Сын Мафии, Нишимура Рики

На самом деле, этот клуб оказался вполне скучным. Несмотря на неон, громкую музыку и сверкающие бокалы, внутри всё было предсказуемо — как дорогая обёртка с пустотой внутри. Там были его друзья — миллионеры, отполированные до блеска, в костюмах, от которых пахло деньгами и самодовольством. И, конечно же, они всё ещё продолжали к следить за мной. Любой мой жест, взгляд, даже когда я просто поправляла волосы — всё воспринималось как приглашение.

Я старалась не обращать внимания.
Просто проходила сквозь их взгляды, как сквозь туман.

Половину времени я провела в туалете — будто там был единственный остров покоя. Там можно было выдохнуть, подкрасить губы, навести порядок в мыслях. Поговорить с другими девочками, которые, как оказалось, были здесь не просто так. Их наряды были откровенны, а смех — натянут, искусственный. Они были "сопровождением". Личными игрушками, нанятыми на вечер, или на ночь.

Мы говорили негромко, почти шёпотом.
Кто-то рассказывал, сколько стоит «улыбаться красиво». Кто-то — как давно уже не смотрел на себя без отвращения.
А я слушала.
И понимала: это место — вовсе не праздник.
Это витрина.
А за стеклом — тишина, в которой тонет всё настоящее.

После той моей фразы — о том, как меня бесят все эти «милая моя» и «любимая моя» — Рики, конечно, не промолчал. Он лишь насмехался, ехидно прищуриваясь, а его дружки хохотали, как стая ворон, будто я сказала нечто до боли забавное. Каждый их смешок был ударом по самолюбию, но я не отводила взгляда, не дрогнула.

Однако, несмотря на всё это — он не повторил.
Ни разу.
Ни в клубе, ни после.

И за это... странно, но я была благодарна.
Хотя бы за то, что услышал.
Хоть и сделал это по-своему — с усмешкой на губах и издевающейся искрой в глазах.
Но не повторил.
И на том спасибо.

Снова отсидевшись в туалете — на этот раз дольше обычного — я, наконец, собралась с духом и вышла в зал. Музыка всё так же гремела, свет мелькал, а смех пьяных женщин и богачей сливался в одно вязкое эхо.

И первым, кого я увидела, был он — один из друзей Рики. Кажется, его звали Джей. Высокий, с расслабленной улыбкой и живыми глазами. Не был похож на остальных — не смотрел, как на еду, не разбрасывался грязными фразами каждую минуту. На его лице не было той маски вседозволенности, которая прилипла к большинству в этом клубе.

Он заметил меня, отставил бокал и подошёл.
—Уже не прячешься? — спросил с лёгкой улыбкой.

—А ты считал, сколько раз я уходила? — ответила я, слегка приподняв бровь.

—Может, и считал. Но только из заботы, — отозвался он спокойно, руки в карманах, взгляд тёплый, не давящий. — Слишком шумно тут для такой, как ты. Не твой мир, да?

Я чуть усмехнулась.
—Ты говоришь, будто сам не отсюда.

—Наверное, и я не совсем отсюда, — он пожал плечами. — Просто умею мимикрировать. А ты — не умеешь. И слава богу.

Я впервые за вечер позволила себе выдохнуть. Просто выдохнуть — не чувствуя на себе чужих глаз.
—Спасибо, — прошептала я.

—Всегда пожалуйста, — кивнул Джей. — Если Рики снова начнёт вести себя, как последний кретин — можешь звать меня. Я умею разруливать.

И, на миг, в этом месте, полном фальши, мне стало чуть-чуть легче.
Потому что, оказывается, даже среди яда
можно встретить кого-то,
кто не травит.

Да, в принципе... они все были не такие уж и плохие. Даже Рики — несмотря на свой ледяной нрав, этот вечно саркастичный взгляд и страсть к доминированию — иногда мог быть человеком.

Вот, например, одна девушка-официантка уронила поднос с напитками прямо у нашего столика. Гулкий звон стекла, всплеск воды и алкоголя, и тишина — на мгновение весь клуб будто затаил дыхание. Она испуганно опустилась на колени, пытаясь собрать осколки, и я уже приготовилась к очередной сцене с криком и унижением.

Но Рики...
Он только нахмурился, заметив, что у неё на пальце появилась тонкая струйка крови.
И, к моему удивлению, махнул рукой:
—Отойди. Позовите другого официанта.

Причём мужчину.

Он не стал вытирать пафосно её слёзы, не бросил «бедняжка» — нет. Просто отпустил. По-сухому, но... по-человечески.

И Джейк — тот самый друг Рики, который с первого взгляда казался надменным сучёнком, с зализанными волосами и холодными глазами. Я уже решила, что он воплощение самовлюблённости... но он оставил такие чаевые, что девушка-официант, та самая с порезом, буквально прижала купюры к груди, будто не верила, что такое вообще бывает.

Словно деньги для него — это просто бумага,
а щедрость — игра без правил.

И вот в эти редкие моменты —
я видела, что под их масками не только тьма.
А что-то... странно настоящее.
Может, даже живое.

Через пару часов мы, наконец, уехали оттуда. Голова гудела от музыки, кожа пропиталась запахом алкоголя и парфюма, а ноги гудели от усталости, несмотря на то, что я почти всё время просидела в сторонке.

Рики сидел рядом, на заднем сиденье, молчаливый, погружённый в свои мысли или просто в себя. Он смотрел в окно, дым от дорогого табака лениво струился в щель приоткрытого стекла. В темноте его профиль казался каким-то особенно холодным — вырезанным из мрамора, равнодушным ко всему.
Ничего нового. Он всегда такой — будто весь мир его не касается.

—Устала? — вдруг спросил он, не поворачивая головы.

Голос был тихий, почти небрежный, но не фальшивый. Не издевательский. Почти... нормальный.

Я посмотрела на него.
На этот раз — не злилась, не огрызалась.
Просто кивнула:
—Очень.

И в этой простоте, в этом обмене честностью, пусть и мимолётной,
между нами повисла тишина.
Та, что говорит больше, чем слова.

—Мы застряли в пробке? — спросила я, глядя на неподвижные огни за окном, словно на мираж, который никуда не ведёт.

Рики затянулся в полсилы, не оборачиваясь, и с усталой ноткой в голосе выдохнул:

—Добро пожаловать в Сеул, милая. Здесь можно состариться на одном перекрёстке.

Я усмехнулась, но без веселья. Просто отметила, как ровно он умеет шутить, даже когда хочется выть от усталости.
Машина стояла, будто вросла в асфальт,
и только мы вдвоём — посреди глухой ночи,
посреди города,
в котором каждый спешит,
но никто никуда не доезжает.

Он слегка сдвинулся ко мне ближе, движение было почти незаметным, но воздух сразу стал теснее. Его рука, небрежно лежащая на колене, теперь оказалась слишком близко.

—Если ты сильно устала, — произнёс он тихо, с той своей ленивой, тёплой интонацией, от которой не сразу поймёшь — забота это или ловушка.
—Ложись на мои колени. Пробка будет долгой... кажется, там кто-то перевернулся.

Я повернула к нему голову, встретилась взглядом. В его глазах не было обычной насмешки — только спокойствие, почти равнодушие.
Будто он просто предложил подушку.
Будто это не Рики, а кто-то другой. Спокойный. Надёжный. Почти безопасный.

И всё же, сердце ёкнуло.
Ложиться? На него?
После всего?

Но пробка действительно не двигалась, и усталость — настоящая, до костей — оседала на плечах всё тяжелее.

—Ты точно не подложишь мне что-то под ребро? — пробормотала я, всё ещё сомневаясь.

Он пожал плечами, даже не улыбаясь:
—Я могу даже не дышать, пока ты спишь.

И в этот момент... я почти поверила.
Почти.

Я ещё с минуту сидела, уставившись в тёмное окно, за которым играли огни фар, будто фонари на поверхности воды. Пробка и правда была безнадёжной — мы застряли где-то в самом конце, как забытая запятая в длинном предложении.

Но страннее всего было не это.
Ни одного сигнала.
Никто не кричал, не ругался, не пытался лезть вперёд. Будто весь город замер, принял своё бессилие и просто... ждал.
Как и я.

Вздохнув, я всё-таки поддалась — подалась вперёд и мягко опустилась на его колени, уткнувшись лбом в складку ткани на его брючине. Горло сдавило. Не от слёз — от непонятной усталости, от притяжения, от его тепла, которого я не хотела, но которое нужно было, как глоток воздуха.

Рики хмыкнул, почти беззвучно. И в следующий миг его рука легла мне на шею — неторопливо, тяжело, как будто всегда там и была. Пальцы коснулись кожи, обжигая своим покоем.

Я вздрогнула, собираясь приподняться, но он мягко, но настойчиво, прижал меня к себе.

—Тише, — сказал он, почти шепотом,
словно укачивал меня без слов,
словно в этот раз не хотел войны.

—Пусти меня, — выдохнула я, чувствуя, как его рука будто впивается в кожу, будто держит не просто за шею, а за контроль.

—Заткнись, — отрезал он, глядя мимо меня, куда-то в темноту за стеклом. Его голос стал хриплым, низким — и что-то в нём изменилось.
—Нас преследуют.

Я отпрянула взглядом, нахмурившись, и чуть не рассмеялась в раздражении:
—Ты конченный? Мы в пробке стоим. Никто даже не двигается.

Он повернул голову ко мне, медленно. Глаза его были холодными, но в них не было обычной игры. Никакого веселья. Только тревога — скрытая под слоем железа.

—И? — тихо сказал он.
—Преследовать можно и в пробке. Сигнал не стоит, взгляд — да. Я не шучу, Лада.

Он говорил так, будто за нами действительно кто-то идёт. Будто где-то в этой вязкой ночи был тот, кого он знал.
И боялся.
А значит, стоило бояться и мне.

—Извращенец, Нишимура Младший боится? — я усмехнулась, скрестив руки на груди. — Мм. Как иронично.

Он медленно повернулся ко мне, в глазах вспыхнула опасная искра — не раздражения, нет... скорее, вызова.
—С чего это я извращенец? — спросил он спокойно, будто действительно не понимал.

Я пожала плечами, не отводя взгляда.
—Не знаю... трахать свою подчинённую — звучит довольно по-извращенски, тебе не кажется?

Он ухмыльнулся, лукаво, опасно.
—Ты тоже моя подчинённая.

—У нас ничего не было, — отрезала я, немного слишком быстро. Слишком остро.

Он наклонился ближе, так что его голос стал почти шёпотом — горячим, тяжёлым, обволакивающим:
—Это не сложно исправить.

—Ещё чего? — я фыркнула, откидываясь на спинку сиденья, будто слова его не прожгли воздух между нами.

Он не отреагировал на вызов. Только медленно выдохнул дым и с ленцой обронил:

—Захочу — прям тут тебя возьму. В договоре всё сказано. Читать можно было и внимательнее.

Я прищурилась.
—Я читала. В договоре это был пункт 3.4.

Он вскинул бровь, едва заметно:
—Отличная память. Может, ещё и слова помнишь?

—«Обязанность супружеского взаимодействия, включая физическую близость, не реже одного раза в неделю, в соответствии с поддержанием имиджа семьи», — отчеканила я.
—Слова там были именно такие.

Он усмехнулся.
—Ты перепутала. Там: "не реже двух раз в неделю".

—Я не перепутала, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Просто надеялась, что ты не помнишь.

Он замер на миг, а потом усмехнулся — коротко, почти по-настоящему.
—Мило, — сказал он. И в этом слове было всё: насмешка, одобрение, и... опасность.

Наконец машины задвигались, и спустя полчаса мы доехали до особняка Нишимура. Дом встретил нас своей привычной роскошью — статуями, подсвеченными фасадами, ровными рядами туй и садом, будто вырезанным из итальянской открытки.

Во дворе, за круглым столом, сидели Нео и Иви. Они неспешно попивали виски, смеясь о чём-то своём, будто были старыми друзьями, а не хозяин и слуга. Смотря на Иви, и правда не скажешь, что она служанка. В этой серой футболке и с лёгкой полуулыбкой на губах она казалась хозяйкой положения, частью этого дома наравне с его стенами.

Рядом с ними сидела женщина, которую я прежде не видела.
Она сразу же привлекла взгляд — слишком ярко, слишком уверенно.

Чёрные волосы — длинные, до колен, прямые, как утюгом выровненные, стекали по спине чёрной лентой. Корсет — тоже чёрный, подчёркивал узкую талию. Шорты почти сливались с ним по цвету, а длинные ботильоны на высоченном каблуке вытягивали её фигуру, делая её похожей на героиню какого-то готического романа.
Позу она держала уверенно, даже слишком — как женщина, которая знает, что её боятся и хотят одновременно.

Мы с Рики подошли ближе. Он положил руку мне на спину — вроде бы спокойно, но с лёгким нажимом, как будто напоминая, кто здесь направляет шаг.
Девушка встала. Широко, по-настоящему широко улыбнулась — губы красные, взгляд игривый.
Рики ответил ей той же улыбкой, и я почувствовала, как всё во мне немного сжалось. Даже на своих убийственных каблуках она оставалась ниже его, но явно смотрела сверху.

Он отпустил меня.
Подошёл к ней.
Обнял.
Поцеловал в щёку.

Что, чёрт возьми, здесь происходит?
Это его девушка? Бывшая? Настоящая? Будущая?

Я прищурилась, вглядываясь в её лицо — правильные скулы, яркие глаза, светлая кожа, высокий лоб...
Она была красива. Противно красива.

—Bonjour, сладкий, — мурлыкнула она с тягучим французским акцентом, обнимая его в ответ.
Я чуть не вывернулась изнутри.

—Андрэ, да ты с каждым днём всё красивее, — усмехнулся Рики. — Прекрасно съездили на отдых с Дамиеном? Как Гавайи?

—Мм... вполне сносно, — протянула она с лёгкой гримасой. — Если не считать того, что твой братец не прикасался ко мне весь медовый месяц.

Я стояла, как вкопанная,
и хотелось закричать:
Это вообще нормальная семья?!

Темы за столом стремительно скатились с холмов приличия в канавы сокровенного, и каждый следующий вопрос казался всё более... слишком. Семейка извращенцев — по-другому и не скажешь. Уж кто-кто, а я начинала понимать, где оказалась.

—У него не встал, — хмыкнул Рики, глядя на Андрэ, — на такую сексуальную позу, в которой ты сидела до того, как подскочила?

Она изогнулась, словно кошка, перебрасывая волосы через плечо:
—М... не знаю... — томно протянула. — А у тебя бы встал?

Он ухмыльнулся, не отводя взгляда:
—Еле сдержал своего друга, чтобы не поддаться искушению.

И всё бы ничего, если бы Нео не сидел тут же — напротив, спокойно потягивая свой коньяк, словно не слышал, как его брат и какая-то Андрэ обмениваются откровениями на уровне публичного стриптиз-бара. Ни один мускул на его лице не дёрнулся. Он не вмешался, не смутился. Даже не моргнул.

Я чувствовала себя, как случайно попавшая на закрытую репетицию безумного спектакля, где зрителей не должно быть вовсе.
Но хуже всего было другое —
никто не считал это ненормальным.

В горле пересохло от всей этой театральной грязи, и я, не справившись с собой, позволила себе один тихий, нервный смешок. Он вырвался почти случайно, как икота.

И вся сцена замерла.
Все взгляды — на меня.
Твою ж мать.

Рики лениво вытянул руку в мою сторону и, с нотками привычного сарказма, представил:
—Ох, забыл представить. Теперь уже мою ненаглядную женушку. Это — Лада Прекрасная, дочь Петра Первого. Или Великого, кто как любит.

Андрэ улыбнулась — медленно, с выражением, будто только что развернула конфетку, чтобы проверить, стоит ли она того. Её взгляд скользнул по мне, задержавшись там, где не должен был задерживаться — на моей груди. Без стеснения. Без зазрения. Как на витрину, которую собираются купить.

—Oh, ravi de vous rencontrer, chère, — произнесла она, будто полируя каждую букву своим акцентом, и притянула меня к себе.
Поцеловала. Не как здороваются. Глубже. Во французский поцелуй — слишком долго, слишком влажно, слишком на публику.
Я отпрянула, почти оттолкнув её.

—Извините... Извини. Что? — я моргала, не понимая ни слова. Голос сорвался, лицо пылало.

Серьёзно?
Я что, должна сейчас выдать ответ на безупречном французском?
Или может на древне-римском сразу, чтоб не позориться?
Может, ей понравится, если я начну декламировать на русском, чтоб уже окончательно добить атмосферу?

—Ох, ты не знаешь французский? Жаль, — Андрэ надула губки, а затем улыбнулась снова, будто я — невеста в брачном аукционе, которую она оценивает по первому взгляду.
—Я сказала: приятно познакомиться.

Я посмотрела на неё.
Сдержала ответ.
Но внутри уже кипело.
И на языке вертелось: А поцелуи у вас тоже вместо рукопожатия?