10. Чужой взгляд
Весна медленно, но верно отвоёвывала у зимы московские улицы. Снег превратился в грязную кашу, а потом и вовсе сошёл, обнажив промокший асфальт и первые робкие ростки травы. В жизни Ксюши тоже наступила странная, непривычная весна. Без родительских криков, без школьных унижений. Теперь её мир был ограничен студией, школой и офисом, но внутри этих границ она впервые начала дышать полной грудью. Она даже позволила себе купить пару новых, недорогих, но модных вещей на свою «зарплату» — Иван платил ей вполне прилично за простую работу.
Однажды после уроков она задержалась в школе, чтобы обсудить с учительницей по литературе тему будущего сочинения. Из кабинета она вышла позже обычного и, проходя по пустеющему коридору, столкнулась с Сергеем, одноклассником. Сергей был не из тех, кто её травил, — тихий, умный парень, который всегда погружён в свои наушники и графический планшет. Он случайно уронил папку с чертежами, и Ксюша, не раздумывая, наклонилась, чтобы помочь собрать листы.
«Ой, спасибо, Ксюш, — смущённо улыбнулся он, называя её уменьшительным именем, которое раньше никто в школе не использовал. — Вечно я всё роняю».
«Ничего страшного,— ответила она, и сама удивилась, что улыбнулась в ответ. Она передала ему последний лист, и их пальцы на секунду соприкоснулись. — Красивые рисунки».
«Это эскизы для игры,— оживился Сергей. — Если хочешь, могу потом показать больше...»
В этот момент она почувствовала, как воздух вокруг стал тяжёлым и густым. Как будто давление упало перед грозой. Она медленно обернулась.
В дальнем конце коридора, у выхода, стоял Иван.
Он был в своём обычном чёрном — водолазка, кожаная куртка, плотные джинсы. Он стоял неподвижно, как изваяние, заложив руки в карманы. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица, но его поза, его сама неподвижность излучали такую концентрированную, ледяную мощь, что у Сергея слова застряли в горле. Парень инстинктивно отступил на шаг.
«Мне... надо идти, — пробормотал Сергей, хватая свою папку. — Увидимся, Ксюш». И он почти побежал в противоположную сторону, даже не оглядываясь.
Ксюша осталась одна посреди коридора, глядя на Ивана. Он медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными, но отдавались в её сердце тяжёлыми ударами. Он остановился перед ней, и теперь она видела его лицо. Оно было маской спокойствия, но в узких карих глазах бушевала буря. Глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ни капли привычного отстранённого безразличия.
«Кто это?» — его голос с хрипотцой прозвучал тихо, но в этой тишине он был громче крика.
«Одноклассник...Сергей. Мы просто... я помогала собрать бумаги».
«Одноклассник,— повторил он, и его взгляд скользнул в сторону, куда скрылся парень, потом вернулся к ней. Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Она почувствовала запах его кожи, парфюма, холодного металла. — Он тебе нравится?»
Вопрос был таким прямым, таким неожиданным и таким... не имеющим к нему никакого отношения, что Ксюша растерялась.
«Нет...Я его почти не знаю, мы просто разговаривали...»
«Разговаривали,— он произнёс это слово с какой-то странной, язвительной интонацией. — И он зовёт тебя «Ксюш». Мило».
Он поднял руку, и Ксюша невольно отпрянула, ожидая... она сама не знала, чего. Но он лишь провёл кончиками пальцев по её щеке, лёгкое, едва ощутимое прикосновение, которое, однако, обожгло, как раскалённое железо. Его пальцы были шершавыми, сильными.
«Ты улыбалась ему,— констатировал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, чего она раньше не слышала. Что-то глубокое, тёмное, неконтролируемое. Ревность. Голая, животная ревность. — Не улыбайся им».
Он отнял руку, словно и сам испугался своего импульса, резко развернулся. «Машина у выхода. Поехали».
Весь путь до офиса он молчал. Напряжение в салоне было таким плотным, что его можно было резать ножом. Ксюша сидела, прижавшись к дверце, боясь пошевелиться. Она украдкой смотрела на него. Его челюсти были сжаты, он нервно постукивал пальцами по рулю. Он не смотрел на неё ни разу.
В офисе он прошёл в свой кабинет, хлопнув дверью. Ксюша, дрожа, отправилась в свою комнатушку. Она не могла сосредоточиться. Перед глазами стоял его взгляд — тёмный, полный незнакомой, пожирающей эмоции. Он ревновал. Он, Иван Ржевский, которому, казалось бы, она не могла быть интересна даже как человек, ревновал её к случайному однокласснику. Это было невозможно. Это пугало до дрожи. Но где-то в самой глубине, под страхом, шевельнулось что-то тёплое, запретное, сладкое. Он видел в ней не просто актив, не просто долг. Он видел в ней... девушку. Женщину.
Через час Анна Витальевна зашла к ней. «Иван Олегович просил передать, что сегодня вы свободны. Можете идти домой. И... — она немного запнулась, что для неё было несвойственно, — и что завтра он за вами заедет, чтобы отвезти за покупками. Вам, видимо, нужно обновить гардероб».
Ксюша кивнула, не в силах вымолвить слово. Обновить гардероб. Код для «я не хочу, чтобы ты носила то, в чём ты улыбаешься другим парням». Или для «я хочу, чтобы ты носила то, что выберу я».
Весь вечер она провела в своей студии в смятении. Она боялась его реакции. Боялась этой новой, неконтролируемой стороны его. Но больше всего она боялась того, как её собственное сердце отозвалось на эту вспышку ревности. Оно не просто забилось от страха. Оно ёкнуло. Сжалось от чего-то острого и сладкого одновременно. Он заявил на неё права. И часть её, та самая, что годами жаждала хоть кому-то быть нужной, хоть кем-то быть замеченной, отозвалась на этот жест дикого, первобытного обладания.
А Иван в это время сидел в полумраке своего кабинета, до дна осушая бокал виски. Перед ним стоял отчёт о Сергее, принесённый за час. Чистая биография. Ничего угрожающего. Просто парень. Но этот парень коснулся её руки. Видел её улыбку. Называл её «Ксюш».
Он с силой поставил бокал, и хрусталь жалобно звякнул. Что с ним происходит? Он, который держал в страхе целые районы, который мог холодно отдать приказ об устранении, он — задрожал от вида того, как какой-то щуплый мальчишка помогает ей поднять бумаги? В груди бушевало что-то чужеродное, дикое, слепое. Это была не просто собственническая злость на то, что трогают его вещь. Нет. Это было что-то глубже. Ощущение, что кто-то может забрать у него... свет. Тот тихий, хрупкий свет, который она принесла в его тёмный, выжженный мир. Свет, которого он даже не осознавал, как жаждал, пока он не появился.
Он видел, как она отпрянула от его прикосновения. Видел страх в её глазах. И это пронзило его острее любой пули. Он напугал её. Ту, которую поклялся защищать.
Он закрыл глаза, с силой потёр переносицу. Разум твердил: остановись. Отпусти её. Она не для тебя. Ты уничтожишь её, как уничтожаешь всё, к чему прикасаешься. Но внутри поднимался новый голос, тихий, но неумолимый. Голос, который он не узнавал. Голос желания. Не просто обладания. Желания быть рядом. Чувствовать её тепло. Видеть, как эти зелёные глаза смотрят на него без страха. Как она улыбается... ему.
Он открыл глаза, и в них уже горела не ярость, а решимость. Тёмная, всепоглощающая. Он не мог отпустить. Не теперь. Не после того, как почувствовал эту боль. Эта боль была знаком. Знаком того, что она уже не просто долг. Она стала... необходимой.
Значит, так тому и быть. Он будет защищать её от всего мира. И от самого себя, если понадобится. Но она будет его. Только его. Он встал, подошёл к окну, глядя на огни города, который лежал у его ног. Завтра он купит ей новую одежду. Красивую. Дорогую. Ту, которая будет подчёркивать её хрупкую красоту, но при этом будет кричать всем остальным: «Смотрите, но не смейте прикасаться. Она — под защитой. Она — моя».
И он сам испугался силы этого «моя». Но испугаться — не значило отступить. Для Ивана Ржевского это означало только одно: идти вперёд и завоевать то, что он решил считать своим. Даже если это завоевание было тихим, даже если объект его желания даже не подозревал, что стал полем битвы в его душе.