Пепел.

   Гости встретили с распростёртыми объятиями. Дима с улыбкой встретил, а Марина вообще чуть ли от радости не лопнула. С ней они были хорошими подругами. Сюда только Ленки не хватает — дружили втроем. Так вышло, что она однажды пришла сюрпризом, а Марина с Юлей уже сидели вместе. И зачем упускать возможность? Они подружились и теперь дружили втроем.

   Миша — хоть и не по крови, но сын Димы, сразу стал с улыбкой рассказывать о том, какие у него есть игрушки, а Юля с радостью слушала. Продлилось это несколько минут.

   Потом вышла Валентина Семёновна и смотрела на девушку с такой ненавистью, что стала как помидор, который вскоре должен был лопнуть. А она все равно дальше светила и улыбнулась ей, задорно поздоровавшись.

   Зачем тратить свои силы на ненужных людей, которые недовольны жизнью? Людьми? Собой?

   А потом потихоньку зашла к Наташе, та сидела за уроками и морщилась, что-то недовольно проговаривая. Юля с любопытством стала наблюдать, не подавая вида, что зашла.

   — В ад вам дорожку, Афродита Юрьевна, вместе со своей «Миланочкой», — Передразнила она ее имя. Хотя Юля и не знала — у Афродиты Юрьевны любимицей была именно Милана и еще пара девочек. — Одна истеричка, вторая шантажистка. Как меня угораздило, а? — Проворчала она, а девушка нахмурилась. Какая еще шантажистка? — Блин, вот нужны мне эти ваши контурные карты? — Насупилась она и Виноградова все же зашла в комнату.

   — О, тетя Юля, — Улыбнулась она устало и они обнялись. В отношениях были хороших, много болтали, рассказывали обо всем, даже посплетничать могли.

   — А что значит шантажистка? Можешь не отвечать, — Предупредила она, заглядывая ей в темные глаза. Раньше яркие такие были, а сейчас как-будто выцвели. Юля потом подумала, что надо будет почитать, из-за чего глаза выцветать могут. Может, съела что не то?

   Лазарева занервничала, потому что стала постукивать ногой по полу и смотрела очень даже с опаской. Чувствовалась в ней нервозность.

   — Все хорошо?

   — Да так, пустяки, не обращайте внимания, — Она улыбнулась.

   — Ладно, — Улыбнулась она с подозрением. — Пошли лучше чай пить.

* * *

   Мы сидели и пили чай. Валентина Семёновна, правда, очень долго возражала о том, что мне надо пить не кипяток, а чай, потому что без чая жизни нет. Но я живу. И выглядело это все максимально бредово.

   — Котенок, как обычно кипяток? — Спросила мама и я кивнула чуть улыбнувшись. Радовало присутствие Тёти Юли.

   — Марина, а ну налей ей чай. С бергамотом, как мне! Без чая жизни нет, она то не понимает, но ты что, а? Ну вот она уже в прошлый раз не выпила, но сейчас то! — Возмутилась она, а я отвернувшись, посмеялась. Новая Наташа смеялась с таких пустяков, у нее больше не бешено колотилось сердце, когда ей такое говорили и она не боялась говорить на чистоту. На себе я уже видела Димин гордый взгляд, а Тетя Юля такую ситуацию видела впервые. Она сидела с улыбкой и поглаживаоа свой живот. Должна родить к новому году. Жила она с нами в одном доме и переехала в него недавно. До этого она жила очень далеко от нас, в другом городе. А потом захотела быть ближе к нам.

   — Валентина Семёновна, — Говорю я нагло. — Пейте чай на здоровье, — Она вздыхает над моим поведением, но у нее буквально написано на лбу «мне плевать, это из вредности».

   Дима на секунду мне улыбается, а Юля чуть нервно начинает поглаживать меня по коленке. Не хочу, что бы она нервничала, потому накрываю ее руку своей.

   — Наташа, нельзя так перечить взрослым, это невоспитанность!

   — А что, надо быть обязательно воспитанной и вежливой? — Спрашиваю я, а мама все-таки дает мне кипяток, который я попиваю.

   — Ну как же! Надо быть правильной, старшим не перечить, так нельзя! Марина, почему она пьет кипяток?!

   Мама хочет что-то сказать, скорее всего, хочет сказать это нежно, но я перебиваю. — Потому что я так хочу, ясно? — Допиваю его полностью. — И вообще, что вы тут разорались? У нас Миша спит в другой комнате, а к вам дочь пришла! — Вспоминаю я про тётю Юлю и брата. Тетя Юля натягивает уголки губ, когда я говорю про нее.

   Наш диалог хочет продолжаться, но меня прерывает звонок и я не смотря, встаю из-за со стола. — Прошу прощения, — Говорю я ей с язвительной улыбкой и выхожу с кухни и заходя к себе в комнату, смотрю на контакт.

   А когда вижу, чуть ли не подскакиваю. Мои зрачки расширяются, а сердце начинает ужасно быстро колотиться. Черт возьми. Я колеблюсь, очень долго, но когда абонент звонит мне в третий раз, поднимаю трубку.

   — Ало, — Слышится тихо в трубке и я узнаю этот голос. Дрожу. Он бы просто так не позвонил, я его знаю.

   — Да? — Шепчу я, облокачиваясь на стену.

   — Приходи, пожалуйста, ты мне очень нужна... — Слышится совсем потихоньку в трубке, но я слышу странные нотки в его голосе.

   — Нугзар, ты пьяный? — Настораживаюсь я. Если да, то все равно он вряд-ли это вспомнит.

   — Возможно, — Немного улыбается он в трубку, и в душе на секунду пролетают тысячу бабочек от того, что я снова услышала его улыбку. — Приходи, пожалуйста, хотя бы на пару минут... Лишь бы увидеть тебя. Я открыл балкон. — И он сбрасывает.

* * *

   Он мне снова позвонил. Я знаю, что не должна идти, что это может только усугубить боль, но я не могу этого не сделать. Черт.

   Я совершаю огромную ошибку. Я точно совершаю огромную ошибку. Сто процентов. Но продолжаю бегать по комнате, натягивая на себя нормальную одежду. Раньше я не так сильно переживала из-за своего вида.

   Черт возьми, зачем я вообще куда-то собираюсь?! Сердце отчаянно колотиться и я подхожу к стене, скатываясь с нее. Прикладываю к стене ухо — это как раз та стена, которая преграждает мою квартиру с квартирой Гибадуллина.

   Слышу там какие-то звуки и почему-то так пугаюсь, что подскакиваю, залетая на балкон. Колеблюсь, очень долго, но потом вздыхаю и поддаюсь сердцу. Зачем — без понятия. Для чего — без понятия. Я просто хочу увидеть его и сходить. Больше меня ничего сейчас не интересует. Абсолютно.

   И все же, я в любом случае скажу ему, что это сон, если что. Он ничего не вспомнит, поэтому ему будет точно так же наплевать на меня, как и все эти несколько месяцев уже завтра. А сейчас я просто схожу и все.

   Я перелезаю перегородку, в голову лезут приятные воспоминания и я не дыша выхожу в его квартиру. Он сидит у кровати, опираясь на нее спиной, я сглатываю, пытаясь унять дрожь в теле и стою в проходе, как статуя. Зачем я сюда пришла? Я чокнутая.

   — Ты пришла, — Улыбается он, а я каплю тяну уголки губ вверх, видя, как он улыбается. Рассматриваю его, смотрю, как изменился. Смотрю, думая о том, что он все равно это забудет. В школе я так не могла.

   — Мне надо уложить тебя спать и уйти, — Предупреждаю я.

   — Я не хочу спать. — Слышу я немного железно. — Я хочу тебя. — Я чувствую жар на щеках. Меня колотит. Он в стельку пьяный, думаете, он говорит это серьезно? Нет, конечно.

   — Да, но это невозможно, родной, ты знаешь, — Я сажусь рядом с ничего, согнув ноги в коленях. Чувствую, что он прикасается к моей ладони и перекрещивает с ней пальцы. Я не сопротивляюсь.

   — Почему? — Спрашивает он не в уме расстроенно. — Иди сюда, — Указывает он на свои коленки и усаживается на кровать. Я встаю с пола.

   — Давай, тебе надо протрезветь. Я вообще не знаю, что тут делаю, но я уложу тебя спать и уйду. — Я сдерживаю поток эмоций.

   — Я лягу спать, если ты меня поцелуешь, — Говорит он мне пьяным голосом, но потом понимаю, что он на полном серьёзе.

   — Это невозможно, Лев, давай, — Не осмеливаюсь сказать его имени. Слишком больно. Смотреть на человека, которого любишь до невозможности и не можешь даже осмелиться посмотреть, как я поняла, ужасно больно. Так, что внутри все сжимается.

   — Я не лягу. — Утверждает он, а я вздыхаю. — Я пойду и... И... И спрыгну с этого балкона по пьяни, если ты меня не поцелуешь, — Ставит он мне условие. Черт.

   — Пожалуйста, — Он поднимается с дивана и встаёт ко мне, прямо близко, чуть ли не упав, потому я сразу пытаюсь его удержать.

   Я смотрю на него, на его уставшее лицо, на его грустные глаза, и я вижу в них ту же любовь, которую я чувствую к нему. Я понимаю, что он говорит серьезно и это вообще не хорошо. Но это лишь сейчас, по пьяни.

   — Ты это все равно забудешь, — Шепчу я и приближаюсь к нему. Он улыбается и с закрытыми глазами ждет, когда я приближусь.

   Он открывает глаза, и я вижу в них смесь радости и боли, и я уже не могу остановиться. Я наклоняюсь и легко целую его в губы.

   Он вздрагивает, словно от удара тока, и держит меня за талию. В этот момент моё тело охватывает волна такой ужасной дрожи, но я чувствую, как все мои сомнения исчезают.

   Он целует меня в ответ, и его губы кажутся мне самыми сладкими и желанными на свете. Я отвечаю ему в замечательной страсти, и я не хочу, чтобы этот момент когда-либо заканчивался. Черт возьми, Лазарева, что ты вообще делаешь.

   Чувствую, что он улыбается сквозь поцелуй, а у меня лично готово выпрыгнуть сердце. Успокаивает то, что он это забудет. В таком состоянии и при таком количестве алкоголя невозможно не забыть. К тому же, я знаю, что, когда он пьет много — всегда забывает. Ну, или же нет. Но в таком случае я скажу, что ему приснилось и он просто перепутал это со сном.

   Мы целуемся и он придерживая меня за талию, наступает вперед, что бы я отошла к стене. Так я и оказываюсь у нее. Наши руки перекрещиваются и он прижимает их стене, по бокам от меня.

   Мы целовались, целовались, целовались. Отстранилась только тогда, когда поняла, что это предел...

   — Я выполнила свою часть, — Утверждаю я, хотя сама сдерживаюсь от того, как бы не начать целовать его снова. Коленки дрожат. Это то желание, что еще секунда его сопротивления и я это сделаю.

   Он расстроенно смотрит на меня, носом приближается к волосам и вдыхает запах. Знаю, что он любит это делать. Черт возьми.

   — Давай, Гибадуллин, скорее. — Поторапливаю я, потому что дышать становиться тяжелее от того, что мне приходится сдерживаться.

   — Ты меня уже не любишь, да? — Говорит он, а я все же глажу его по щеке. Господи, что я тут делаю?...

   — Люблю, Львёнок, до беспамятства, — И улыбаюсь стеклянными глазами. — Но так нужно, — Поджимаю губы через силу. Сдерживаю себя через силу.

   Он стоит еще минуту, смотрит на меня, но я все же уговариваю его лечь спать.

   — Ты же не уйдешь?

   — Уйду, — Говорю я лоб и честно. Я не хочу ему врать. Хотя что я оправдываюсь, я обманываю его в самом главном. В том, что не люблю его.

   — Тогда... Посиди здесь, пока я не усну, пожалуйста, — Говорит он вымученным голосом, а я каплю натягиваю уголки губ.

   — Хорошо. — Он ложится в кровать, я прикрываю его одеялом, а сама сижу перед кроватью на корточках и держу руку в его волосах. Глажу, почёсываю и дрожу.

   Сердце колотится от осознания, что я здесь, в этой квартире. Здесь все связано с воспоминаниями. Каждая вещь.

   Глажу Гибадуллина по голове, вставая с кровати, склоняюсь лицом к его лицу, и проведя рукой по щеке, на секунду задерживаюсь губами на его губах. Потом мигом отстраняюсь, укрываю его одеялом и оглядев комнату, где уже нет котов, вылетаю обратно на балкон, перелезая на свой.

   У его балкона не забываю закрыть дверь, а там ухожу на свой и закрываю снаружи. Прислоняюсь к балконной двери и закрываю глаза, стараясь унять дрожь.

   Мы останемся лишь отголоском воспоминаний. От них останется только пепел.

   В комнату заходит Тетя Юля и я сразу отхожу от двери балкона, будто просто стояла.

— Племяшка, ты чего тут застряла? Мы тебя ждем, — Улыбается она. — Или ты устала?

   — Нет, я иду. Подруга звонила, спрашивала, что нам задали.

   — А дышишь чего так? — Хмурится она.

   — Проверяла, на сколько времени смогу задержать дыхание. Тренд сейчас такой, — Оправдываюсь я самым глупым.

   — А-а-а, — Закивала она. — Пойдем, Дима уже за тортиком сбегать успел. — Долго меня не было, интересно?

   Мы вернулись на кухню и я вроде как отдышалась. Я побыла в квартире своего бывшего и целовалась с ним. Черт, до чего я докатилась?...

   Я потерла руками лицо и не могла даже хамить Валентине Семёновне за то, что ей мои тату не нравятся. А тетя Юля оценила. Ей понравилось. 

   — Чего хоть у тебя там написано то, на предплечье? — Сощурилась она, складывая руки на груди, а я натянула на плече кофту. Не надо, что бы она видела. — Небось, непристойное чего?

   Да какое там непристойное. Там самое любимое и сокровенное. Самое дорогое. Мое все. Мой любимый. Мой мальчик. Мой.

   — Ты покажи, покажи, — Настояла она, а я как будто не услышала, продолжила пить кипяток.

   — У-у-у, все понятно.

   — Слушайте, это так важно — что там написано? Не вы носите же. — Съязвила я и сделала еще глоток кипятка. Внутри разлилось тепло и от этого стало легче. Определенно легче.

   — Ты должна показать мне свою дрянь, что бы я посмотрела и узнала, как это стереть.

   — Меня убивает фраза «должна», — Говорю я. — То, что я должна написано в налоговом кодексе, то, что не должна — в уголовном. Остальное на мое усмотрение. — Добавляю я.

   — Марин, ты посмотри, в ней даже ничего святого нет! — Воскликнула она, а я посмеялась.

   — А вы прям батюшку съели? — Спросила я. Ну, если во мне нет ничего святого, то в ней есть. В ней, значит, она что-то святое съела. На мою фразу сдержано засмеялись Дима и тётя.

   Настроение вновь было укутаться во что-то тёплое, будь то одеяло, плед, одежда или все вместе. А еще лучше, в квартире Гибадуллина. Тогда никакие вещи не нужны — его достаточно.

   Даже самая холодная зима с ним было могла ощущаться теплее, чем лето.

   Мы просидели до конца вечера, еще где-то час. Абсолютно всей семьей — Валентина Семёновна не в счёт — и в тепле. Мне как-то даже стало легче и уютнее. За окном была буря, потому чуть позже Дима проводил тётю Юлю до подъезда. Старая Наташа бы уже давно все нарядила. Но новая не могла. И хотя хотела — не могла найти сил. Без него она бессильна.

   Но есть такое ощущение, что мы будем вместе.

Лина Тихомирова «приходи».

   Приходи, помолчим вместе,

Даже если устали.

Даже если от себя.

   Приходи, выпьем чего-то покрепче

Даже если противно.

Даже если от меня.

   Приходи, покурим, пустим дым в небо,

Даже если бросили.

Даже если друг друга.

   Приходи, заварю тебе кофе,

Даже если не любишь,

Даже если меня.

Странная глава, да?