Пепел.

   — Я не пойду с тобой в магазин вот в таком виде! — Я вытягиваю ему руку с наручниками.

   — Нет, ну можем и поголодать! — Возражает он мне. Я уже устала с ним спорить. Не хочу ругаться. С ним особенно.

   — Тогда давай закажем.

   — Я же сказал, у меня деньги на карте закончились, — Он вздыхает и смотрит на меня.

   — У меня в целом карты нет.

  — Ну, тем более!

   — Да как ты это себе придумал?! Мы даже куртки надеть нормально не можем!

   — Ну уж до дома как-то дошли!

   — До дома у нас не было выбора, а здесь можно и воздержаться. — С тем учетом, что я не ела с утра.

   И уже через пять минут я шла с ним по улице, прикрывая наручники, как могла. Надо было видеть лицо пожилой продавщицы Галины — которую я уже хорошо знаю из-за того что вижу её чуть ли не каждый раз, как только иду в магазин. Не описать словами её удивление и то, что она это увидела — вина исключительно Гибадуллина, у которого, оказывается, была карточка!!

   — Я тебя придушу, — Шепнула я ему на ухо, но улыбалась, что бы никто ничего не заподозрил. Он только улыбнулся и я впилась в его руку ногтями, что бы не улыбался.

   По дороге я, конечно, все ему высказала, но потом, когда я продолжала на него кричать, мы увидели у его двери в квартиру Аню, Даню и Сашу.

   — Мне вас сразу придушить или подумать? — Спросила я спустя полминуты молчания, которые мы там простояли, глядя друг на друга.

   — Неправильно, Натик, нас на чай пустить и поблагодарить, — Улыбается мне Саша.

   — Вот за это? — Я поднимаю руку и снова шиплю от боли. Очень они натирают руки, когда мы вечно хотим развести руки в разные стороны.

   — Конечно, да. Мы между прочим, думаем о ваших отношениях! — Восклицает Аня.

   — Каких нахрен отношениях?! Вы нас отстегнете и все, аривидерчи, — Я вздыхаю.

   — Это ради вашего же блага, вы не переживайте. И пустите уже в гости, тут холодно! — Добавляет Ломбарди, а Гибадуллин тянет меня к двери и я не хотя иду за ним. Троица на это посмеивается и я им троим показываю средний палец, пока Нугзар открывает дверь ключом и мы заходим в квартиру. Он опять подозрительно спокойный.

   Дома мы моем руки, а потом проходим на кухню, где решаемся быстро сварить пельмени — и это тоже очень сложно. Я режу лук левой рукой, что очень неудобно, поэтому это работу почти добровольно взял на себя Нугзар, который смог порезать все это правой. Мне пришлось только опираться на столешницу свободной рукой и наблюдать, как глаза начинает щипать. Потом это все мы закидываем в кастрюлю и я снова свободной рукой все помешиваю, вспоминая, как все было раньше.

* * *

   — Пусти, мне надо доготовить, — Жалуюсь я с улыбкой, чувствуя на талии руки, которые не получается убрать.

   — Ну пущу, — Он оставляет дорожку из поцелуев от шеи до уха.

   — Нугзар, у меня сейчас все сгорит уже! — Продолжаю я жаловаться, а он так и обнимая меня сзади, тянет к плите, потому через полминуты я оказываюсь у неё.

   Ещё чуть позже он залезает руками под футболку, а я поворачиваю голову в пол оборота к нему.

   — Обалдел? — Я сдержанно улыбаюсь, смотря ему в глаза.

   — А что такое? — Делает он вид, будто ничего не было и нет. Улыбается так нагло, будто просто стоит.

   — Что такое? — Продолжаю я улыбаться, чувствуя, как руки на талии поднялись на пару сантиметров выше.

   — Да, что такое, Наталья Игоревна? — Подтверждает он с усмешкой, подняв руки ещё на сантиметр.

   — Ничего, Нугзар Андреевич, — Я отворачиваюсь, продолжая нарезать лук, словно ничего нет.

* * *

   — Ну и когда вы собираетесь это убирать? — Наконец-то говорит Нугзар хоть что-то за вечер.

   — Завтра.

   — Когда — завтра?

   — Ближе к вечеру.

   — К вечеру?! — Восклицаем мы одновременно.

   — Ну вы к Толику подойдите, он освободит.

   — Он ключи в снег выкинул и мы два часа их искали! — Возмущаюсь я, пригрозив указательным пальцем.

   — Да не выкидывал он их туда, он развлечь вас хотел, — Отмахивается Ломбарди.

   — Держи меня или я сейчас... — Вздыхаю я, пытаясь не заорать на всю квартиру. А уже через пару минут они слышат что-то наподобие:

   — Я два часа пробыла в этом снегу. Это слава богу, что я не заболела, слава богу, что никуда там не провалилась, а там ничего не было? Вы что, совсем офигели, какой развлечь?! Ломбарди, я тебя так развлеку, что пускай у тебя мама не горюет, понял меня? — Шиплю я недовольно.

   — Да успокойся ты, женщина, главное, что не заболела. А друг мой он хороший, правда, — Он глядит на Нугзара и улыбается.

   — За то мой лучший друг — полное разочарование! — Имею я его ввиду.

   — Ой, не сладко тебе, Нугзар, придется, — Вздыхает Даня, съев еще одну сушку и снова слушает от меня высказывания.

   Они прекращаются, когда Нугзар жалуется, что у него болит голова от моих криков и я нехотя замолкаю, раскладывая всем в тарелку пельмени.

   Мы молча кушаем, а ещё позже просто о чем-то болтаем. Куда-то моя злость делась и мы просто спокойно болтали — при этом я отвечала даже на фразы Нугзара, уже без бешеного сердца. Хотя это все равно продолжало раскалывать его на кусочки. Мне все еще больно. Эта рана продолжает кровоточить. Не знаю, что мне делать. Это все слишком странно. Ненормально. Так не должно быть.

   Но когда часы показывают десять вечера, мы решаемся расходиться — особенно, когда я начинаю зевать. Еле как проводив всех до двери, я машу им рукой и сама не понимаю, почему так сильно хочу спать. Я же не сплю обычно. Если да, то мало.

   — Спать будем?

   — Это еще надо придумать, как, — Возражаю я, потому что в одну кровать с ним не лягу. Надо же иметь хоть сколько-то уважения.

   — Так и придется, — Он застеливает кровать простынью, пока я как собачка за ним бегаю — плюс к этому он делает это слишком быстро, поэтому и мне приходится носиться.

   — Если не ошибаюсь, то какую-то пижаму ты у меня оставляла, — Он смотрит в шкаф, а я задумываюсь. Даже не выкинул.

   Гибадуллин, почему судьба вот так нас развела? Сейчас бы не было никаких наручников. Они бы были, просто невидимыми и из-за любви. Я бы могла тебя трогать, обнимать и целовать. Да что угодно. Но я боюсь даже посмотреть на тебя. Это несправедливо.

   И себя виню. Почему я тогда так просто взяла и бросила его? Разве я бы сделала так, если бы по-настоящему его ценила? Нет, наверное. Дали бы мне сейчас такую проблему, как тогда — я бы с уверенностью пошла и все ему рассказала. И мы бы это решили. Я бы точно не сожгла эту любовь в одиночку и не превратила её в пепел. Она бы дальше искрила. Но я сожгла. Дура. Любовь не имеет права на ошибки.

   — Эй, ты чего зависла? — Выводит меня голос и я вздрагиваю.

   — Да так, забей, задумалась просто, — Отмахиваюсь я.

   — Ладно.

   Мне все-таки приходится лечь на кровать, потому что попытка одному лежать на краю кровати, а другому на полу благополучно проваливается и я вздохнув, все же зову его обратно на кровать.

   Когда он выключает свет, мне снова становится чуть не по себе и я не задумываясь, по инерции говорю:

   — Не выключай телевизор, ладно? — Я укладываюсь на подушку, как можно дальше и гляжу на него. Он молча кивает.

   Мне всегда было некомфортно в темноте, да и я все еще не забыла те паники по ночам, когда бегала к нему и только когда крепко прижималась — засыпала. И тогда всегда просила оставлять телевизор включенным — дома я засыпаю или так, или с музыкой. Хоть как-то.

   Прикрыв глаза, я моментально отрубаюсь.

   Я проснулась от слишком яркого света в глаза и поморщилась, что-то недовольно пробормотав. Мне слишком сильно не хотелось вставать.

   Я накрыла своей рукой руку на талии и сжала в замок, спросонья не поняв, что делаю.

   — Гибадуллин, сколько времени? — Бормочу я еле слышно, но не открываю глаза, продолжая спать.

   — Семь с половиной, — Отвечает он так же сонно.

   — Давай не пойдем никуда? — Я все еще сплю и переворачиваюсь на другой бок, укрываясь одеялом до шеи и удобно укладываясь на его грудь.

   Он говорит что-то наподобие «ага» и я вырубаюсь снова, чувствуя приятное тепло в сердце и внутри себя.

   Мою реакцию на то, что я проснулась, чувствуя крепкий замок из рук на своей талии — надо было видеть, а главное, слышать. Я чуть с кровати не свалилась!

   Я проснулась с лёгкой улыбкой на губах и провела рукой по его груди. А осознав, где я лежу и что делаю, вскрикнула, подскочив так, что чуть не упала с кровати — Гибадуллин все-таки успел меня придержать, но я моментально вырвалась из его рук.

   — Гибадуллин, ты что, ошалел?! — Закричала я, как можно дальше от него отодвигаясь.

   «Признайся, Лазарева, тебе это понравилось».

   — Извини, — Он вздохнул, потирая виски и глаза ото сна. — Случайно получилось, — И поправил на голове волосы.

   — Так, подожди. — Я хмурюсь и смотрю на время. — Почему уже одиннадцать, а мы не в школе? — Восклицаю я.

   — Ты предложила не идти несколько часов назад, — Он более-менее отходит ото сна, но все еще щуриться.

   — Я? Не было такого. — Ничего из этого я не помню.

   — Точно помню, — Он хмурится.

   — Ладно. Так, это все уже пора заканчивать, — Я достаю телефон и обнаруживаю кучу сообщений и звонков от Ани. Хмурюсь и перезваниваю, глянув, что сейчас время перемены.

   — Да, Ань? — Говорю я хрипло.

   — Лазарева, ты там сквозь землю провалилась, что ли, от своей любви или чего? Ты куда делась, а?

   — Мы проспали, — Продолжаю я сонно.

   — А вы время зря не теряете, я смотрю, — Она ехидно улыбается, я чувствую.

   — Аня!

   — Вот во всем то Аня! Вы помирились?

   — С чего бы? — Продолжаю я хмурится.

   — Ничего, ничего, у меня ещё план Б есть. Короче, у вас там ключики от наручников под ковриком в прихожей лежат, я вчера оставила. Развяжетесь и дуй ко мне, там поговорим.

   — Ты серьезно сейчас? — Я вздыхаю.

   Я не хочу принимать тот факт, что я могла все исправить ещё вчера, потому что эти чертовы ключи лежали там.

   «Признай, Лазарева».

   Я отгоняю свой внутренний голос куда подальше и включаю громкую связь, что бы Нугзар слышал.

   — Да, серьезно, ключи лежат под ковриком в прихожей. Все, не доставай меня, иди мирись, вываливай там всю свою правду, а с Липовой я разберусь.

   — Аня, а это какую такую правду? — Влезает в диалог Нугзар и Авдеенко уже хочет начать говорить, как я мигом отключаю звонок. Она же расскажет!

   — Ты думаешь, я у Ломбарди не выясню? — Он щуриться.

   — Он мой лучший друг. — Говорю я строго. Да нет, Ломбарди же обещал, верно?..

   — Так и мой тоже, — Он хмыкает.

   — Он мне обещал!— Продолжаю я.

   — Даня не умеет долго хранить секреты.

   Я на эмоциях выпаливаю:

   — Сумеет. Или я ему никогда не прощу.

   — Посмотрим.

   — Все, пошли уже за ключами, меня мама дома ждет! — Это мне еще пришлось говорить, что я у Аньки ночую, блин. Как хорошо, что у меня есть подруга.

   Нам пришлось доставать эти дурацкие ключи из под коврика, перед этим я переодела брюки, что бы не задерживаться — это пришлось делать так же, как и вчера. Он стоял в коридоре, а я прикрывая дверь в комнату, но не до конца из-за связанных рук.

   Но мы все-таки отстегнулись и я выдохнула, на секунду посмотрев вдаль. Наконец-то.

   — Чаю не хочешь? — Предлагает он все еще сонно. Я бы тоже еще поспала, не знаю, что сегодня за день.

   — Нет, спасибо, — Вздыхаю я. Я не должна говорить так нежно. Не должна. Он должен думать, что он мне не нужен. Мысленно отговариваю себя.

   — Тогда все? — Я снова вижу в его глазах эту дурацкую боль. Мой внутренний голос снова включается.

   «Ну же, обними его. Ему ведь больно».
   «Нет, нельзя. Ты делаешь это ради него».
   «Ты ведь можешь рассказать ему все. Он любит тебя, ты ему нужна».
   «Нет».

   — Да, — Я вздыхаю. — И не надо узнавать никакую правду. Не надо копать то, что уже сгорело. — Говорю я тускло, снова через себя переступая. Я знаю, что он так не сделает. Что будет рыть.

   — Мне интересно. — Отрезает он, а я все-таки ухожу в лифт.

   Я делаю мах рукой, не в силах сказать что-то. Я не должна была так влюбляться. Почему первая любовь такая больная? Почему я все еще не могу отпустить?

   «Может потому, что не надо?» — говорит мой голос. Голос прошлой Наташи. Старой.

   «Нет, не просто надо. Обязательно надо». — Отвечаю я самой же себе.

   Я звоню Ане и она берет трубку.

   — Ань, ты где сейчас? — Спрашиваю я чуть тише. Мне больно от правды. От того, что я так сделала, а теперь как дура жалею. От того, что так и не забыла. И от того, что прошлое снова начали потрошить. Прямо тогда, когда я стала его хотя бы капельку отпускать.

   — Дома. У нас уроки сокращенные и половину отменили перед каникулами. — Поясняет она мне. — Ты можешь приходить, если что.

   — Ань, мне просто так больно... Видеть, как он на меня смотрит, а я не могу ответить взаимно... — Я сглатываю и прижимаюсь к стене подъезда.

   — Натик, ну чего ты раскисла то, а? Мы с Саней, значит, на Липову нашли компромат. Хочешь, прямо сейчас пойдем все расскажем? — Она пытается что-то сделать, но это не то, что мне нужно. У меня от нервов закипает и я взрываюсь. Мне нужна не такая помощь. Мне всего лишь нужно пару слов о том, что она рядом и может меня выслушать.

   — Ань, да у тебя все так просто, что я с ума схожу, вот серьезно! — Начинаю я. — Конечно, блин, взяла бросила человека, потом взяла через три месяца вдруг решила вернуться! Ты думаешь, будет счастливый конец? Да ни черта его не будет, пройдет еще некоторое время и он забудет обо мне, как о самом страшном кошмаре, после чего больше никогда и не вспомнит! Все. Нету у нас никакой любви и не было её никогда! — Меня прямо разрывает!

   Это все так наваливается, как горой. И да, мне хочется все вернуть. И да, я хочу снова его обнимать и целовать. Но нет. Его бросила я. Я. Я в этом виновата и нельзя разбрасываться чувствами вот так просто.

   — Чувства не игрушка. Ими нельзя вот так просто разбрасываться, направо налево. Раз, захотела бросила, два, вернула. Это так не работает. Обратного пути нет. Да и ты вообще представляешь, как больно ему будет?! Неужели ты не понимаешь, вы выдумали прекрасную картинку о том, как легко вы сейчас нас сведете, но то счастье остается только на картинке. Выдумываете эти наручники, но от этого только больнее, потому что я не могу ему рассказать! — Злость меняется слабостью, но звуков, кроме вздохов я в трубке я больше не слышу.

   — Давай дуй ко мне домой без всяких «не хочу». Разберемся. И не переживай, хорошо? Я всегда с тобой рядом, поняла? — Она говорит серьезно, но от этого становится легче.

   — Спасибо. — И я сбрасываю.

   На то и нужны подруги, что они понимают даже тогда, когда ты можешь быть не прав.

* * *

   — Таш, ну что-то же надо делать. Или ты в новый год тоже собралась тухнуть? Ещё скажи, что поздравление президента будешь слушать на пару с Валентиной Семёновной! — Я сижу у Ани и ем мандарины. Совершенно не сладкие, но и наплевать

   — Именно так и будет, — Подтверждаю я. — Как будто тебе это прям жизненно важно. Тебе это надо больше меня, честное слово!

   — Конечно, мне это важно, это вообще-то жизнь моей лучшей подруги! — Она хмурится, будто не хочет даже слышать что-то иное.

   — Личная жизнь. — Поправляю я.

   — Так, ты забыла как с Ломбарди меня сводила? Ты бы не остановилась, если бы мы сами не газанули и ты была в точности такой же, как и я! — Она глядит на меня пристально. И я тебя тоже отговаривала, говорила не лезть. Я тебя даже послала, но потом что? — Задаёт она мне вопрос.

   — Сказала мне спасибо... — Отвечаю я тихо и задумчиво.

   — Правильно, Натик! Вот и ты обязательно мне все скажешь.

   — Тут не та ситуация, что бы так все просто делать. Ты вообще представляешь последствия? Хорошо, даже если мы все ему расскажем и снова начнет отношения, но что будет потом? Что Липова скажет? Этот человек с отклонениями, ей приходит в голову даже то, что вредит другим, ты понимаешь это? — Конечно, соблазн большой. Но переживания намного больше и я уже перестала надеяться. На чудо.

   «Чудо странная и опасная вещь, но на него всегда надо надеяться», — всплывают в моей голове слова Димы.

   — Именно поэтому мы узнали, что она работала в клубе и больше всего не хочет, что бы кто-то об этом знал. Сейчас у нас даже есть видос, так что, ничего она тебе не сделает.

   — Нет, Аня, все, хватит. Ещё раз ты поднимешь эту тему и я... Неделю с тобой разговаривать не буду! — Жестоко однако. Очень даже. День без Аньки — полный кошмар. Не могу жить без нее.

   Аня поменялась, когда полюбила. Мне кажется, она стала настоящей. Её комплексы ушли, она стала невероятно счастливой. Да и, характер у неё очень даже ничего. И как бы сильно она там не настаивала, она всегда пытается помочь. Я это знаю.

* * *

   — Ломбарди, ты мне друг или нет?! — Спрашивает Гибадуллин настойчиво.

   — Друг. Но я обещал молчать.

   — Как будто прям умрешь, если обещание не сдержишь! Дань, ну будь ты человеком, это вопрос жизни и смерти! — Он смотрит  надеющимися глазами и вздыхает.

   Даня мнется, но ломается.

   — Ладно, расскажу.

«Уж если ты разлюбишь — так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей.

Губами прикоснёмся, как будто бы ранами,

И вычеркнуть из жизни друг друга пора бы нам,

Но в воздухе любовь вперемешку с отчаяньем,

Повесть даже Шекспиру не снилась печальнее».