдохнула сквозь зубы.
—...Научись хотя бы разговаривать на корейском, прежде чем вести меня по твоим кабакам.
Рики хмыкнул и, чуть скривив губы, буркнул:
—Я на японском могу.
—А на японском я не могу, — ответила я резко. — Зато могу орать на русском. И у меня словарный запас куда ярче.
Он посмотрел на меня краем глаза.
И на миг стало тихо.
Слишком тихо...
Перед следующим витком безумия.
—Какие на тебе трусики? М? — его голос прозвучал лениво, будто между прочим, но в нём скользнул тот самый оттенок — хищный, властный, не знающий границ.
Я повернулась к нему медленно, взгляд ледяной, как утренний воздух в пустом храме.
—Те, в которых удобно посылать тебя к чёрту, — ответила я спокойно, не отводя глаз.
Он усмехнулся, прикусив угол губы, будто моя резкость только подогревала его интерес.
И, конечно же, не извинился.
Он не из тех.
—Спорим, я угадаю, какие на тебе трусики? — с усмешкой протянул он, чуть склонив голову, будто дразнил, будто ждал, что я вспыхну, как спичка.
—А спорим, на что? — ответила я, прищурившись. Вызов — это единственный язык, на котором он действительно понимал.
Он сделал вид, что задумался, сцепив пальцы на руле:
—Ну... на отсос?
Мой кулак врезался в его плечо, не слишком сильно, но достаточно, чтобы показать — за гранью, Рики. Совсем.
Я злобно сверлила его взглядом, а он лишь фыркнул, будто ему было весело.
—Ладно, ладно! — поднял руки в притворной обороне. — На поцелуй.
—Надеюсь, в зеркало, — буркнула я, отворачиваясь к окну.
А внутри всё дрожало от злости.
И — как бы мне не хотелось признать — от того странного жара, что всегда приходил после его фраз.
—Тц, — цокнул он языком, глядя на дорогу, но с той самой полуулыбкой, которая всегда значила: я играю, но по своим правилам.
—Если ты победишь — я тебе ещё в придачу удвою оклад. Идёт?
Он повернулся ко мне, взгляд скользнул по моим ногам, потом — выше.
—А если выиграю я... тогда всё-таки... минет.
Он сказал это тихо, тягуче, будто не просто ставил условие, а выговаривал приговор.
Его голос проник под кожу, как дым — не видно, а горит.
Я сжала губы. Сердце застучало громче.
Игра была грязной, как и он.
Но и мне хотелось сыграть.
—Идёт, — ответила я, ровно.
Я не проигрываю.
Шанс, что он выиграет, был ничтожный — один к тридцати.
Один — это именно тот цвет, что был на мне.
Тридцать — вся остальная коллекция: белые, розовые, с кружевами, с бантиками, сатиновые, хлопковые, вся палитра, вплоть до небесно-голубых с клубничками.
Он не мог угадать.
Просто не мог.
—Судя по тому, что ты в юбке... на тебе чёрные трусики, — произнёс он небрежно, глядя прямо вперёд, будто вообще не придавал значения своим словам.
Я замерла.
Глаза округлились, словно моё лицо само выдало правду раньше, чем я успела совладать с собой.
Это были они.
Чёрные.
Тонкие, почти невесомые, с гладкой текстурой и тонким кружевом по краю.
Он не смотрел на меня, но знал.
Знал.
И это пугало.
И... почему-то зажигало где-то глубоко внутри.
—У тебя видно резинку от трусиков, миленькая моя, — спокойно сказал он, не оборачиваясь, но с той самой усмешкой в голосе, от которой хотелось либо ударить, либо поцеловать — и сама не знала, что сильнее.
Он знал. Он всегда знал.
Я вспыхнула, схватившись за край юбки, будто могла стереть его воспоминание о том, что он видел.
—Не честно! — выдохнула я, возмущённо глядя на него. — Ты жульничаешь!
Он чуть повернул голову, его взгляд скользнул по мне с ленивой уверенностью:
—Жизнь — вообще не честная штука, Лада. Привыкай.
И снова та усмешка.
Как клеймо на моей коже.
Как напоминание, что я вошла в игру, в которой честность — давно не валюта.
—Я не буду этого делать, — твёрдо сказала я, глядя прямо в него. Грудь сжалась, но голос был ровный. Я больше не собиралась подыгрывать. Не сегодня.
Он пожал плечами, почти не удивившись:
—Как хочешь. Передам всем, чтобы с тобой не спорили.
Тон был легкий, почти насмешливый. Но под ним слышалось: ещё посмотрим, кто кого.
—Пошёл ты, — прошипела я, злость подступила к горлу, как едкий дым.
Он снова усмехнулся, спокойно, почти устало, как будто слышал это уже тысячу раз, и знал, чем всё закончится.
—Я уже сказал, что без тебя не пойду никуда, — ответил он, не отрывая взгляда. — Так что или мы — вместе, или никто.
А потом помолчал.
И добавил тише:
—Ты же знала, куда попала, Лада.
Машина остановилась у какого-то клуба — неон, очереди, громкая музыка, которая ощущалась даже через закрытые окна, словно пульс улицы. Рики вышел первым, хлопок двери эхом отозвался внутри меня. Он обошёл машину и открыл мою дверь, протянув руку.
—Давно не гулял. Позволишь? — его голос был мягким, но с той самой хищной ноткой, что всегда пряталась за словами. В глазах — искра, игра, как будто он испытывал удовольствие от каждого жеста.
Я на секунду замерла, смотря на его ладонь, протянутую с намерением, которое читалось и в изгибе пальцев, и в его полуулыбке.
А потом вложила в неё свою руку. Холодную, лёгкую, почти колеблющуюся.
Он сжал мою ладонь крепче, чем нужно было.
Как будто напоминал, что теперь я с ним.
Я вышла, каблуки мягко коснулись асфальта, и мы пошли вперёд — он вёл, я шла за ним, ощущая, как ночь распахивается перед нами, как неизвестность, полная света, шума и опасности.
Он шёл уверенно, как всегда, не замедляя шаг, обводя всю очередь, словно люди — просто фон. Толпа зашепталась, кто-то фыркнул, кто-то громко возмутился:
—Эй! Что за фигня?
—Мы тут уже сорок минут стоим!
—Как он может так делать?!
Рики будто не слышал. Он только крепче сжал мою руку и продолжал идти вперёд. Подошёл к самому входу, где двое охранников, сложив руки на груди, перегородили путь.
—Извините, вы не можете пройти. У нас аншлаг, — сказал один, чуть наклонившись. — Встаньте в очередь.
Рики медленно снял свои очки, прищурился и посмотрел на охранника так, будто перед ним стояло нечто гораздо ниже его уровня. Просто взгляд. Один, вымеренный, презрительный.
И этого оказалось достаточно.
Охранник замер, глаза расширились — в них сразу мелькнуло узнавание. Он отступил, махнул рукой.
—Извините! Мы не узнали вас! Пожалуйста, проходите!
Мы зашли. Сквозь толпу, сквозь гул, сквозь яркий неоновый свет, который резал глаза. Я сжала его руку, повернувшись к нему с искренним изумлением:
—Как так?
Он наклонился ближе, и на губах его снова появилась эта самодовольная, ленивая усмешка:
—Это мой клуб, милая моя.
Сказал, будто речь шла о мелочи.
О том, что само собой разумеется.
А мне вдруг стало понятно — этот человек не просто знает правила.
Он их пишет.
—Перестань меня так называть, — сказала я, резко, почти срываясь, в грохоте музыки и света, что мелькал, как вспышки в голове.
Он обернулся ко мне, чуть склонив голову, с тем самым выражением, от которого хотелось либо отвернуться, либо врезать.
—М? Как это так? — в его голосе прозвучало преувеличенное изумление, а на губах расползлась дьявольская усмешка — опасная, сладкая, как яд в хрустальном бокале.
Я стояла, вцепившись пальцами в свою сумку, но не отступала:
—«Милая моя», «любимая моя» и вся эта дрянь. Мне это не нравится! — голос мой был твёрже, чем ожидала. — Я тебе не принадлежу, не путай привычку с притяжением.
Он смотрел на меня с видом человека, которому только что преподнесли интересную игрушку — неожиданную, с характером, с острыми углами.
И это, похоже, нравилось ему ещё больше.