Пепел.

   Голова раскалывалась. Зачем столько пить — думал, Гибадуллин, но потом вспоминал, что это просто забирало всю боль. В голове не было ничего. Абсолютно. И что было вчера — он не помнил после первого бокала алкоголя.

   Он потер глаза руками, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Ничего. Пустота.

   Гибадуллин встал с дивана пошатнувшись и снова потёр руками глаза. Пошел на кухню, что бы выпить таблетку и попить воды. Налил в стакан воды и иссушил его за секунду.

   Вспышка.

   Слишком приятные губы. Поцелуи. И все. С кем — не помнил. И в целом пытался как-то осознать происходящее вчера. Все равно ничего. Будто стерли с памяти и все.

   Он потер руками виски, в попытках найти что-нибудь в голове, но та так и оставалась пустой. Ни черта.

   Нугзар вздохнул и упал на кровать, перебирая худшие варианты. Милана? Или Полина? Или, к примеру, Коралина из их класса, которая часто вешается на него? Вот кто?

   Сил идти в школу не было так же, как и воспоминаний. Он глядел на тумбочку, на которой увидел свой фотоаппарат.

   Взял его в руки, покрутил, а потом включил. Проглядел пару своих фоток, а потом увидел ее фотографии. Она стояла у шкафчиков и ела виноград. Тогда, в горах. Когда он ее фотографировал.

   Лазарева была настолько завораживающей, что он буквально задыхался ей. Не мог дышать. Глядел, задержав дыхание, потому что не мог делать это спокойно и изредка перелистывал фотографии на следующий кадр.

   А потом перешёл к видео. Уже каплю забыл даже, потому и включил. Запись на фотоаппарат моментально воспроизвелась и он стал смотреть.

      — И так, экстренные новости! Гибадуллин Нугзар залез на лошадь. Свалиться ли он с нее или доедет спокойно? Узнаем после рекламы. — Проговорила девушка на записи, показывая себя в кадре. Она потом перевела камеру на парня и что-то проговорив, немного засняла его.

   Потом шёпотом сказала то, что раньше он на записи вовсе не слышал: — Гибадуллин, ты как индюк на сковородке, — И захихикала, отключив запись.

   Уголки губ моментально поднялись, так, что он даже не заметил. Черт возьми, почему же она никак не могла вылезти из его головы...

   Он перелистнул следующее видео. То было темным. Они сидели на кровати и смотрели фильм.

   — А это ты спишь, — Начала она хихикая и засняла кадр, где сам Нугзар лежал на кровати и спал. Потом сняла себя. Так, что снова захотелось прикоснуться к ней. Почувствовать. Хотя бы минутку.

   — Гибадуллин, ты очень смешной, кода спишь, — Сказала она камере, а потом выключила ее.

   Следующее видео.

   — Нет, нет, нет!! — Она завизжала, снимая все на камеру, встала на кровать, пока сам Гибадуллин стоял рядом с кроватью. — Не отдам, мое! — Она имела ввиду камеру.

   — А, вот так, да? — Пока она что-то нажимала на фотоаппарате, Нугзар воспользовался моментом и быстро залезая на кровать, выхватил у нее фотоаппарат, прижимая к стенке.

   — А если так? — Он улыбается, снимая это все на камеру.

   — Это незаконно, понял? И вообще, это не по правилам. И ты... — И замолчала. Он заткнул ее поцелуем, вытянув руку, что бы снять.

   Следующее видео. Следующее. Следующее... Все видео. Все пересмотренные.

   Он пытался ее отпустить, забыть, твердил себе о том, что счастливого конца не будет. Что это уже конец. Точка.

   Но как бы сильно он не вбивал себе в голову то, что в его жизни ее больше нет — без толку. Он продолжал наблюдать за ее соцсетями с других аккаунтов и лайкал каждые фотографии и видео. Не мог этого не сделать. Как будто что-то внутри приказывало.

   Глядел за каждым изменением в ее внешности. То пряди покрасила в голубой, то подстригла каре, потом опять вернула розовые прядки, а сейчас вообще ходит полностью голубая. И ей идет. Ему нравится. Но не привычно.

   «Я слишком сильно люблю твои глаза, что бы смотреть в чужие».

   «Я слишком сильно люблю твой характер, что бы смотреть на чужой».

   «Я слишком сильно люблю тебя, что бы смотреть на других».

   «Слишком сложно потерять того, к кому ты прикасался не руками, а душой. Сердцем».

   Он так же смотрит на книжку, что лежит на тумбе. Книжка Наташи. Грустная до безумия, но с бесконечным смыслом. И дело даже не в книге, а в том, чья она.

  — Можешь взять что-нибудь.

   — Да? — И покрутил в руках книгу.

   — Ага. — И пару раз кивнула. Он немного помолчал, но всё-таки ответил.

   — Тогда эту?

   — Хорошо, — И улыбнулась. — Ты самое главное не плачь, там моментов грустных много.

   Нугзар закатил глаза, но потом тоже улыбнулся. — А тут как в библиотеке? Срок, когда вернуть есть? — И хихикнул.

   — Есть. До нового года верни.

   — Хорошо.

   Гибадуллин встает с кровати и жмурится. Он буквально перешагивает через себя. Чувствует себя слабаком. Чувствует, что другие бы на его месте уже давно бы отпустили. Но он не может. А может, и не хочет.

   — Идиот. — Он хмурится и слабо бьет кулаком в стену. Не замахивается, просто легонько ударяет и думает. — Вот кого вчера целовал? — Гибадуллин поднимает голову в потолок, а потом закрывает глаза руками и проводит по лицу.

* * *

   Саша, Даня и Аня сидят у Дани на кровати втроем, прочерчивая на большом листе бумаги план.

   — Значиться, сейчас мы пристегиваем их наручниками на день и пока они не поговорят, не отстёгиваем, — Говорит Даня задумчиво.

   — Да. — Говорят девочки одновременно.

   — Потом я зову Нугзара в кафе, а Аня Наташу и они снова там пересекаются. — Продолжает он.

   — Да. — Снова говорят они одновременно.

   — А потом мы приходим рассказываем Нугзару о шантаже Липовой, при этом Липову мы заставляем молчать. Если нет, то мы выкладываем в сеть видос, где она работает в клубе?...

   — Да! — Говорят они в третий раз.

   — А вам не кажется, что шантаж на шантаж это как-то вообще не круто?! — Восклицает парень с недоверием и недовольством.

   — Это справедливо! — Загораются у Саши глаза.

   — Это вообще не справедливо!

   — Какая разница, главное, что два этих тормоза будут вместе! Вот, знаешь, что? — Говорит Саша, абсолютно забыв про фразу Лазаревой «не рассказывай». Нагло и она этого не отрицает.

   — Что?

   — Наша наипрекраснейшая подруга вчера целовалась с твоим другом, пока тот был в стельку пьяный! — Наташа уже успела проесть девушкам мозг на этот счет, поэтому они знали эту ситуацию

   — Чего?! — Расширяются у Дани глаза, а Саша рассказывает чуть подробнее.

   — Того! — Восклицает она. — Тот ей позвонил, сказал, как ему плохо, а она и рада к нему придти! Поэтому пора приводить план в действие! — Добавляет Гибадуллина.

   Даня вздыхает, потирая виски.

   — Но если ты скажешь кому-то об этом, даже Нугзару, мы с Анечкой добровольно тебя прибьем, потому что это секрет! — Продолжает Саша.

   — Дань, ты с нами или нет?! — Говорит она устало с восклицанием, когда друг молчит.

   — Ну куда же я денусь! — Ещё раз вздыхает он.

   — Даня, ты настоящий мужик, — Смеется Гибадуллина и хитро улыбается.

   Скоро все наладится.

* * *

   Это уже не нормально.

   Наши «друзья» пристегнули нас наручниками. Скорее, Толя. Это был ботаник нашего класса с шоколадными волосами и глазами, на которых висели разбитые очки. Он всегда ходил с книгами. Ни разу не видела его без книги в руке. Он даже в туалет с ними ходил!

   Я стояла в раздевалке, снимая куртку с крючка. И тут внезапно туда же зашёл Гибадуллин, оглядываясь. Я отвернулась, словно не заметила, а потом моментально почувствовала что-то на руке, даже не успев очухаться.

   Только потом увидела на руке одно кольцо наручника, а второе на руке Гибадуллина. И запаниковала.

   Не обращая на него конкретного внимания, подорвалась к двери и стала дергать ручку, осознавая, что она не открывается. — Толя, только попробуй уйти, я тебя реально закопаю! — И продолжила бить по стене. — В лесу! — Крикнула я ещё громче.

   — Это... Это вообще-то ваши друзья мне сказали так сделать и тогда ко мне приставать перестанут! — Крикнул он мне, чуть заикаясь, а я нахмурилась с гневом. Толя был тем человеком, которого часто задирали. Но в последнее время меньше, как я замечала. Мне его всегда было жалко — но сейчас ни капельки.

   — Придурок, у тебя что, с мозгами проблемы?! Дверь открой, я тебе говорю! — Продолжила я орать. — Иначе проблема у тебя будут от меня!

   — Простите! — И я услышала только быстрые отделяющиеся шаги.

   — Вот блин! — Я хмуро посмотрела на Нугзара, чувствуя внутри нежность, но прислонилась к двери и глянула в потолок со вздохом.

   — И что делать будем? — Слышу я и незаметно вздрагиваю, будто вообще забыв, что он, оказывается, тут.

   — Звонить и орать. — Я достаю телефон и звоню Ане по видеосвязи. Выскажу ей все в лицо, иначе это уже вообще перебор!

   — О, привет, Наташенька!! — Говорит она подозрительно добро, и прямо наигранно, словно не хочет, что бы я заводила тему.

   — Ты офигела?! — Ору я.

   — Натик, это ради твоего же блага! — Восклицает Саша, быстро появившись в кадре.

   — Вот именно! — Добавляет Ломбарди, что тоже оказывается в кадре.

   — Ах, ты вы еще и втроём собрались! — Восклицаю я недовольно и поднимаю руку, на которой висят наручники — Нугзару тоже приходится это сделать.

   — Это что вообще такое?!

   — Почему они вообще розовые и с сердечками?! — Добавляет Гибадуллин и я в этом его полностью поддерживаю! Все трое смеются. Им то смешно.

   — Потому что в знак любви, — Ржёт Ломбарди, а я еще больше злюсь.

   — Какой нахрен любви?!

   — Вашей, — Уголки губ Нугзара совсем слабо и почти незаметно поднимаются, но я замечаю.

   — Ломбарди, я тебя придушу! Открой вообще эту дурацкую раздевалку, тут дышать нечем! — Тут реально нечем дышать.

   — В смысле? — Говорит Саша, не понимая.

   — В смысле? — Говорю я язво. — Она закрыта!

   — Натик, но мы не просили её закрывать, — Я вздыхаю и дергаю ручку еще раз.

   — Значит, заклинило, — Говорит Нугзар и хотя каплю нервничает, ведёт себя намного спокойнее меня.

   — Замечательно, — Злюсь я ему в лицо.

   — Аня, у тебя пять минут. Я тебя голыми руками придушу, а потом закопаю вместе с Толиком, если через пять минут это дурацкая дверь не откроется и меня не отстегнут! — Восклицаю я, пригрозив ей указательный пальцем — в кадре сразу стала виднеться рука Нугзара.

   — Ну, на счет первого сейчас Толя вас откроет, а на счет второго это уже неизвестно, — Она разводит руками, пока я еще какое-то время ору на неё во все горло. Да какие страдания я только переживаю! Не спорю, приятно, но страшно.

   А потом мы отключаемся, когда дверь открывается.

   — Заклинило видимо, так бывает, — Говорит он спокойно и я выйдя, вдыхаю воздух, который проникает в легкие.

   — Толя, где ключи? — Прожигаю я его взглядом.

   — Какие еще ключи? — Он заминается. — А, от наручников то? Так я их в окно кинул, но вы не ищите, все равно в сугробах не получится найти, — Он отмахивается.

   — Толя, в какое окно? — Вздыхаю я устало, укрыв свой порыв злости.

   — Да вон в то, — Он указывает на окно позади сюда.

   — Свали с глаз моих, ни дай бог я еще когда-нибудь тебя увижу! — Шиплю я и он сразу быстро уходит. Вот и правильно.

* * *

   Мы искали эти чертовы ключи в снеге два часа! И ноль.

   — Лазарева, мне уже холодно, пошли домой, там разберемся! — Говорит мне Нугзар, впервые повысив на меня тон, потому что мы полностью продрогли.

   А продрогли потому, что куртки не наденешь. Пришлось надевать на одну из рук, а остальным кутаться. Все.

   — Да блин, нету тут его! — Выпалила я и в тот момент мимо нас проходил Толик, который шёл домой. Наверняка все это время он как обычно зависал где-то в библиотеке.

   — Ребят, я вам сказать, кстати, хотел. Я перепутал. Ключ выкинул не в это окно, а вот в то, — И безобидно пожав плечами, указал на другое окно. Надо было чувствовать мой взрыв внутри меня. Я думала, разорвусь на кусочки, честное слово.

   Я простояла тут два часа. Два. При этом не отходя от Гибадуллина, и по вине каких-то там наших лучших друзей. Да какие они мне друзья вообще после этого! А тут оказалось, что он не туда выкинул?

   Нугзар тоже вздохнул, закатив глаза, но я все еще удивлялась его спокойствию. Мне кажется, раньше он был более эмоциональным. Хотя бы в положительном плане.

   Я уже хотела начать орать, но Краснов — фамилия Толи — как-то незаметно смылся и я уставше глянула на Нугзара. Хотелось обнять его, крепко и стоять так. Тогда бы холодно не было. С ним в любой зиме тепло — как вчера. До сих пор виню себя за свой вчерашний поступок. Это было очень глупо и рискованно — идти.

   — Даже не думай, я туда не пойду ничего искать, — Говорит он мне спокойно, но угрожающе.

   — Тогда я пойду! — Говорю я, а потом вспоминаю, что мы пристегнуты.

   — И как?

   — Не важно! — Я хмурюсь.

   — Пошли домой, говорю, или завтра не видать тебе здоровой жизни, — Он тянет меня в сторону выхода из школы, что приносит мне лёгкую боль на руке, поэтому мне приходится поддаться.

   По середине дороге я спрашиваю:

   — Куда мы идём? — Я недовольно вздыхаю. Мне это не нравится.

   — Ко мне домой.

   — Почему к тебе? — Возмущаюсь я.

   — Нет, можем и к тебе, — Пожимает он плечами, но я вспоминаю про родителей и остальных, поэтому вздыхаю.

   — Ладно, к тебе. — Приходится мне согласиться.

* * *

   — Ломбарди, какие нахрен двадцать четыре часа, ты охренел?! — Теперь начинает орать Гибадуллин вместо меня.

   — Обыкновенные! Поговорите друг с другом и ради бога, отстегну, — И улыбается нам в камеру под моим самым что ни на есть презрительным взглядом.

   — Сейчас отстегни! — Шиплю я в телефон.

   — Не, сейчас не получится, мы втроём за город уехали, в магазины.

   — Ломбарди, какие к черту магазины?! — Продолжает Нугзар, а я поддерживаю!

   — Новогодние! Это у вас обоих квартира как смерть, а мы с девочками хотим новый год с атмосферой! — Вытягивает он палец.

   — Ломбарди, я тебе такую атмосферу устрою, когда увижу, что она больше никогда не исчезнет! — Продолжаю я возмущаться быстро. — Мне вообще как в туалет по твоему ходить, а?! А форму мне школьную каким образом переодевать, если у меня с руки она никуда не денется!

   — Натик, да вы придумаете, я точно знаю! Все, давайте, пока! — Аня посылает нам воздушный поцелуй и отключается, так и не выслушав мои нецензурные оры.

   — Ну замечательно! — Я откидываюсь на спинку дивана со вздохом. Меня бесит это. Бесит, что спустя такое долгое время я снова здесь. И здесь не потому, что мы вместе, а потому, что я пристегнута к нему наручниками с сердечками!

   — Что, прям так ненавидишь меня? — Он усмехается, но я вижу что-то горькое в этой улыбке.

   — Да не в тебе вообще дело, — Отмахиваюсь я.

   — А в чем?

   — В том, что я тут! Что я вообще тут забыла, а?!

   — Ну уж извини, — Он разводит руками.

   «Это я должна перед тобой извиняться, а не ты. Прости, прости, прости меня, пожалуйста, любимый».

   Я протираю глаза руками.

* * *

   Нам приходится смотреть фильм. Решаемся пересмотреть Гарри Поттера, но сосредоточиться на этом явно не выходит и все четыре часа я недовольно обо всем раздумываю.

   Надо было видеть, каким образом нам пришлось идти в туалет — но это уже отдельная история, о которой я думать вообще не хочу.

   А когда мы досмотрели фильмы на меня накипело. И я начала пытаться как-то разломать их — чуть запястье до крови ему не порезала.

   — Да блин! — Я зло отворачиваюсь.

   — Они железные, не видишь? Даже не пытайся, — Он поджимает губы.

   — Я это просто так не оставлю.

* * *
   А еще через полчаса начинается не поправимое. Не знаю, как так вышло, но мы разговорились — скорее, разорались и теперь мне приходилось сдерживать слезы.

   — Да, именно поэтому ты меня бросила! — Он махнул свободной рукой, а у меня так сильно колотилось сердце, что я буквально могла отключиться. Но я этого не делала и вместо этого отвечала.

   — А это вообще не твое дело, почему я так сделала! — Грожу я пальцем.

   — А что тут думать, я и так знаю! Ты сама сказала, что поспорила на меня! — Он смотрит на меня горящими глазами и мне самой так ужасно видеть в них боль.

   Наверное, мы никогда друг друга не любили. Иначе эта любовь слишком ядовитая. Она буквально пропитана этим ядом. И я уже не знаю, был ли все-таки в ней свет. Хотя как я могу говорить так, если чувствовала с ним себя живой? Искрящей?

   — Да не спорила я на тебя! — Выпаливаю я громко, но потом жалею. Замираю.

   — Что? — Спрашивает он уже тише. — Нет, ты сказала, что спорила на меня! — Нугзар снова говорит чуть громче, будто не доверяет мне.

   — Ну все, хватит, я не хочу это продолжать! Пошли найдем Ломбарди и разойдемся, — Перевожу я тему. А что мне ему отвечать, если не это?

   — Нет, ответь мне. — Настаивает он. — Или хотя бы повтори.

   — Я на тебя не спорила. — Говорю я со вздохом.

   — Тогда что заставило тебя бросить меня в мой же день рождения?! — Он снова взмахивает руками.

   — Я себя заставила. Все, хватит обсуждать это через такое время, это уже давно забытая и закрытая тема. — Вспыхиваю я окончательно. От боли.

   Худшая боль — это недолгий разговор с кем-то тем, кому раньше ты доверял себя. Отдавал. Чувствовал всего. И я даже сейчас по глазам вижу, что ему больно. И от этого так невыносимо.

   Ненормально вот так любить. Нормально ли вообще любить? Это заканчивается либо счастливым финалом, либо болью и слезами. Стоит ли вот так играть с огнем?

Лина Тихомирова — я его никогда не любила.

   Сон дал мне тебя обнять.

Однажды твоя доброта тебя погубит.

Люби себя и все у тебя будет,

Только если он меня не забудет.

   Месяцами любила его.

Отдавала частичку себя.

Но все рушится, прям как роса.

Словно мы никогда не любили.

Словно мы друг друга не знали.

   Это чувство, как камень.

Стальное, больное и мерзкое.

Выхода нет. Он закрыт. Как портал.

Я его никогда не любила, он был мне совсем не родной.

   Я его никогда не любила.

Просто видела его насквозь.

Целовала, читала все на лице и знала.

Знала все, что чувствовал он.

   Я его никогда не любила.

Просто чувствовала все тепло.

Просто знала, что надо делать.

Даже если он на меня был зол.

   Я его никогда не любила.

Просто чувствовала, целовала вновь.

Я его никогда не любила.

Просто видела его насквозь.

   Я его. Никогда. Не любила.