я не одна из тех милых дур.
Рики уселся удобнее, закинув одну ногу на другую, и медленно покачал головой, как будто его забавляла вся эта сцена.
— Да ладно тебе, — протянул он, не глядя на меня, — женщины в наше время слишком много себе позволяют. Думают, если ноги ровные и рот при них, то уже личности.
Гость усмехнулся и качнул бокалом:
— А ведь правда. Ещё и фамилии оставляют. Удобно, да? И свобода, и кольцо на пальце.
Рики кивнул, лениво:
— Ты бы знал, как сейчас они выучились быть "умными". Сидит, чай пьёт — уже бунтарка. А потом удивляется, почему её не уважают.
Я застыла, чувствуя, как всё тело внутри напрягается. Он говорил обо мне, не глядя на меня. Будто я уже стала частью интерьера — как ваза на столе, красивая, бесполезная, неразумная.
— Я вот всегда считал, — продолжал он, — если женщина рядом, то она либо украшает мужчину, либо мешает ему. Или молчит — и всё красиво. Или лезет куда не просят — и тогда уже не женщина, а головная боль.
Смех пронёсся по столу. Короткий, мужской, фальшивый. Гость хлопнул его по плечу, как старого приятеля:
— Вот это по-мужски, Рики. Вот это — воспитание. Сразу видно, кто в доме хозяин.
Рики бросил на меня взгляд, медленно, как хищник, который чувствует — сейчас жертва или сядет тише воды, или вцепится в глотку.
Он ждал. Испытаю ли я его, встану ли...
Или проглочу.
Я не собиралась это терпеть. Ни секунды.
Я резко встала.
Стул отодвинулся с глухим скрежетом по мраморному полу, звук оказался таким громким в этом вылизанном зале, что разговоры тут же стихли. Все головы, одна за другой, обернулись на меня.
Но мне было всё равно.
Плевать. Пусть смотрят.
Я посмотрела Рики прямо в глаза — жёстко, без страха.
В груди всё кипело, лицо горело, а голос сорвался почти на шёпот, но от этого стал только острее:
— Иди ты.
Он не успел ничего сказать.
Я развернулась и пошла. Чётко, на каблуках, будто каждая нота моих шагов разрывала этот фальшивый зал на части. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мне спину, как рядом с ним кто-то фыркнул, кто-то изумился, а кто-то — внутренне зааплодировал, хоть и молча.
Я шла вдоль зала, мимо гостей, мимо сцены с блестящими телами девушек в корсетах, мимо всей этой золочёной фальши, пока наконец не увидела в торце помещения дверь с полутёмной лестницей, уходящей вниз.
Я свернула туда.
Туда, где его не должно быть. По крайней мере — первые десять минут он не должен меня найти.
И пусть ищет.
Я свернула в тёмный проход, не особо разбирая, куда ведёт лестница. На ощупь нашла дверь, открыла её и быстро закрыла за собой, оставляя весь пафосный зал по ту сторону.
Комната оказалась заполнена складированными стульями и столами — всё навалено хаотично, как будто сюда скидывали мебель перед большим приёмом. Запах пыли, лака и сырого дерева наполнил воздух.
Я опустилась на ближайший стул, вжавшись в спинку. Сердце колотилось. Каблуки слегка дрожали от напряжения. Здесь было темно, только тонкая полоса света пробивалась снизу из-под двери.
Десять минут. Только десять минут, и я выдохну.
Но стоило мне прикрыть глаза, как вдруг из глубины комнаты раздался мужской голос. Громкий, хриплый, и — разъярённый.
— Как это вы не будете поставлять мне товар?! — гремело в полумраке. — Я на что бешеные бабки вкладываю?! Чёрт!
Я вздрогнула. Сердце в горло.
Голос принадлежал не Рики, но в нём было что-то такое же опасное.
Я — не одна.
Я резко прижалась спиной к холодной стене. Шорох ткани, металлический скрип — кто-то в комнате двигался. Словно за ширмой из мебели кто-то разговаривал по телефону. И разговор был совсем не для чужих ушей.
Из-за ширмы мебели вышел он.
Молодой мужчина — возможно, ровесник Рики, а может, младше года на два. Его лицо... я точно где-то его видела. Да. На одной из глянцевых вывесок в центре города — тогда я подумала, что это реклама ювелирного дома или дорогого вина. Но теперь он был живым.
Он выглядел, будто вышел из сна, из изысканной, почти сказочной иллюзии.
Холодная, фарфоровая кожа с розовым полутоном подчеркивала безупречную симметрию черт. Щёки едва тронуты румянцем, губы — правильные, как будто вырезаны рукой скульптора.
Но не это цепляло. Его глаза — ледяные, синие, как замёрзшее озеро на рассвете. Острые, тяжёлые. В них читалась невысказанная усталость, сила и скрытая боль, которую он никому не собирался показывать.
Волосы — светло-русые, с платиновыми бликами, аккуратно зачёсаны назад, подчёркивая форму лба и скул. Они слегка вьются — не хаосом, а под контролем, как будто даже природа подчинилась его воле.
Он был высокий. Почти два метра. Статный. Весь его силуэт говорил: я из семьи, где люди не бегают — они входят в комнаты, и все встают.
На нём — угольно-синий костюм, сидящий так, будто его шили прямо на нём. Белоснежная рубашка, шёлковый галстук, тонкий блеск ткани. На запястье — дорогие часы, из тех, что носят люди, не задающие лишних вопросов. Это было... безупречно. Но не напоказ.
Он выглядел, словно юный наследник старой корпорации, как будто вырос среди лепнины, антиквариата и дворцовой строгости.
Он остановился, заметив меня. Его губы изогнулись в лёгкой, извиняющейся улыбке:
— Упс... Кажется, я тут был не один. — Голос низкий, глубокий, спокойный. — Здравствуйте, миледи. Извиняюсь за то, что устроил мини-сцену.
Если бы он знал, какие сцены мне устраивает мой муж... Эти его крики — по-божески.
— Что вы... Нет, всё хорошо. — пробормотала я, всё ещё не веря, что этот человек говорит со мной так вежливо — как будто я не "контрактная жена", не чья-то временная вещь, а настоящая женщина.
— Вы, кажется, Лада, верно?
— Лада... .
Он чуть склонил голову.
— Имя... Очень русское.
— Да. Я из России. Наполовину.
— Вы тоже? — Его брови удивлённо приподнялись. — Я сын Ярополка Толстого. Наполовину русский, наполовину кореец. Мама — кореянка.
Я невольно улыбнулась, впервые за весь вечер.
— Приятно познакомиться. Лада... Романова.
Он рассмеялся, по-настоящему. Легко.
— О да! Из королевской династии, значит.
И на секунду... я почувствовала себя чем-то большим, чем вещью на аукционе.
— Я... Милан Толстой. — наконец представился он, слегка склонив голову, будто говорил не с кем-то временным, а с равной.
— Забыл представиться. — его губы чуть дрогнули в ироничной усмешке. — Раньше был моделью, а сейчас... после того как отец переболел онкологией... весь бизнес перешёл в мои руки.
Он произнёс это спокойно, даже почти отстранённо, но в глазах мелькнула едва уловимая тень. И я поняла — он не хвастался, он говорил как есть.
— Вы, наверное, знаете, кто я? — спросил он чуть мягче, и в голосе впервые прозвучал тонкая... неуверенность?
Я покачала головой. Честно.
— Нет. Простите.
— А... — он усмехнулся, не обиженно, а как будто даже с облегчением. — То есть вы вообще ничего не слышали о династии Толстовых?
— Если Лев Толстой входит в вашу династию... то тогда да, слышала. — сказала я, приподняв бровь и чуть склонив голову. Моя язвительность вернулась. Хоть и в лёгкой форме.
Он рассмеялся. Настояще. Легко, искренне.
— Не входит. К сожалению.
Потом, уже серьёзнее:
— Мы обладатели национального банка Кореи.
Сказал так просто, как будто речь шла не о миллиардах, а о пекарне в Сеуле.
Я замолчала.
Он стоял передо мной — весь в этих строгих линиях костюма, с лицом, которое можно печатать на купюрах, и руками, в которых сосредоточена власть, доступная немногим.
Но в нём не было гордыни. Ни на грамм. Только сдержанное достоинство и какая-то... внутренняя тоска.
И вдруг эта тишина между нами показалась очень личной. Почти опасной.
— Вы потрясающе выглядите. — тихо сказал он, взгляд чуть мягче, голос стал почти интимным.
Я невольно опустила глаза, нервно поправляя край корсета.
— Правда?.. — прошептала я, — Я себя чувствую неуверенно... Все в платьях... А я... кхм...
Я замялась. Внутри всё скрутило.
— Ещё и эти девушки... на сцене...
Он усмехнулся, легко, с горькой иронией:
— Нет, что вы. Те, кто в этих упаковках от конфет — дешёвки.
Он посмотрел в сторону стены, будто видел сквозь неё сцену и свет прожекторов.
— Без права выбора, без достоинства. Я... женат на одной из таких.
— Вы... женаты? — я резко подняла взгляд, и мои глаза упали на его обручальное кольцо, тонкое, из матовой платины. Оно светилось в полумраке как напоминание.
Он чуть повертел кольцо на пальце и спокойно сказал:
— Формально. А так моя "жёнушка" бегает и налево, и направо.
В голосе не было ни ревности, ни боли. Только усталость и скука.
— И вас это не смущает? — спросила я с осторожностью, будто нащупывая в нём живое сердце.
Он посмотрел на меня внимательно, почти по-человечески.
— Нет. Мы не любим друг друга. Это чистая выгода. Контракт. Альянс, если угодно.
На секунду повисла пауза.
И именно в ней между нами появилась странная, очень личная тишина — как у людей, которые внезапно поняли, что их жизни ужасающе похожи.
В дверь постучали.
Я вздрогнула, инстинктивно выпрямившись на стуле. Милан только слегка приподнял бровь, но остался спокойным.
Дверь плавно открылась, и в проёме возник Рики.
Без стука, без паузы — как всегда, будто весь мир принадлежал ему.
На его лице сияла слащавая, почти театральная улыбка, которую он обычно надевает перед чужими. Она не имела ничего общего с настоящим теплом — это была маска, склеенная из высокомерия и показного очарования.
— Какие люди! — протянул он сладким голосом. — Милан, ты уже вернулся из Италии?
Милан встал, из вежливости, но не приблизился.
— Узнал, что сегодня аукцион. Не мог не прилететь.
— Вот это да. — Рики усмехнулся, а потом его глаза скользнули ко мне. — Мне надо бы забрать свою женушку. Ты ведь не против?
Он бросил на меня взгляд — вкрадчивый, собственнический, как будто я — его вещь, оставленная ненадолго в чужих руках.
Улыбка на его лице стала ещё мягче, но именно в ней чувствовалось хищничество. Он знал, что нашёл меня не одна. Он знал, с кем.
Милан чуть заметно нахмурился, но быстро скрыл эмоции.
— А... вы женаты? — переспросил он, спокойно, но с лёгким недоверием.
Рики поправил рукав пиджака.
— Несколько дней как.
— А... ясно. — кивнул Милан. — Да, конечно. Забирай.
Его голос остался ровным, но в глазах мелькнуло что-то... неодобрительное. Возможно, впервые за весь вечер.
Рики подошёл ближе, положил руку мне на плечо — нежно, но пальцы сжались крепко.
Как будто не держал, а подтверждал право собственности.
Рики молча провёл меня по длинному коридору. Его рука всё это время оставалась на моей талии — внешне спокойно, почти ласково. Но я чувствовала, как в этой руке нарастает напряжение. Как будто он с трудом сдерживается.
Он толкнул какую-то неприметную дверь, завёл меня внутрь и щёлкнул замок за спиной. Глухой, отчётливый щелчок.
Комната была совершенно пустая. Только серые стены, высокое окно под потолком и одинокий диван у стены. Всё. Пусто, гулко, как в подвале старого театра.
Прежде чем я успела что-то сказать, он резко прижал меня к стене.
Пальцы вцепились в мою талию — уже не как у любовника, а как у человека, утратившего терпение.
В его глазах больше не было притворной ласки. Только ярость.
Темная, ледяная, и абсолютно бескомпромиссная.
Он смотрел на меня так, будто я — не жена, не человек, а ошибка, которую нужно поставить на место.
— Ты думаешь, я не вижу? — прошипел он.
— Как ты смотришь на него. Как он смотрит на тебя. Ты забываешь, кто ты теперь.
Я не ответила. Только смотрела в его лицо — горящее, злое, одержимое.
Он приближался ближе, почти касаясь лбом моего. Я чувствовала его дыхание. Чужое. Враждебное.
— Ты моя, Лада. — сказал он тихо, почти шепотом.
— По контракту. По документам. По факту. Ты — моя.
Мой голос дрогнул, но я сказала:
— Ты не купил меня. Ты купил своё одиночество. Я не твоя собственность.
Его челюсть дернулась. Он отпрянул — не потому что сдался, а потому что слишком разозлился.
Он прошёлся по комнате, будто зверь в клетке. И остановился, не глядя на меня:
— Знаешь, что самое интересное?
— Ты бы уже просила прощения, если бы я сделал вид, что тебя здесь нет.
— Ты больной! — я крикнула, голос сорвался. — Ты думаешь, можешь закрыть дверь, швырнуть меня к стене и я просто подчинюсь?!
Рики обернулся, глаза налились тьмой.
— Ты забываешь, с кем говоришь.
— С монстром! С человеком, который не умеет держать в руках ничего, кроме поводка!
Он подошёл резко, шаги гулко отдавались по пустой комнате. Его ладонь ударила по стене в сантиметре от моей головы — глухой, резкий звук. Я вздрогнула, но не отвела взгляд.
— Не играй в героиню. Ты знала, во что ввязываешься.
— Я не знала, что ты будешь превращать мою жизнь в психушку!
— Я спас тебя. Я дал тебе всё. Деньги, дом, статус. Без меня ты никто.
— Лучше быть "никем", чем жить как вещь.
Он отступил на шаг, и вдруг с яростью опрокинул диван, словно это могло хоть как-то успокоить его ярость.
Я резко развернулась к нему:
— О да, ты великий! Можешь швырять мебель, бить стены, срывать маски! Только себя спасти ты не можешь!
— Ты жалок, Рики! Ужасно жалок. Ты боишься быть один, вот и таскаешь за собой тех, кто не может уйти!
— Заткнись! — он рявкнул, и швырнул в стену декоративную вазу — та разлетелась на десятки осколков, и один ударил меня по ноге.
Я резко присела, приложив руку к порезу. Кровь.
Он замер.
И в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на страх.
— Ты... — его голос дрогнул. — Я не... не хотел...
— Поздно. — я поднялась, несмотря на боль. — Поздно, Рики. Ты уже всё сделал.
Я прижала платок к порезу, но боль уже отступала на второй план. Сердце колотилось как бешеное, но голос был удивительно спокойным.
— Ты думаешь, что мной можно управлять страхом? Серьёзно? — я выпрямилась, поднимая взгляд на него. — Ты не пугаешь меня, Рики. Знаешь, что действительно страшно? Жить с тобой — и превращаться в тебя.
Он стоял у стены, тяжело дыша, пальцы всё ещё дрожали от сдерживаемого гнева. Но на лице — полнейший контроль. Лицо окаменело, замёрзло. В одно мгновение он погасил огонь и снова стал тем, кем был на публике — безупречным, хищным и пустым.
— Ты закончила умничать? — спросил он тихо, почти шепотом, но в голосе было ледяное презрение.
Я только посмотрела на него, ожидая ответа.
— Шалава. — бросил он грубо, как плевок. — Ты должна молчать в тряпочку и ходить со мной, когда я скажу. Не думать, не умничать, не говорить. Просто быть рядом. Для фасада. Для контракта. Для порядка.
Я остолбенела. Не от самого слова — от того, как спокойно он его произнёс. Без злобы. Без эмоций. Будто констатировал факт.
— Я не вещь. — выдохнула я.
— Нет. — он пожал плечами, вытирая руки платком. — Ты гораздо дешевле. Вещи хотя бы молчат.
Он подошёл к двери, снова холодный и безупречный. Повернул замок — щёлк.
Но перед тем как выйти, обернулся:
— Ты идёшь за мной. Немедленно.
Я не сдвинулась с места.
Он сделал шаг вперёд. Лицо снова застыло в маске ледяного контроля.
— Не вынуждай меня повторяться. Делай шаги. У тебя две ноги — используй их. Виляй своей упругой задницей, давай же. Ты это, так хорошо умеешь.
Я стояла, стиснув зубы. Молчала. Но взгляд бросила — резкий, прямой, почти вызывающий.
Он подался ближе, голос стал тише, но жёстче, чем раньше:
— Ты моя жена. И ты будешь рядом, когда я скажу. На публике — ты улыбаешься. За кулисами — подчиняешься. Или ты решила устроить новый спектакль?
Я медленно выпрямилась, встретив его холодный взгляд.
— Я не кукла.
— Нет, не кукла. Но и не королева. Не обольщайся.
Он прищурился.
— Твоё место рядом со мной. Не впереди. Не выше. Не сбоку. Рядом. Точка.
Между нами повисло напряжение. Я почувствовала, как пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в кожу. Но не подала виду. Просто шагнула мимо него, гордо подняв голову, будто это я его пригласила следовать за собой.
Он усмехнулся — сухо, почти незаметно.
Но молча пошёл следом.
Мы сели в первые ряды, за стол с табличкой "Nishimura", начищенной до зеркального блеска.
Кожаные кресла, сервированные бокалы с вином, слуги с идеально выпрямленными спинами — всё говорило: "вы — на вершине".
Но я не чувствовала себя на вершине.
Я чувствовала себя в центре клетки, под прожектором, под взглядом сотен глаз.
Зал был заполнен под завязку. Более сотни влиятельных мужчин — банкиры, политики, владельцы корпораций, наследники династий. И как минимум вдвое больше их окружения: жёны на каблуках, помощники в костюмах, охрана, любовницы, даже дети кого-то из "семейных".
Если ты богат — ты впереди, на сцене, если ты просто мечтаешь быть рядом — иди в конец, где воздух пахнет потом и страхом.
Свет в зале приглушили, и на сцену вышел ведущий. Высокий, седовласый, в бархатном чёрном фраке, с золотым микрофоном в руке и широкой, фальшивой улыбкой на лице.
— Дамы и господа... — начал он, и его голос, гладкий как масло, растёкся по залу. — Добро пожаловать на ночь роскоши, власти и... вкуса. Сегодняшние лоты — особенные. Уникальные. Выбор — с миру по нитке, чтобы каждый нашёл своё удовольствие.
Я почувствовала, как напряглись мышцы на моей спине.
Он говорил о людях.
Не об украшениях. Не об антиквариате. О живых людях.
"Лоты". "Вкус". "Удовольствие".
В зале засмеялись. Кто-то зааплодировал. Кто-то уже поднял бокал.
А я сидела молча, холодея изнутри.
Рики подался ближе ко мне и прошептал на ухо:
— Расслабься. Ты же не на сцене. Пока.
Я повернула к нему голову, не отвечая. И поняла — он наслаждается этим. Властью. Контролем.
Тем, что рядом со мной — люди с ценниками, а я — чуть выше, но в любой момент могу скатиться вниз.
Свет ударил в сцену. Из-за кулис появилась молодая женщина — почти обнажённая.
На ней были лишь наклейки на соски, что отковали всю грудь, и кружевное нижнее бельё, которое не скрывало почти ничего. На бедрах — тяжёлая цепочка с номером. Обувь — прозрачные туфли на гигантской шпильке.
Она двигалась уверенно, даже дерзко. Словно знала, что её взглядом и телом можно взрывать аукционные ставки. Улыбалась, как будто на сцене — глянцевая фотосессия, а не рынок для тех, кто может купить себе тело, как мебель.
И когда она встала на колени, затем — опустилась на руки, выгибаясь как модель в позе, которую невозможно назвать иначе как «собачка», зал зааплодировал.
Смех. Улыбки.
Пары мужчин переглянулись, кто-то сразу поднял табличку.
Ведущий шагнул вперёд, не скрывая самодовольной ухмылки:
— И наш первый лот на сегодня — "столик из женской плоти"!
Он растянул слова, делая наигранную паузу, будто продаёт антикварный фарфор.
— Начальная ставка — десять тысяч долларов. Кто хочет отдохнуть за её спиной — пожалуйста, торгуйтесь.
Я остолбенела.
Казалось, даже воздух в зале потяжелел, стал липким и затхлым.
— Это что, шутка?.. — прошептала я, едва дыша.
Никто не отвечал. Все были слишком увлечены.
В нескольких рядах сзади кто-то крикнул:
— Пятнадцать тысяч!
— Двадцать! — отозвался другой.
Рики откинулся на спинку кресла, поднёс бокал к губам и улыбнулся. Не мне — сцене.
—Слишком скучная, — заметил он. — Но публика разогревается .
Я почувствовала, как поднимается волна отвращения.
К девушке. К этим людям. К самой себе — за то, что сижу здесь. В этом ряду. Рядом с ним.
И, может быть, мне захотелось встать и уйти. Может быть, кричать.
Но я не пошевелилась.
Потому что знала — это только начало.