высший в неновисти.
Рики усмехнулся, явно наслаждаясь неловкостью, как гурман дегустацией горечи. И в этот момент из-за его плеча показался он — высокий, широкоплечий парень с выражением холодной усталости на лице.
Наверное, это и был тот самый Дамиен.
Он выглядел так, будто вышел прямиком с обложки винтажного журнала о бунтарях: кожаная куртка, будто носит её с шестнадцати; широкие джинсы, заправленные по-мужски в ботинки; чёрная майка под низом — обтягивала рельефный торс, и цепи на шее ловили свет с равнодушием, как будто это была не бижутерия, а броня. Из кармана кожанки торчала пачка сигарет — в этом был свой стиль, неряшливый и уверенный.
—О, вы, видимо, Мия? — сказал он, вежливо, но сдержанно. Голос — глубокий, чуть хриплый, как будто им редко пользуются для светской болтовни.
Я повернулась к нему с почти ангельской улыбкой и сказала сладко, как яд под сахарной глазурью:
—Дорогой, Рики зовёт меня Лада.
Затем сдержанно, отчётливо, будто укол:
—Видимо, ему нравится другая девушка с этим именем. Но, увы, бедолага был отвергнут. Так что Лада теперь — это я.
Рики замер. Его зубы буквально скрипнули — я услышала это, почувствовала это.
Миг — и он почти изменился в лице. Не всерьёз, конечно. Но задето — было. И я поймала это как трофей.
Дамиен моргнул, чувствуя неловкость, будто попал на чьё-то семейное поле битвы без брони.
Андрэ, будто желая сменить декорации, навалилась на него — театрально, намеренно — обняла, прижавшись.
Но он мягко, уверенно отстранил её. Не грубо, но отчётливо.
Дамиен улыбнулся легко, без тени напряжения, — улыбкой, которая казалась чуждой этому месту, слишком живой на фоне всей этой выставочной роскоши. Он прошёл к соседнему дивану и сел у современного костра: плоская платформа из мрамора, тлеющие камни под основой, стеклянные панели по бокам, защищающие пламя от ветра. Огонь горел ровно, сдержанно, будто его подбирали по дизайну, как предмет мебели.
Весь двор особняка Нишимура — это была сцена, на которой любое движение казалось заранее отрепетированным. Мраморная плитка, идеально выложенная в узор, напоминала пол в музее — шагать по ней хотелось на цыпочках. По бокам вьющиеся растения, но не дикие, нет — ухоженные до одержимости, каждый лист словно полированный.
Массивные диваны с подушками в нейтральных оттенках стояли полукругом вокруг костра, а над всем этим — длинные глянцевые светильники на подвесах, будто пойманные звёзды. По углам двора возвышались декоративные деревья в чёрных кованых кадках, а вдалеке виднелся бассейн с водой, словно из жидкого стекла — ни одной ряби.
Всё дышало богатством. Но не уютом.
Это не место для жизни. Это — место для демонстрации.
Место, где чувства приучены к тишине,
а роскошь — к холоду.
—Я пойду, — сказала я спокойно, уже поднимаясь.
—Нет. Ты останешься, — голос Рики перерос в приказ, резкий, злой, без тени сомнений.
—Пожалуй, я всё-таки пойду. Я устала, — повторила я, мягко, но твёрдо, не желая устраивать сцен.
—Я сказал тебе — ты останешься, — прорычал он, и в его голосе сквозила ярость, на грани. — Или для тупой русской на вашем языке повторить?!
Он сделал шаг вперёд, в его глазах вспыхнул лёд.
И с акцентом, но чётко, угрожающе проговорил на русском:
—Сука, без моего слова ты и шагу отсюда не сделаешь.
Я замерла. Медленно подняла на него глаза.
—О, как мило. Вы знаете русский?
Он усмехнулся, оскалившись, как волк:
—Учил, чтобы беседовать с такими как ты.
—Да ты и впрямь нацист, — фыркнула я, будто сгоревшая спичка.
—Ты просто тупая, — отрезал он. — А не я нацист. Я не ко всем так отношусь. У меня куча русских друзей.
—Значит, я заслужила это? — медленно произнесла я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулак. — Больше дочерей Петра Великого в друзьях у тебя нет?
Он хмыкнул с сухим сарказмом:
—Да, я ведь такой бедолага.
И всё это было сказано с той ледяной лёгкостью, с которой люди разбивают бокалы —
просто чтобы услышать, как красиво они звенят, падая в дребезги.
—Курва, — выплюнул Рики сквозь зубы, словно это слово было ядом, который он выпустил не вовне, а внутрь.
Его рука резко сжалась на моей — крепко, больно, будто он пытался подавить не только мой бунт, но и свою злость. Он силой усадил меня на один из диванчиков рядом с собой, как если бы моё место всегда было именно здесь, рядом с ним, под его тенью, под его взглядом.
Я резко обернулась, но прежде чем успела что-то сказать, голос Андрэ, звякнувший как колокольчик, нарушил напряжение:
—А это уже польский, — произнесла она с ленивой улыбкой, наблюдая за нами так, будто мы — сцена, а она — зритель с лучшим местом в зале.
Рики лениво потянулся за бутылкой, налил себе ещё алкоголя. Я заколебалась с волосами — ветер всё не унимался, сбивал их на лицо, мешал. Я уже достала последнюю резинку, чтобы собрать их в хвост, как он неожиданно выхватил её из моей руки.
— Рики, чёрт возьми, отдай! — я раздражённо нахмурилась.
— Молчи. Отдам вечером. Обойдёшься. — бросил он, даже не глядя на меня.
Сука. Это была моя последняя резинка.
Прошёл час. Почти все уже были пьяны, кроме меня и Дамиена. Рики сидел, опустив голову, глаза у него плутали, движения стали медленными, расслабленными — он окончательно "поплыл". Иви, та самая с нарочито спокойным голосом, вызвалась проводить его. Он даже не возразил. Я только молча наблюдала, как они исчезли за углом коридора.
Позже, когда все наконец разбрелись по комнатам, я пошла в душ. После горячей воды кожа стала особенно чувствительной, и я сразу потянулась к крему. Тот самый, который купил Рики. Удивительно... но он угадал. Это был именно мой. Именно тот, что я всегда покупаю. Наверное, знает меня лучше, чем мне казалось.
Я обернула на голое тело лёгкий шелковый халат, надела мягкие тапочки и направилась к его комнате. Хотела... даже не знаю, что именно. Может, просто увидеть, что с ним всё в порядке. Иви ведь говорила, что они недалеко. Я постучала. Тишина. Потянула за ручку — дверь поддалась легко, беззвучно. Комната была пуста. Странно.
Где он?
С нехотя зародившимся подозрением я направилась к комнате Иви. Ведь резинка могла быть у неё. Подошла. Уже потянулась за ручку... и вдруг застыла.
Изнутри доносились звуки.
Стоны. Тихие, захлёбывающиеся. Хлопки. Чьи-то тяжёлые, прерывистые вдохи.
— Рики! Мх... больно!
— Терпи, сука.
Всё во мне похолодело.
Как будто внутри щёлкнул выключатель, оборвавший дыхание и вырвавший землю из-под ног. Я стояла, вцепившись в дверную ручку, как в последнюю точку опоры, не веря тому, что слышала. Горло сжалось, кожа покрылась мурашками, а в голове — ни одной мысли, только оглушающее звенящее пусто.
Я стояла, замирая от каждого звука, будто тело моё отказывалось повиноваться, пока разум отчаянно кричал: уйди отсюда, сейчас же, не слушай. Но я не могла. Не могла двинуться.
Из-за двери снова донёсся глухой, тяжёлый удар, за которым последовал тихий вскрик.
— Громче. — голос Рики был хриплым, низким, почти звериным.
— А-а... Рики!.. — захлебнулась Иви. — Хочешь, чтобы услышали?!
— А ты не хочешь?.. — усмехнулся он, и я услышала, как что-то опрокинулось, будто он толкнул её на тумбу или в стену.
— Пожалуйста... — она скулила, но в этом "пожалуйста" не было страха. Была покорность. Желание. Её голос был... влажным от боли, но пропитанным странным восторгом.
— Я же сказал — на колени.
Удар.
— Ай... да... ещё...!
— Молчать, пока я не разрешу. Ты всего лишь шлюха, тебе блять ясно?
Мои пальцы онемели на ручке двери. Это было не просто. Это было... жестоко. Унизительно. Грязно.
Иви... она принимала всё это. С готовностью. С покорностью. Она задыхалась, стонала, скулила, а Рики только усиливал напор.
— Ты же этого хотела, да?
— Да... да, Рики, только не останавливайся...
— Скажи, что ты ничтожество.
— Я... я ничтожество... твоя вещь...
Каждое её слово вонзалось в меня, как игла. Словно это не я стояла в коридоре в халате, с влажной кожей и кремом на ладонях. А чужая, беспомощная тень. В этом доме, в этих стенах... я казалась лишней. Мешающей.
Иви застонала снова, уже громче. Сладко, как будто страдала и наслаждалась одновременно.
— Ты такая красивая, когда плачешь. — прошептал Рики.
— Сделай мне больно, сильнее...
—Выгибайся, тупая pute.
Сердце сжалось.
Он ведь был другим со мной. Или мне только казалось? Он смеялся, дразнил, но... так?
Нет.
Он был таким всегда. Просто сейчас я это услышала.
Я не дышала. Казалось, если вдохну — задохнусь от удушающей волны тошноты, обиды и чего-то непонятного, тяжелого, как мокрое покрывало на груди. Я не могла пошевелиться. Ни уйти, ни продолжать стоять. Я будто застыла между дверным косяком и собственным бессилием.
— Громче, Иви.
— А-а...! Рики... мне больно...
— Значит, я всё делаю правильно. — он хрипло рассмеялся.
Звук его смеха, этот низкий, довольный тон, пробежался по моей коже, как по оголённому нерву. Он был счастлив. Он наслаждался этим.
А я? Я стояла и слушала. Как идиотка. Как будто всё это не касалось меня. Как будто сердце не билось как сумасшедшее, грудная клетка не сжималась от боли, а под рёбрами не жгло от обиды.
Ты всего лишь шлюшка, ясно?
Иви снова захныкала, будто это было для неё похвалой.
Я разжала пальцы, будто только сейчас поняла, что всё это время держалась за ручку двери с такой силой, что ногти оставили красные следы на коже. Рука дрожала. Дрожали и колени. Я отступила назад, шаг за шагом, словно если только не смотреть — этого всего не существует. Как будто можно стереть услышанное. Как будто...
Блядь...
Я развернулась и пошла прочь, еле сдерживая слёзы. Сердце билось в горле. Воздуха не хватало. Я не знала, что чувствовать: ярость, отвращение, стыд или боль. Наверное, всё сразу.
По пути в свою комнату я случайно задела плечом вазу — она упала, звонко ударившись о пол. Но я даже не остановилась. Мне было всё равно. Пусть хоть всё рушится.
Захлопнув дверь, я опустилась спиной к ней и медленно сползла вниз, закрыв лицо руками. Горло горело. Глаза щипало.
Он... был с ней. Вот так.
А ведь несколько часов назад он... он забрал у меня резинку. Сказал, что вернёт вечером. С ухмылкой. С привычной холодной наглостью.
А я поверила. Думала, он снова меня дразнит.
Думала, я — особенная.
Смешно, правда?
А там, за тонкой стеной... звучал ритм их тел. Хриплый, грубый.
И её голос — сдавленный, затравленный, но счастливый.
Я сидела в комнате, прижав колени к груди, всё ещё не в силах выдавить из себя ни слезу, ни мысль. Халат прилип к влажной коже, волосы, так и не собранные, свисали в лицо. Комната казалась чужой, как будто я попала не в своё тело. Всё было зыбким. Бессмысленным.
И вдруг — крик. Резкий, сорванный.
Я вздрогнула.
Иви. Она... закончила?
Но за криком последовал грохот. Что-то упало. Тяжёлое. Может, он её толкнул. Может — швырнул что то.
— Сука, если трахаться не умеешь — зачем полезла?! — прорезал пространство хриплый, злой голос Рики.
Я онемела.
Он не шептал. Не сдерживал себя. Кричал, как зверь. С ненавистью. Как будто всё, что было, не доставило ему удовольствия. Или наоборот — доставило, а теперь стало отвратительно.
Иви молчала. Я не слышала её — ни слов, ни слёз, ни даже всхлипа. Только звуки шагов — глухих, тяжёлых. Возможно, он уходил.
А может, подходил ближе.
Я спрятала лицо в ладони.
Что это вообще было?
Что он за человек?
Ты ему верила. Ты думала, он просто холодный. А он — монстр.
Из-за стены снова послышались голоса. На этот раз — не стоны, не удары, а грубый, откровенный разговор.
Иви резко:
— Ты всё равно заплатишь мне.
Рики лениво, почти с насмешкой:
— Фэ, и то верно.
Пауза.
— Хоть и делала ты это странно... Где твоя гибкость? Я даже на половину не смог войти.
Её голос задрожал, но был уже не пронизан покорностью — только болью и злостью:
— Ты меня бил!
Рики, спокойно, хрипло:
— Как и при каждом сексе.
Тишина.
Потом он снова, чуть громче, почти со смехом:
— А ты думала, я тебя гладить буду?
— Я не твой папочка из фантазий.
— Я тебя использовал. И, если честно... больше не тянет.
— Ты скучная.
Снова — ни слова в ответ. Только слабый, почти неразличимый всхлип. Или смешок.
Или ломаный остаток гордости.
После короткой паузы, в которой слышно было только дыхание, раздался голос Иви — уставший, но дерзкий. В нём уже не было боли. Только горькое принятие и ядовитая язвительность:
— Всё равно завтра опять придёшь, чтобы потрахаться.
Тишина. И почти сразу — короткий, сухой ответ Рики, холодный, будто вколотый гвоздь:
— Ты права.
Эти слова добили. Простые, спокойные. Без стыда. Без сожаления.
Как будто всё, что происходило, — обычная рутина.
Как будто боль, грязь и унижение — это просто часть игры, в которую он умеет выигрывать.
И ей, и мне — не по правилам.