19. Ближе, чем можно
Новый режим стал привычным. Школа, затем офис, где Иван был вездесущим фоном её существования. Его прикосновения, всегда случайные, всегда как бы невзначай, стали языком, на котором они общались больше, чем словами. Он поправлял её пиджак, когда он сползал с плеча, его пальцы задевали её шею, поправляя цепочку. Он придвигал стул для неё, и его рука скользила по её спине. Он подавал ей документы, и их пальцы встречались на долю секунды дольше необходимого.
Ксюша ловила себя на том, что ждёт этих прикосновений. Что её кожа словно натягивается в ожидании его касания. Она начинала понимать его невербальные сигналы — лёгкое прикосновение к её запястью означало «обрати внимание», рука на плече — «молодец, справляешься». А если он просто проводил пальцем по её позвоночнику через тонкую ткань блузки, когда проходил мимо... это не означало ничего рабочего. Это было просто потому, что он не мог не прикоснуться.
Однажды после особенно напряжённого совещания у него в кабинете (она сидела в углу, делая заметки) он вышел вместе с остальными, выглядел холодным и собранным. Но когда все разошлись, а она задержалась, чтобы собрать бумаги, он закрыл дверь, прислонился к ней и провёл рукой по лицу. На лице была усталость.
«Всё хорошо?» — тихо спросила она.
Он открыл глаза,посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, уставшим. «Нет. Но будет».
Он подошёл к барной стойке в углу кабинета, налил два бокала воды, протянул один ей. Она взяла, их пальцы снова встретились. Он не отпустил бокал сразу, держа его вместе с ней, его рука полностью покрывала её кисть.
«Ты сегодня хорошо справилась.Не растерялась,» — сказал он.
«Я просто записывала,»— возразила она.
«Ты была тут.Рядом. Это... помогало».
Он сказал это так просто, как констатацию факта. Её присутствие помогало ему. Это признание было громче любого комплимента. Он потянул бокал на себя, заставив её сделать шаг ближе. Они стояли теперь в полуметре друг от друга. Он смотрел на её губы, потом поднял взгляд на её глаза.
«Ксюша,» — произнёс он её имя, и оно звучало у него как заклинание.
«Да?»
Он медленно покачал головой,словно отгоняя какую-то мысль. Потом поднял свободную руку и прикоснулся к её щеке. Ладонь была тёплой, шершавой, невероятно нежной. Он водил большим пальцем по её скуле, и она невольно прикрыла глаза, погружаясь в это ощущение.
«Ты такая...хрупкая, — прошептал он. — Иногда я смотрю на тебя и боюсь, что дыхну — и ты рассыпешься».
«Я не рассыплюсь,»— выдохнула она, открыв глаза.
«Знаю.Ты сильнее, чем кажешься. Но всё равно...»
Он не договорил. Его рука соскользнула с её щеки на шею, на то место, где бился пульс. Он чувствовал его через кожу. Потом его пальцы обхватили цепочку, и он мягко потянул её на себя, заставляя её сделать ещё один, крошечный шаг. Теперь их тела почти соприкасались.
«Я не должен этого делать,» — сказал он хрипло, но не отпускал цепочку.
«Почему?»— прошептала она, уже почти не владея голосом.
«Потому что я испачкаю тебя.Своими руками. Своим миром. Ты... ты слишком чистая для всего этого».
Он говорил это с такой искренней, сырой болью, что у неё сжалось сердце. Этот сильный, всесильный человек боялся... запачкать её.
«Я уже в вашем мире,»— сказала она. — «И я не хочу уходить».
Его глаза вспыхнули чем-то тёмным,жадным. «Не называй меня «вы». Не здесь. Не сейчас».
Он отпустил цепочку, но его руки опустились на её плечи. Он сжимал их не сильно, но так, будто хотел зафиксировать её на месте, в этом моменте, рядом с собой.
«Иван,»— попробовала она, и его имя на её языке было странным, запретным плодом.
Он вздрогнул,как от удара. Его пальцы впились ей в плечи чуть сильнее. «Ещё раз».
«Иван».
Он застонал, тихо, почти неслышно, и потянул её к себе. Не в объятия. Он просто прижал её лбом к своей груди. Его руки обхватили её затылок и спину, прижимая её к себе. Она уткнулась лицом в его грудную клетку, чувствуя под щекой твёрдые мышцы, тонкую ткань рубашки, бешеный стук его сердца. Он был таким большим, таким тёплым. Он пахёл им — его кожей, его парфюмом, его силой. И ещё чем-то — уязвимостью, которую он никому не показывал, кроме неё.
Он стоял так, держа её, его дыхание было неровным. Он гладил её по волосам, по спине, как будто успокаивая испуганное животное. Или самого себя.
«Малыш,— прошептал он ей в волосы. — Что ты со мной делаешь?»
Она не ответила. Не могла. Она просто прижималась к нему, позволяя ему держать её, сама обнимая его за талию. Это было первое по-настоящему объятие между ними. И оно стерло все границы, все условности. Она была не его сотрудницей. Не его долгом. Она была девушкой в объятиях мужчины, который боялся её отпустить.
Он наконец ослабил хватку, но не отпустил полностью. Отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его глаза были тёмными, полными неразберихи и желания.
«Я не могу обещать тебе безопасность,— сказал он грубо. — Не в том смысле, в каком все её понимают. Но я могу обещать, что пока я дышу, с тобой ничего не случится. И что ты всегда будешь под защитой. Моей защитой. Это... всё, что я могу дать».
Это было не любовное признание. Это было что-то большее. Это был обет. Обет человека, который привык отвечать за всё кровью и жизнью. Он отдавал ей всё, что у него было — свою защиту, свою силу, свою одержимость.
«Мне этого достаточно,»— прошептала она, глядя прямо в его глаза.
Он наклонился и прижал губы ко её лбу. Поцелуй был твёрдым, быстрым, почти отчаянным. Не поцелуй любовника. Поцелуй человека, который ставит печать. Свою печать.
«Теперь ты точно моя,— прошептал он ей в кожу. — Навсегда. И назад пути нет».
Он отпустил её, сделал шаг назад, и снова на его лицо стала наползать привычная маска контроля. Но глаза ещё горели.
«Иди домой.Саня отвезёт. Завтра... завтра всё будет как обычно».
Но она знала, что ничего уже не будет как обычно. Она вышла из кабинета, чувствуя на лбу жар его губ, а на плечах — следы его пальцев. Он назвал её своей. Навсегда. И в глубине души, предательски и радостно, она уже согласилась. Потому что быть его означало быть защищённой, желанной, значимой. И после лет невидимости это было всем, о чём она могла мечтать. Даже если цена была её свободой. Или, может быть, особенно потому, что цена была её свободой — ведь он забирал её в обмен на то, чего у неё никогда не было: на абсолютное, всепоглощающее чувство принадлежности.