12. Ночной звонок
Новые вещи висели в шкафу студии, как чужие, прекрасные призраки. Ксюша прикасалась к шёлку платьев, к мягкой коже сумки, и всё это казалось сном. Цепочка с крылом мотылька стала частью её тела — она не снимала её даже в душе, чувствуя холодок металла на коже как постоянное напоминание о нём. О его власти. О его... праве.
В школе её новое обличие вызвало волну шёпота, но ни один звук не долетел до неё в виде насмешки. Одноклассники смотрели на золотой блеск у её шеи, на дорогой крой пальто, и в их глазах читалось лишь почтительное отстранение. Сергей больше не пытался заговорить. Его метнувшийся в сторону взгляд при встрече говорил больше любых слов. Стены, возведённые Иваном, были незримы, но абсолютно прочны.
Однажды ночью Ксюша проснулась от звука дождя, стучащего по стеклу панорамного окна. Комната была погружена в полумрак, подсвеченный только огнями города внизу. Она лежала, прислушиваясь к шуму за окном, и вдруг её телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал. Необычный, настойчивый гудок. На экране горел не номер, а просто слово: «Иван».
Сердце ёкнуло. Он никогда не звонил ей. Тем более ночью. Она с дрожащими пальцами приняла вызов.
«Алло?» — её голос прозвучал сипло от сна.
В ответ секунду была только тишина,прерываемая его тяжёлым, неровным дыханием. Потом он произнёс, и его голос с хрипотцой был глухим, странным, будто через силу: «Ксюша...»
«Иван Олегович?Что случилось? Вам плохо?»
«Нет...— он сделал паузу, и ей почудился скрежет зубов. — Просто... говори со мной».
Это было так непохоже на него. В его голосе не было приказа, не было привычной стальной уверенности. Была боль. И усталость, которая пробивалась сквозь все барьеры.
«О чём?» — прошептала она, садясь на кровати.
«О чём угодно.Просто... чтобы слышать твой голос».
Она замолчала, сбитая с толку. Что она могла рассказать ему? Про школу? Про скучные задания по сканированию? Это было не то. Она глубоко вдохнула и начала говорить о первом, что пришло в голову — о книге, которую читала, о старом французском романе про любовь и потери. Она говорила тихо, несвязно, путаясь в сюжете, но говорила. А он молчал на другом конце, и только его дыхание свидетельствовало, что он слушает.
Через несколько минут он прервал её: «Ты дома? Всё в порядке? Никто не беспокоит?»
«Да,всё хорошо. Я одна. Тихо».
«Хорошо,— он выдохнул, и в выдохе этом была целая вселенная облегчения. — Не вешай трубку. Ложись спать. Я... я просто побуду на линии».
Это было безумием. Он, глава мафии, человек, чьё время стоило баснословных денег, сидел на другом конце провода, пока она засыпала? Но ослушаться она не могла. Она легла, положила телефон на подушку рядом с ухом.
«Вы... на работе?» — осторожно спросила она.
«Да,— коротко ответил он. — Была... сложная встреча».
Она поняла, что не нужно спрашивать детали. Сложная встреча в его мире могла означать что угодно — от переговоров под прицелом до кровавой разборки. Возможно, именно поэтому ему сейчас был нужен её голос — тихий, невинный, не принадлежащий тому миру.
«Я могу... я могу что-нибудь рассказать ещё?» — предложила она.
«Нет.Просто молчи. Дыши».
Она закрыла глаза, стараясь дышать ровно. В трубке было слышно его дыхание — тяжёлое, постепенно выравнивающееся. Иногда — отдалённые звуки: скрип кожаного кресла, звон стекла, будто он наливал что-то. Так прошло maybe полчаса. Она уже почти проваливалась в сон, когда его голос, теперь гораздо более собранный, снова прозвучал в тишине:
«Ксюша».
«Я здесь».
«Эта цепочка...ты её не снимала?»
«Нет».
«Хорошая девочка,— сказал он тихо, и в этих словах не было панибратства, а было что-то тёмное, одобрительное, от чего по её коже пробежали мурашки. — Спи. Я всё».
Она не помнила, когда уснула. Утром телефон был разряжен, но звонок всё ещё висел в активных — он не положил трубку. Или положил, но гораздо позже. Она посмотрела на экран: 6 часов утра. Разговор длился больше четырёх часов.
Весь день она ходила как в тумане. Этот ночной звонок перевернул всё. Он показал ей его уязвимость. Показал, что он может нуждаться в ней не как в сотруднике, а как... в тихой гавани. Это было страшнее любой демонстрации силы. Потому что сила могла быть отражена или пережита. А эта хрупкая, ночная связь, это доверие, брошенное ей как якорь в бурю его мира... оно обязывало. И делало её не просто собственностью, а чем-то более важным. Хранителем его тишины.
Она пришла в офис позже обычного, ещё не оправившись от ночного бдения. Анна Витальевна посмотрела на неё чуть дольше обычного, но ничего не сказала. Когда Ксюша зашла в свою комнату, на столе лежал не круассан, а контейнер с горячей, домашней на вид едой — куриный бульон, котлеты, овощи. И записка с чётким, мужским почерком: «Ешь. Не ходи сегодня голодной».
Его почерк. Он сам распорядился. Значит, он уже был здесь или звонил. Значит, он помнил. И заботился.
В 16:30 она с трепетом пошла с кофе. Его кабинет был пуст. На столе лежала другая записка: «Уехал по делам. Не жди. Иди домой. Такси у подъезда».
Она спустилась вниз, и действительно, у выхода её ждал чёрный Mercedes с затемнёнными стёклами. Водитель, незнакомый ей мужчина, молча открыл дверь. Он отвёз её прямо к дому, кивнул на прощание и уехал.
Вечером, когда она уже готовилась ко сну, на телефон пришло смс с незнакомого номера: «Спасибо за вчера. Спи. В.»
Всего три слова. Но в них было больше, чем во всех его прежних приказах и подарках, вместе взятых. Он сказал «спасибо». И подписался не полным именем и отчеством, а одной буквой. Интимно. Лично.
Ксюша легла в кровать, взяла в руки подвеску-крыло и сжала её в ладони. Метка. Но теперь это была не только его метка на ней. Это было и её тайное знание о нём. О том, что под слоями стали и татуировок бьётся живое, усталое сердце, которое иногда тонет во тьме и нуждается в тихом голосе, чтобы не сбиться с пути.
Она была его гаванью. А он — её бурей, которая одновременно разрушила её старый мир и теперь, яростно и неистово, оберегала новый. И она, к своему изумлению, больше не хотела сбегать из глаз этой бури. Она хотела остаться в её эпицентре, где было и страшно, и... невероятно спокойно. Потому что он, в своём безумии, выбрал её. И в этом выборе было больше настоящего чувства, чем в любых сладких словах от кого бы то ни было. Он не говорил. Он действовал. И его действия кричали громче любых признаний.