ты не соврешь мне.
— Пятьдесят тысяч! — прогремел голос из третьего ряда.
Ведущий оживился:
— Пятьдесят — раз! Пятьдесят — два!.. Пятьдесят — продано! — он ударил молотком. — Поздравляем, господин Квон.
На сцену вышел мужчина лет пятидесяти, плотный, с круглым лицом и жирным блеском на лбу. Его костюм был дорогим, но сидел, как на мешке с деньгами. Он даже не взглянул на девушку, просто махнул рукой, указывая, куда ей идти.
Она покорно встала, всё с той же натянутой "уверенностью", и последовала за ним.
Они вернулись в его ряд, и она опустилась на колени у его ног — прямо перед ним.
Он задвинул её под стол, как дорогую собачку, и... поставил ноги ей на спину.
Туфли — чёрные, лакированные, тяжёлые. Прямо на живую плоть.
Она не шелохнулась. Ни звука. Ни взгляда. Только сгорбленная спина и руки, сложенные, как у мебельной скульптуры.
— Какого... — вырвалось у меня. Я шептала, но голос звучал, будто гремит внутри черепа.
Рядом Рики чуть склонился и положил руку мне на бедро — тяжёлую, холодную, с коротким, сильным сжатием.
— А ты что хотела увидеть? — прошептал он, не глядя. — За такие деньги она уже должна ,по самые гланды брать.
Я отвернулась. Грудная клетка сдавилась, будто воздух стал тяжёлым, как свинец.
— Это безумие...
— Это рынок. Самый честный из всех.
И я поняла — он действительно так думает.
На сцене снова загорелся свет. Громко зазвучала низкая инструментальная мелодия — тяжёлые, чувственные аккорды, похожие на заглушенный пульс.
Из-за занавеса вышла вторая девушка.
На ней почти ничего не было — только чёрное тонкое боди, обнажающее больше, чем прикрывающее, и широкий кожаный ошейник с металлическим кольцом. За ошейник вела её тонкая серебряная цепочка, которую она держала сама. Голова была высоко поднята, губы накрашены ярко-красным, а взгляд — прямой, вызывающе пустой.
Она вышла как актриса в театре бессмысленного насилия, с идеальной осанкой и точными шагами.
Сцена стала тронным залом власти — и она, не мигая, остановилась в самом центре, опускаясь на колени.
— И наш следующий лот, дамы и господа, — "послушная душа"! — провозгласил ведущий с прежним мерзким блеском в голосе.
— Девушка, знающая своё место. Молчаливая. Обученная. Без слов понимает, что от неё хотят. Начальная ставка — двадцать тысяч долларов.
Я замерла.
Голова гудела.
Слова звучали как приговор.
Она выглядела почти красиво — как идеальный образ извращённой системы, где боль — это искусство, а молчание — валюта.
— Знаешь, почему она носит ошейник? — снова наклонился ко мне Рики, его голос касался уха ледяным шепотом.
— Потому что кто-то уже учил её быть вещью. И теперь она готова. Для любого. Без правил.
— Замолчи. — выдохнула я. Сердце колотилось в груди, будто сбилось с ритма.
— Ты думаешь, ты выше? Ты думаешь, у тебя есть иммунитет? — он усмехнулся. — Это просто вопрос цены. Всё остальное — иллюзия.
На сцене поднялась первая табличка. Потом вторая. Потом третья.
— Тридцать!
— Сорок!
— Сорок пять!
Я закрыла глаза. Хотелось встать. Закричать. Или исчезнуть.
Но тело не слушалось.
Я сидела. И смотрела. Как мир, в который меня бросили, торгуется плотью под хрустальные люстры.
— Пятьдесят! — крикнул кто-то с заднего ряда.
— Мне её жалко, — вырвалось у меня почти бессознательно.
Рики усмехнулся. Медленно, холодно, как будто ждал этой фразы. Он даже не повернулся — просто поднял табличку с номером, легко, как будто заказывает десерт.
— Сто.
Я обернулась на него, не веря в услышанное.
— Какого чёрта ты творишь?!
Он, не глядя, откинулся назад и поправил манжету.
— Ты же её жалеешь. Вот. Это мой тебе подарок на свадьбу. Можешь выгуливать её на поводке, если так сильно болит душа.
— Ты издеваешься?!
Он повернулся ко мне, лицо стало серьёзным, голос ровным, почти ленивым:
— Ты ещё не поняла, где мы? Это не шутка. Это не спектакль. Это наш мир, Лада. Здесь не плачут. Здесь платят.
— Сто тысяч один... сто тысяч два... сто тысяч три... продано! — раздался голос ведущего, и молоточек ударил по дереву.
В зале зааплодировали. Кто-то зашипел от зависти.
А девушка на сцене всё ещё стояла на коленях. Только теперь — с ошейником и с моим именем в документах.
— Отнесите к столику "Нишимура", — бодро добавил ведущий. — Поздравляем с покупкой!
Я сидела, не в силах пошевелиться.
А Рики, не глядя на сцену, достал из внутреннего кармана телефон и набрал что-то. Спокойный, словно только что купил ещё одну бутылку вина в коллекцию.
— Ты подарил мне человека.
Я едва выговорила это.
— Нет.
Он взглянул на меня.
— Я подарил тебе правду. Свою. И теперь она тоже твоя. Привыкай.
Девушка, опустив голову, подошла к Рики и встала на колени у его ног. Всё её тело дрожало, но движения были выученными. Автоматическими. Как у дрессированного животного, который знает: малейшая ошибка — и будет больно.
Рики даже не посмотрел на неё.
Он кивнул в мою сторону и лениво махнул рукой:
— Вот твоя госпожа. Перед ней теперь ползи.
И она, не задавая вопросов, поползла ко мне, на четвереньках, не скрывая наготы. Грудь едва прикрыта — жалкий кусок ткани держался на прозрачных лямках. Она двигалась смиренно, почти не дыша, а в её глазах было что-то такое, что разрывает изнутри. Покорность, от которой не хочется власти, а только — спрятаться под землю.
Она остановилась у моих ног и подняла глаза.
— В какую позу мне встать, госпожа?..
Я едва могла дышать. Горло сжалось, как будто внутрь вдавили железный обруч.
Я хотела отвернуться. Уйти. Но она смотрела не как товар, а как человек, который давно забыл, как это — быть свободным.
— У тебя есть запасная одежда? — выдохнула я.
Она кивнула.
— Да. В комнате за сценой. В шкафу у служебного выхода. Но... меня не выпустят. Без хозяина. Из зала.
Рики усмехнулся, не поднимая глаз от телефона.
— Да-да. Тут всё строго. Собачки без поводка — вне закона.
Я резко встала.
— Значит, я тебя выведу.
Рики приподнял бровь, но не стал препятствовать.
Девушка всё ещё стояла на коленях, не вставая без разрешения.
— Встань. И иди за мной.
Она поднялась медленно, будто боялась, что за каждое движение получит удар.
Я видела: в её плечах нет ни силы, ни воли. Только выученное «да».
Только инструкция, как выжить среди тех, кто платит за то, чтобы ты молчала.
— Рики... умоляю, дай мне пропуск, — тихо прошептала я, наклонившись к нему ближе. Он продолжал листать экран телефона, будто не слышал. Но слышал — я это точно знала.
— Рики! — голос дрогнул.
— Нет, — холодно отрезал он. Без эмоций. Почти лениво, будто отказ — это не жест, а просто реакция мышц.
Я сглотнула, сдерживая злость.
— Я молю тебя, дай пропуск. Я хочу... в туалет.
Он наконец оторвался от телефона, повернул голову и тихо, почти с насмешкой, проговорил:
— М-м... сексуальные подробности. Только молить будешь — ночью. Сейчас потерпи.
Я почувствовала, как скулы сводит от напряжения. Сердце колотилось, а дыхание сбилось.
— Рики... сложно быть просто человеком?
Он усмехнулся.
— Чу-у-уть. Но иногда можно сыграть.
Засунул руку во внутренний карман пиджака и бросил мне пропуск, как кость собаке.
— Держи.
Я поднялась с места, крепче сжав в ладони карточку, и повернулась, чтобы уйти, за что получила удар по заднице. Черт его побрал, на хлопок обернулись несколько человек.
— Лада.
Я обернулась через плечо. Он посмотрел на меня с тем самым лёд-под-лакомой-глазурью во взгляде и тихо, почти доброжелательно добавил:
— Улыбнись. Тут на тебя смотрят.
Я поймала десятки взглядов — чужие, настороженные, любопытные. И действительно... улыбнулась. Не потому что хотела — а потому что иначе было нельзя.
Через несколько минут я вернулась в зал, держа за руку уже переодетую девушку. На ней был простой, но изящный чёрный костюм — строгий жакет и юбка чуть выше колена. Волосы аккуратно собраны в низкий хвост, а на лице почти не было макияжа — лишь лёгкий прозрачный тон, подчёркивающий естественную красоту.
Мы шагали по коридору в сторону зала, где все гости с интересом и легким удивлением провожали нас взглядами. Девушка казалась напряжённой, каждый её шаг был осторожен, словно она всё ещё боялась сделать ошибку.
Я наклонилась к ней и тихо спросила:
— Почему тебя переодели именно так?
Она взглянула на меня с лёгкой грустью и усталостью:
— Здесь подбирают лучших девушек со всего мира. Но это не совсем то, что думают все.
— Как это? — спросила я, не понимая.
— Плата за аукцион — всего на две недели. Это аренда тела и образа. Но секс с нами запрещён.
— Значит... люди платят огромные деньги, чтобы мы были мебелью? Или просто раздетыми слугами? — прошептала я, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается от ужаса.
— Именно. Мы — товар на показ. Красивые вещи для развлечения, но никакой близости. Просто присутствие.
Я смотрела на неё и понимала, что в этом мире власть не только в деньгах, но и в умении превратить человека в безвольный объект.
Тишина зала вокруг казалась ещё более удушающей.
— Как тебя зовут? — спросила я, когда мы заняли свои места в зале.
Она повернулась ко мне с мягкой, почти детской улыбкой.
— Вио. Моё полное имя — Виолени Жю Тюхте. Франция.
Звучало будто из далёкой, красивой сказки. Хотя вся её история — не сказка, а хрупкая трагедия, завёрнутая в дорогую упаковку.
— Почему ты пошла... в эскорт? — голос дрогнул, я не знала, имею ли право спрашивать.
Она пожала плечами, глядя куда-то в бок, словно давно смирилась:
— Нравится своё тело... когда оно голое. Я не стесняюсь. Но я не люблю прислуживать.
Она на мгновение закусила губу.
— А уходить уже поздно. Никто не возьмёт на нормальную работу девушку, что работала в эскорте. Особенно в Корее. Даже если ты просто "мебель", клеймо — остаётся.
Я смотрела на неё в молчании. Такая откровенность — она бьёт куда сильнее, чем слёзы.
— Я могу тебе... дать свободу.
Слова сами вырвались.
— Не на две недели. Навсегда.
Вио замерла, а потом медленно, с надеждой в голосе:
— Серьёзно?..
— Да. Я не знаю, зачем этот урод тебя купил. Но он подарил тебя мне — и я решаю.
— Я не урод. — холодно пробормотал Рики с соседнего стула, не отрываясь от бокала.
— Всё равно. — парировала я, даже не глядя на него.
Вио кивнула, глаза её блестели.
— Спасибо вам... но придётся подписать бумаги у ведущего. Он раздаст их в конце аукциона, чтобы формально закрепить передачу.
Я нахмурилась.
— А раньше никак? Я не хочу сидеть здесь до конца.
Она тихо покачала головой:
— Если встанете и уйдёте, вы потеряете право распоряжаться лотом. По их правилам — только после финального удара молотка. Только тогда передают "актив".
— Актив... — повторила я шёпотом, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Людей называют активами. Господи...
Я просидела ещё два часа, уткнувшись лицом в грудь Рики.
Не потому что хотела.
Не потому что была обязана изображать образ примерной жены.
Просто... я больше не могла смотреть.
Не могла больше смотреть на тела девушек, покрытых блёстками, приклеенными улыбками и лакированными ошейниками.
На то, как мужчины — в дорогих костюмах, с кольцами на пальцах и швейцарскими часами на запястьях — с откровенным равнодушием раздавали команды, будто управляли персоналом в отеле, а не судьбами живых людей.
Они смеялись.
Они ели изысканные блюда, тостовали шампанским за успехи в бизнесе, и тут же, не моргнув, сажали девушек себе на колени, укладывали их у ног, водили пальцами по их губам, как по хрустальным бокалам.
Жёны сидели рядом. Красивые, молчаливые, ухоженные. Они знали правила. Смотрели сквозь.
Здесь так было принято.
Этот богатый мир — гладкий, как мрамор. Холодный, как кристалл. И извращённый до тошноты.
Он пах дорогим парфюмом, но в его основе воняла гниль — власть, купленная за боль, за красоту, за подчинение.
Здесь тела продавались не для секса —
а для статуса. Для власти. Для ощущения, что ты — над.
Я не замечала, как обвилась рукой вокруг Рики.
Я не думала об этом. Просто мне нужно было опереться хоть на что-то, чтобы не упасть. Пусть даже на него.
Он мягко, почти машинально провёл рукой по моей спине — так же, как ласкают новую кожаную сумку. Привычно. Без души.
А на сцену уже вышел следующий лот —
девушка с идеально выбритой головой и глазами, из которых давно ушёл свет.
— Я хочу домой... — прошептала я, не открывая глаз.
Он почувствовал, как я напряглась. Может быть, из-за очередного лота, ползущего на каблуках, пока кто-то, смеясь, ставил на неё цену как на винтажную вазу. А может, потому что я больше не дышала — просто смотрела в одну точку, будто хотела испариться.
Рики вдруг плотно прижал меня к себе, так, что моё лицо вжалось в его грудь. Его рука скользнула по моей талии — не мягко, не нежно, а как будто он напоминал: ты моя вещь тоже.
Он наклонился к самому уху, и его голос раздался низким, вкрадчивым, обволакивающим, с этим своим дьявольски сексуальным тоном, от которого у других текли слёзы или... похотливый трепет.
— Не нравится представление? — прошептал он, будто соблазнял, хотя знал, что внутри меня всё переворачивается.
— Нет. И никогда не понравится, — прошептала я в ответ, даже не поднимая головы. Голос был глухой, но твёрдый. Настоящий. Из усталости. Из отвращения. Из сопротивления.
Он замер на секунду. А потом усмехнулся. Не вслух — губами. Только дыхание дрогнуло.
— Жаль... — сказал он почти шёпотом, едва касаясь моих волос. — Ты была бы идеальной.
А потом снова повернулся к сцене. Будто ничего не произошло. Будто я снова стала фоном к его миру.
— Я тут подумал... — проговорил он лениво, будто между прочим, но в его голосе уже звенело напряжение.
— Если ты скучаешь, Лада... — он повернул ко мне голову, его глаза блестели опасно, как у хищника перед броском. — То и тебя можно на сцену выдвинуть. Ведь так?
Я вскинула на него взгляд. На долю секунды он показался мне безумцем. Или... кем-то хуже.
— Что? — прошептала я, не веря своим ушам.
— Ну а что? — продолжал он, всё так же мягко, даже с насмешкой. — Ты красивая. Вон сколько мужчин смотрят. Да и ты у меня не дешевая. Поди, изысканный вкус. Почему бы не показать товар лицом?
— Я — не товар. — глухо ответила я.
Он усмехнулся, и усмешка вышла ледяной.
— Нет? Тогда напомни мне... кто из нас двоих подписал контракт, по которому ты сидишь рядом со мной, в белье, которое купил я, с документами, где твоё тело — вложение?
Я стиснула зубы. Дыхание стало резким. Слишком много. Слишком быстро.
Всё внутри будто сорвалось с цепи.
— Если ты осмелишься... — начала я, но голос дрогнул.
Он спокойно поднял бокал шампанского и посмотрел сквозь меня.
— Тише, Лада. Мы всё ещё в зале. Улыбнись. А то подумают, что я тебя бью.
А в этот момент на сцену уже поднималась новая девушка — в блестящем серебре, с искусственной улыбкой и глазами, в которых давно не осталось ничего, кроме пустоты.
Я сидела. В платье, купленном не мной. В зале, где всё было чужим. С телом, которое по чьим-то документам принадлежало не мне.
Мы просидели там ещё около двух часов. Я не выдержала и, склонившись к Рики, прошептала едва слышно:
— Если не хочешь, чтобы здесь оказалась лужа, отпусти меня. Я вернусь через пять минут.
— Через пять минут аукцион закончится, — заметил он холодно.
— Тем более. Подтвердишь свою ставку — и я выйду.
Он посмотрел на меня, словно решал: стерпеть моё отсутствие или держать до последнего. Но всё-таки кивнул:
— Не задерживайся.
Я улыбнулась — вежливо, почти благодарно, — и, наконец, смогла спокойно подняться и направиться к туалету. Хоть бы немного тишины.
Из минусов — он оказался смешанным, для обоих полов. Но сейчас меня это волновало меньше всего.
Честно говоря, мне не так уж и хотелось в туалет. Я просто... устала. Устала смотреть на эту порнографию, где обнажённые тела были товаром, а желания — разменной монетой. Устала от этой глади, где всё сияло — даже разврат.
Ночью я слышу стоны и смех за стенкой, днём — вижу отголоски в каждом взгляде. А здесь — предлагают поучаствовать. Лично. Как будто я часть этого мира.
Не то чтобы я хотела...
Когда я достала из сумочки недорогую помаду, дрожащими пальцами чуть-чуть провела по пересохшим, искусанным от нервов губам. Простое движение — а внутри будто стало спокойнее. Я вдохнула глубже, посмотрела на своё отражение в зеркале — всё ещё живая, всё ещё не сломалась.
Выходя из туалета, я сразу заметила его. Милан.
Он стоял в полумраке холла, облокотившись на мраморную колонну, и — как будто специально — улыбнулся мне медленно, будто с подтекстом. Его взгляд был мягким, чуть ленивым. Уверенный, как у человека, который привык получать всё, что пожелает. Не спеша, он начал приближаться ко мне, и в нём не было ни тени спешки — только безупречная осанка, приглушённый аромат дорогого парфюма и этот взгляд, читающий насквозь.
Если бы все мужчины были, как Милан... — пронеслось в голове. Красив, безупречно ухожен, богат, вежлив. Из тех, кто протянет руку и откроет перед тобой дверь, а не бросит взглядом, словно на собственность.
Но стоило вспомнить, где мы находимся, как внутри что-то защемило. Он ведь пришёл сюда сам. Добровольно. Как и Рики. А значит — и в нём что-то есть от них.
Я не могла быть уверена, что он не из тех, кто ставит девушек на колени, называя это «искусством». Просто, возможно, он делает это... красивее.
— Тебе уже легче? — спросил он, приблизившись вплотную.
И в его голосе звучало сочувствие. Или игра. Я пока не могла понять.
—Я... да... да. Всё отлично, — выдавила я с неуверенной улыбкой, сжав пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.
Милан чуть склонил голову, изучая меня, его глаза, такие тёплые минуту назад, вдруг стали внимательнее, будто сканировали моё лицо на признаки лжи.
—Рики кричал? — произнёс он спокойно, но в голосе зазвенела настороженность.
—Что? — Я удивилась слишком резко. — Он... он... нет. Я просто... случайно уронила вазу. Там стекло.
Милан чуть нахмурился. Его взгляд стал твёрже, как будто он услышал не то, что хотел.
—Зачем ты его защищаешь? — тихо, почти устало спросил он.
Я отвела глаза в сторону, будто там на мраморной стене могла быть подсказка, как вывернуться. Но ответа не было.
—Он мой муж, — прошептала я, чувствуя, как слова отдают горечью на языке. Словно это «муж» был не человеком, а приговором.
—Давай будем честны. Это же контракт? Верно?
Мгновенно, рефлекторно, в голове пронёсся пункт 1.06: о неразглашении содержания соглашения третьим лицам, за исключением доверенных представителей семьи Нишимура. Я выпрямилась и, собрав всё спокойствие в голосе, чётко произнесла:
—Нет. У нас всё по-настоящему.
Милан молчал. Его лицо как будто потускнело, глаза потеряли прежнее тепло. Он сделал шаг назад, словно что-то понял — или что-то потерял.
—Вот как... — его голос стал тихим, почти грустным. — Понимаю. Просто... мои люди кое-что нашли. Я... покопался в некоторых документах.
Я напряглась, сердце пропустило удар.
—Документах?
—Да, — он говорил мягко, но в его голосе звучало железо. — Ты ведь Романова, да? А отец твой — Чхве?
—Верно, — выдохнула я, чувствуя, как что-то холодное поднимается в груди.
—На вас висят долги. Почти семь миллиардов вон. Точнее, на твоего отца... Лада. Или всё-таки Мия? Как правильно?
Моё имя прозвучало как выстрел. Я осеклась, сердце застучало громче, чем нужно. Ноги стали ватными, я на секунду схватилась за стену, чтобы не покачнуться.
—Откуда ты... — выдохнула я, но не закончила.