Кошка и мышка (Минсоны)
я устала от Хенликсов.. давайте
Минсонов..?
***
Аудитория вокала на четвертом этаже всегда казалась Джисону немного жутковатой по вечерам. Большое зеркало во всю стену отражало тусклый свет настольной лампы, создавая странные тени. Пианино в углу поскрипывало от перепадов температуры. И посреди всего этого сидел Минхо — расслабленный, опасный, с кошачьим прищуром и вечной усмешкой на губах.
Джисон стоял у зеркала и делал дыхательные упражнения, хотя на самом деле просто пытался успокоить сердце. Оно колотилось как бешеное каждый раз, когда Минхо оказывался рядом.
— Еще раз, — раздался голос за спиной. — Только без соплей.
Джисон обернулся.
— Я не пою сопли. Я пою с чувством.
— Чувство у тебя одно — паника. Давай, начинай.
Джисон вздохнул, сделал глубокий вдох и запел. Ария Пуччини лилась тяжело, требовала полной отдачи. Он старался вложить в нее все, что чувствовал — а чувствовал он много. Слишком много для простого вечернего урока.
Минхо слушал, не двигаясь. Сидел за пианино, прикрыв глаза, длинные пальцы замерли над клавишами. Он напоминал статую — красивую, опасную, недоступную.
Ария закончилась. Тишина повисла в воздухе, густая, как патока.
Минхо открыл глаза.
— Ну, хотя бы не позорно.
— Это комплимент?
— Это констатация факта. Садись.
Джисон послушно сел на стул рядом с пианино. Минхо повернулся к нему. Между ними было меньше метра, но это расстояние казалось Джисону бесконечным.
— У тебя проблемы с дыханием на длинных фразах, — сказал Минхо. — Ты добираешь воздух там, где нельзя. Это слышно.
— Я стараюсь.
— Мало стараться. Надо чувствовать. Ты когда бегаешь, ты думаешь о дыхании?
— Я не бегаю.
— Зря. Начни. Это поможет.
Джисон смотрел на него. Минхо сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, но в глазах застыла привычная настороженность. Он всегда был таким — вроде рядом, а вроде готов исчезнуть в любую секунду. Как кошка, которая позволяет себя гладить, но в любой момент может выпустить когти.
— Можно тебя спросить? — нарушил тишину Джисон.
— Можно.
— Почему ты такой колючий?
Минхо усмехнулся.
— Колючий?
— Ну да. Ты как еж. Или как кот, который не знает, хотят его погладить или ударить.
Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? Интерес? Он отвернулся к пианино, провел пальцем по клавишам, извлекая тихий звук.
— Привычка, — сказал он наконец.
— От чего?
— От жизни.
Джисон не уходил. Он просто сидел и смотрел на профиль Минхо, освещенный лампой. Темные волосы падали на лоб, губы были плотно сжаты, но в уголках таилась какая-то странная усталость.
— А я могу тебя погладить? — вдруг спросил Джисон. — Или сразу ударишь?
Минхо медленно повернулся. Его глаза сузились, но в них не было злости — только изумление.
— Ты всегда такой смелый?
— Только с тобой. С остальными я трус.
— Глупо.
— Почему?
— Потому что я опаснее остальных.
Джисон сделал шаг ближе. Теперь между ними было совсем мало места.
— А мне кажется, ты просто пугаешь, чтобы не подходили. Чтобы не узнали, какой ты на самом деле.
— Какой же?
— Не знаю еще. Но хочу узнать.
Минхо смотрел на него в упор. Джисон видел, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки. Борьба с самим собой была написана на его лице.
— Поздно уже, — хрипло сказал Минхо. — Иди спать.
— Минхо...
— Иди, я сказал.
Голос прозвучал резко, но в нем не было приказа — скорее мольба. Джисон понял. Он встал, дошел до двери и на пороге обернулся.
— Спокойной ночи. И... я не боюсь тебя. Ни капли.
Дверь закрылась. Минхо остался один. Он сидел неподвижно, глядя в пустоту, а потом вдруг резко провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение.
Встал. Подошел к пианино. Сел. Пальцы сами легли на клавиши, и в тишине полилась музыка — тихая, грустная, почти беззвучная. Она говорила о том, что кто-то вдруг захотел узнать его настоящего. И о том, как это страшно.
---
Следующие несколько дней превратились для Джисона в пытку. Минхо избегал его. На общих занятиях смотрел сквозь, на индивидуальных был холоден и краток. Не задерживал после урока, не делал лишних замечаний. Будто между ними ничего и не было.
— Он просто боится, — сказал Феликс, когда Джисон в очередной раз пожаловался ему в столовой. — Хёнджин такой же был. Пока не треснуло.
— Я не могу треснуть, — простонал Джисон, утыкаясь лицом в тарелку с раменом. — Он мой учитель. Это вообще запрещено. И потом, он... он же Минхо. Он никого не подпускает.
— А ты подпусти.
— Как?
— Будь рядом. Постоянно. Пусть привыкнет. Пусть поймет, что ты не исчезнешь.
Джисон поднял голову и посмотрел на друга.
— Это сработало с Хёнджином?
— Видишь, мы до сих пор вместе.
— Ну вы особенные. Вы оба ненормальные.
— А вы с Минхо нормальные? — усмехнулся Феликс. — Он кот, ты хомяк. Идеальная пара.
— Я не хомяк!
— У тебя щеки пухлые.
— Это скулы!
— Ага. Конечно.
Джисон запустил в него салфеткой, но улыбнулся. Феликс умел поднять настроение.
---
В пятницу вечером Джисон пришел в аудиторию вокала без вызова. Просто пришел, сел на подоконник и стал ждать. Через полчаса появился Минхо — уставший, с нотной папкой в руках. Увидел Джисона и замер.
— Ты что здесь делаешь?
— Жду тебя.
— Зачем?
— Хочу петь.
Минхо смотрел на него долго. Потом прошел к пианино, бросил папку на крышку.
— У меня нет настроения заниматься.
— А я не заниматься. Я просто петь. Для тебя.
Минхо замер. Повернулся.
— Что?
— Ты слышал. Садись и слушай. Или уходи. Но я все равно буду петь.
Джисон спрыгнул с подоконника, встал посередине комнаты. Сделал глубокий вдох и запел. Не арию, не учебное произведение — простую корейскую песню, которую пела ему в детстве бабушка. Тихую, грустную, очень личную.
Минхо не ушел. Он стоял у пианино и слушал. Лицо его медленно менялось — уходила маска холода, появлялось что-то другое. Настоящее.
Джисон пел и смотрел на него. Пел о том, как трудно быть одному. О том, как хочется, чтобы кто-то был рядом. О том, как страшно любить.
Когда он закончил, в аудитории было тихо. Минхо молчал.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он наконец. Голос сел, звучал хрипло.
— Потому что люблю тебя, — просто ответил Джисон. — И устал ждать, пока ты перестанешь бояться.
Минхо шагнул к нему. Один шаг. Второй. Остановился в полуметре.
— Я правда опасен, — тихо сказал он. — Я не умею быть нежным. Я буду тебя мучить. Бесить. Доводить до слез.
— Знаю.
— И ты все равно?
— Все равно.
Минхо смотрел на него долго-долго. А потом сделал то, чего Джисон совсем не ожидал — улыбнулся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно улыбнулся — тепло, почти робко.
— Дурак ты, Хан Джисон.
— Знаю. Твой дурак.
— Мой, — эхом отозвался Минхо и шагнул вперед.
Он обнял его. Крепко, прижимая к себе, утыкаясь носом в пухлую щеку. Джисон замер, боясь дышать, а потом обнял в ответ.
— Я тоже тебя люблю, — прошептал Минхо куда-то в висок. — С первого дня, как ты влетел в аудиторию и рассыпал ноты. Идиот.
— Сам идиот.
— Согласен.
Они стояли посреди пустой аудитории, обнявшись. За окном падал снег — последний снег этой зимы. Где-то внизу играла музыка. А здесь, на четвертом этаже, кошка наконец перестала бояться и подпустила мышку.
— Минхо?
— М?
— А теперь что?
— Теперь? — Минхо отстранился, заглянул в глаза. — Теперь будем вместе. Я буду учить тебя петь. А ты будешь учить меня... быть человеком.
— Договорились.
Их поцелуй был неуклюжим — Минхо целовал впервые в жизни по-настоящему, Джисон дрожал от волнения. Но это был их поцелуй. Первый. И он значил все.
---
Поздно ночью они сидели на подоконнике, укрывшись одним пледом. Минхо курил в форточку — редкая привычка, о которой никто не знал. Джисон прижимался к его плечу и смотрел на звезды.
— Знаешь, о чем я думаю? — спросил Джисон.
— О чем?
— Что зима заканчивается. Скоро весна. Все расцветет.
— И мы?
— И мы, — Джисон поднял голову и улыбнулся. — Мы расцветем. Обязательно.
Минхо посмотрел на него. На пухлые щеки, на счастливые глаза, на улыбку, которая освещала все вокруг.
— Ты невозможный, — сказал он.
— Знаю.
— Иди сюда.
Он притянул его ближе и поцеловал снова. Нежно, долго, так, что время остановилось.
Весна начиналась. И все было хорошо.