Экзамен
Утро экзамена выдалось морозным. Феликс проснулся в шесть утра, хотя мог бы поспать подольше — его очередь играть была только в одиннадцать. Но сон не шел. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове ноты. Бах. Моцарт. Шопен. Рахманинов. Современное. Пять произведений, которые он долбил три недели как проклятый. Пять произведений, которые должны были решить его судьбу.
Рядом заворочался Джисон.
— Ты чего не спишь? — сонно пробурчал он, не открывая глаз.
— Не могу.
— Считать попробуй.
— Я ноты считаю всю ночь. Уже до Рахманинова дошел.
Джисон приподнялся на локте и посмотрел на друга. Даже в темноте было видно, что Феликс бледный, а веснушки на его лице выступили так ярко, будто их нарисовали фломастером.
— Слушай, — сказал Джисон. — Ты три недели вкалывал как лошадь. Ты каждое произведение по сто раз сыграл. Ты готов. Даже Минхо сказал, что у тебя есть шанс. А Минхо просто так не хвалит.
— Минхо меня не хвалил. Он сказал «неплохо для вокалиста».
— Для него это комплимент высшей пробы, — Джисон зевнул и упал обратно на подушку. — Давай еще поспим. У меня экзамен по вокалу только завтра, я имею право.
— Ты имеешь право, — вздохнул Феликс. — А я пойду умываться.
Он встал и поплелся в ванную. Холодная вода немного привела в чувство, но сердце все равно колотилось где-то в горле. Феликс посмотрел на себя в зеркало: бледный, взлохмаченный, веснушчатый. «Идеальный слух», — вспомнились ему слова Хёнджина. — «И дыхание говно». Сегодня дыхание не должно подвести.
---
В консерваторию они пришли за час до начала. Фойе было забито студентами — кто-то сидел с нотами, кто-то ходил из угла в угол, бормоча себе под нос, кто-то просто стоял у стенки с отсутствующим взглядом. Атмосфера была такая, что хоть топор вешай.
— Ненавижу экзамены, — простонал Джисон, оглядывая толпу. — Всегда одно и то же: все трясутся, никто не верит в себя, а потом кто-то обосрется, кто-то сыграет гениально, а остальные просто выживут.
— Ты как всегда оптимистичен, — хмыкнул Феликс.
— Я реалист.
Они встали в стороне, у большого окна. Феликс сжимал в руках нотную папку так, будто это была последняя ценность в мире. Пальцы дрожали.
— Смотри, — Джисон толкнул его локтем и кивнул в сторону дверей, ведущих в экзаменационный зал. — Вон комиссия пришла. Пятеро монстров.
Феликс посмотрел. Мимо них прошли пять человек в мантиях — важные, неприступные, с лицами, не выражающими ничего, кроме профессионального скептицизма. У Феликса внутри все оборвалось.
— Красиво горит, — выдохнул он.
— Не горит, — отрезал Джисон. — Ты готов. Ты три недели долбил этот рояль как проклятый. Ты сыграешь.
— А если нет?
— Если нет — я лично убью Хёнджина за то, что он тебя заставил. А потом воскрешу и убью снова.
Феликс слабо улыбнулся. Джисон умел поднять настроение даже в такой день. Но улыбка тут же сползла с лица, когда из-за угла появился Хёнджин.
Он шел медленно, спокойно, как будто на прогулке. В руках — ничего. Ни нот, ни папки. Только он сам — высокий, черноволосый, в черном пальто. Красивый до невозможности. Он остановился напротив Феликса, окинул его взглядом и коротко сказал:
— Иди сюда.
Феликс подошел. Хёнджин развернул его спиной к себе и начал массировать плечи. Пальцы у него были сильные, но сейчас они работали мягко, разминая закаменевшие мышцы.
— Руки зажаты, — констатировал Хёнджин. — Плечи каменные. Ты что, всю ночь не спал?
— Спал.
— Врешь.
— Немного.
— Сколько?
— Часа два.
Хёнджин вздохнул, но ничего не сказал. Продолжал массаж. Голос его, когда он заговорил снова, был тихим — так тихо, что слышал только Феликс:
— Сейчас зайдешь. Сядешь за рояль. Забудешь, что там кто-то есть. Будешь играть только для себя. И для меня. Я буду в последнем ряду. Если что-то пойдет не так — смотри на меня. Договорились?
— Договорились.
Хёнджин развернул его к себе, заглянул в глаза. В его взгляде не было холода — только уверенность и что-то очень теплое, почти нежное.
— Ты готов. Я знаю. Иди.
Он легонько подтолкнул Феликса в спину. Феликс сделал несколько шагов к дверям, потом обернулся.
— А ты придешь?
Хёнджин усмехнулся — той редкой усмешкой, которую Феликс видел всего несколько раз.
— Я же сказал — в последнем ряду.
---
Экзаменационный зал был огромным. Высокие потолки, тяжелые портьеры на окнах, в центре — черный рояль, сверкающий лаком. Феликс шел к нему как на эшафот. Каждый шаг отдавался в ушах гулким стуком сердца.
За длинным столом сидела комиссия. Пятеро человек в мантиях смотрели на него как на подопытного кролика. Председатель — пожилой мужчина с седой бородой — кивнул на рояль.
Феликс сел. Положил руки на клавиши. Пальцы дрожали.
Тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене. Феликс поднял глаза и поискал взглядом последний ряд. В тени, у самой стены, сидел Хёнджин. Рядом с ним — Минхо. А сбоку, на самом краю, пристроился Джисон, хотя студентов в зал не пускали — видимо, Минхо его провел.
Председатель комиссии заговорил сухим, официальным голосом:
— Ли Феликс. Программа: Бах — двухголосная инвенция до мажор, Моцарт — соната до мажор, первая часть, Шопен — фантазия-экспромт, Рахманинов — этюд-картина, и современное произведение. Можете начинать.
Феликс снова посмотрел на клавиши. Пальцы дрожали. Вдох. Выдох. Он поднял глаза и встретился взглядом с Хёнджином. Тот чуть заметно кивнул.
Феликс начал играть.
Бах. Инвенция до мажор. Чисто, ровно, пальцы слушались. Голова чуть покачивалась в такт. Он не думал о комиссии, не думал о зале — только о музыке. Закончил. Комиссия молча кивнула.
Моцарт. Соната до мажор. Быстрая часть. Пальцы летали по клавишам, ни одной ошибки. Феликс чувствовал, как уходит страх. Оставалась только музыка.
Шопен. Фантазия-экспромт. Феликс закрыл глаза на секунду — и вспомнил тот вечер, когда играл это Хёнджину в первый раз. Вспомнил его лицо, его поцелуй, его шепот: «Я горжусь тобой». Открыл глаза и заиграл.
Быстрые пассажи рассыпались водопадом. Левая рука скакала по басам, правая выписывала немыслимые узоры, педаль добавляла глубины. В зале стояла тишина — даже комиссия перестала записывать, просто слушали. Феликс не видел их, не видел ничего — только клавиши и музыку.
Рахманинов. Этюд-картина. Тягучий, русский, сложный. Феликс вложил в него всю душу, всю боль последних недель, всю радость от того, что Хёнджин был рядом. Последний аккорд затих, и на секунду показалось, что в зале никто не дышит.
Современное произведение. Короткая пьеса корейского композитора. Феликс играл ее легко, почти танцуя пальцами по клавишам. Это было самое простое из всей программы, и он позволил себе расслабиться.
Тишина. Феликс убрал руки с клавиш и замер. Слышно было только его дыхание.
Председатель комиссии молчал долго. Потом сказал:
— Ли Феликс, вы свободны. Результаты объявят завтра.
Феликс встал, поклонился и пошел к выходу. Ноги были ватные, в ушах звенело. В последнем ряду он увидел Хёнджина — тот смотрел на него, и в его глазах была гордость. Настоящая, неподдельная гордость.
---
В коридоре Феликс прислонился к стене и закрыл глаза. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. Рядом тут же материализовался Джисон.
— Ну?! Как? Что они сказали?
— Ничего. Завтра скажут.
— А ты сам как?
— Не знаю. Кажется, нормально.
— Кажется?! — Джисон всплеснул руками. — Ты им Шопена так вдул, что у меня мурашки до сих пор! Я снаружи под дверью стоял, все слышал! Это пиздец как круто было!
Феликс слабо улыбнулся. Из дверей вышел Хёнджин. Подошел, остановился рядом. Посмотрел на Феликса долгим взглядом и тихо сказал:
— Молодец.
— Правда?
— Я не вру.
Короткое молчание. Хёнджин протянул руку и поправил ему воротник. Жест был интимным, почти незаметным для посторонних, но Феликс почувствовал тепло его пальцев даже через ткань.
— Идем, — сказал Хёнджин. — Отдохнешь.
Они ушли вместе, оставив Джисона в коридоре. Тот смотрел им вслед и улыбался.
---
Вечером они сидели в аудитории номер семь. Феликс за роялем, перебирал клавиши — просто так, без цели. Хёнджин стоял у окна, смотрел на снег. За окном кружили снежинки, в аудитории было тепло и тихо.
— Я так и не спросил тебя, — вдруг сказал Феликс.
— О чем?
— Почему ты решил учить меня играть? Ну, тогда, в самом начале. Я же вокалист. Ты мог просто пройти мимо.
Хёнджин молчал долго. Потом повернулся и посмотрел на него.
— Помнишь тот день, когда я впервые тебя услышал? Ты напевал «Лунную» в коридоре.
— Помню. Ты сказал, что у меня идеальный слух, но дыхание говно.
Хёнджин усмехнулся.
— Грубо, но по делу. Я тогда шел в аудиторию и услышал этот голос. Остановился. Не мог понять, кто поет. А потом увидел тебя. Ты стоял у окна, свет падал на волосы, на веснушки... и ты пел. Не для кого-то. Просто потому что не мог не петь.
Феликс молчал, слушая.
— И я понял, что пропал, — продолжил Хёнджин. — Что хочу слышать этот голос каждый день. Что хочу, чтобы ты пел для меня. Но потом подумал: голос — это хорошо, но без инструментальной базы ты никогда не станешь настоящим музыкантом. И решил, что буду учить тебя играть. Даже если ты ненавидишь меня за это.
— Я не ненавидел, — тихо сказал Феликс. — Бесило — да. Но не ненавидел.
— Знаю. Иначе бы не пришел снова.
Феликс встал, подошел к нему. Встал рядом, тоже глядя в окно на падающий снег.
— А сейчас? — спросил он. — Что ты чувствуешь сейчас?
Хёнджин повернулся к нему, взял его лицо в ладони. Посмотрел долго, внимательно, будто видел впервые.
— Сейчас я чувствую, что не ошибся, — сказал он. — Ты сыграл сегодня так, что комиссия онемела. Ты вырос. Ты стал тем, кем я хотел тебя видеть. И я горжусь тобой. Не как учитель. Как человек, который тебя любит.
Феликс почувствовал, как к глазам подступают слезы.
— Спасибо, — прошептал он. — За все.
Хёнджин наклонился и поцеловал его. Нежно, долго, так, что мир перестал существовать. Только снег за окном, только тишина, только двое.
---
Поздно ночью Феликс вернулся в общагу. Джисон не спал — сидел на кровати с телефоном.
— Ну чего? — спросил он. — Нацеловались?
— Заткнись.
— Ладно, не буду. Но ты это... поздравляю. Ты реально крутой.
Феликс улыбнулся и рухнул на кровать.
— Спасибо, Джисон. Ты тоже.
— Я знаю.
Они помолчали. Потом Джисон сказал:
— Завтра результаты. Страшно?
— Страшно.
— А если пять?
— Если пять — я лично куплю торт и съем его перед Хёнджином.
— А ему?
— А ему дам кусочек. Он заслужил.
Джисон засмеялся и выключил свет.
— Спокойной ночи, Феликс.
— Спокойной ночи.
Феликс закрыл глаза. В голове все еще звучал Шопен. И голос Хёнджина: «Я горжусь тобой».
Он улыбнулся и провалился в сон. Без сновидений. Спокойный, как никогда.
*****
простите что долго меня не было.. идеи пропали.. я хз что дальше делать.. но думаю с 8 главы у меня начнутся романы..))