24 ГЛАВА: Ссора.
Ликование после объявления финальной тройки было недолгим. За кулисами царил хаос: журналисты, продюсеры, друзья участников. В этой суматохе Олег крепко держал Лизу за руку, прокладывая путь к выходу. Его лицо светилось победной улыбкой, но в глазах читалось напряжение последнего рывка.
— Надо отметить, — сказал он, наклоняясь к ней, чтобы перекрыть шум. — Только мы вдвоем. Без всей этой мишуры. У меня есть ключи от студии моего друга-звукорежиссера. Тихо, уютно, бутылка вина. Только ты и я.
Лиза хотела сказать «да». Ей отчаянно нужно было это — тишина, его тепло, пространство, где они просто Лиза и Олег, а не финалисты «Битвы». Но из кармана ее платья жужжал телефон. Она вытащила его. На экране — московский номер. И сообщение: «Жду у служебного выхода. Нам нужно поговорить. А.К.Л.»
Мать. Она была здесь, ждала.
Ледяная волна накрыла Лизу с головой. Все радостное возбуждение мигом угасло.
—Олег, я... мне нужно немного времени. Полчаса. Не больше.
Он нахмурился,отпустил ее руку.
—Сейчас? Серьезно? Лиза, мы только что...
—Это важно. Очень. Я скоро вернусь, обещаю. Студия звукорежиссера, я запомнила адрес.
Он смотрел на нее несколько секунд,его взгляд стал пристальным, изучающим. Потом он кивнул, но в этом кивке уже не было прежней легкости.
—Ладно. Раз важно. Полчаса. Я буду ждать.
Она поцеловала его в щеку, быстрым, нервным движением, и почти побежала к служебному выходу.
Анастасия Константиновна стояла в тени, кутаясь в дорогое кашемировое пальто. При свете уличного фонаря она выглядела старше, чем на фотографиях. И бесконечно уставшей.
—Ты прошла, — сказала она без предисловий. — В финал. Как и она.
—Бабушка Агата?
—Она тоже была сильна. И тоже лезла в самые темные ямы, чтобы помогать. И одна из этих ям ее поглотила. — Мать сделала шаг вперед. Ее глаза, такие же голубые, как у Лизы, были полны не ненависти, а старого, выношенного страха. — Я видела, как ты работала сегодня. Ты говорила с тем мужчиной. Ты вошла в его боль так глубоко, как будто это твоя собственная. Это ее метод. Метод Агаты. Она впитывала боль, чтобы трансформировать ее. И однажды... не смогла выплюнуть обратно. Она сошла с ума, Лизавета. Ее нашли в той комнате... она разговаривала с тенями, которые уже не хотели уходить. И потом умерла. Врачи сказали — сердце. Я знала — оно разорвалось от тяжести, которую она не смогла больше нести.
Лиза слушала, и ей становилось физически холодно.
—Ты хочешь сказать, что мой дар... это болезнь? Что меня ждет сумасшествие?
—Я хочу сказать, что ты стоишь на том же перекрестке. Ты нашла здесь поддержку, эту... привязанность, — мать произнесла слово с легким пренебрежением. — Но что будет, когда шоу закончится? Когда не будет камер, которые держат тебя в тонусе? Когда останешься один на один со всеми этими призраками, которых ты на себя нацепляла? Он, этот Шепс, он сильный. Но его сила — как молния. Она бьет и исчезает. Она не может быть твоим постоянным щитом. Он сломается под тяжестью твоего дара. Или ты сломаешься, пытаясь за ним угнаться. Я видела, как он смотрит на тебя — как на трофей, на часть своей победы.
— Ты не знаешь его! — вырвалось у Лизы, но в голосе прозвучала неуверенность. Страхи матери падали на благодатную почву ее собственных, давно дремавших сомнений.
—Я знаю мужчин, — холодно парировала Анастасия Константиновна. — И знаю, как легко они предают, когда сталкиваются с чем-то, что не могут контролировать. Твой дар — неконтролируем. Особенно для такого, как он. Подумай, Лизавета. Победишь ты или проиграешь — что дальше? Ты вернешься в Париж? Он поедет с тобой? Бросит свою карьеру здесь, свою семью? Или ты останешься здесь, в этой стране, где тебя знают только как «участницу Битвы»? Где каждый будет ждать, что ты будешь всегда на высоте, всегда сильной? У тебя есть выбор. Сейчас. Прямо сейчас. Уехать. Вернуться домой. Отучиться, как хотела, на психолога. Использовать свой дар тихо, осторожно, не выворачивая душу наизнанку на потеху публике. Спасти себя.
Она протянула Лизе билет. Бумажный, на завтрашний рейс Москва-Париж.
—Я не прошу прощения. Я предлагаю выход. Пока не поздно.
Не дожидаясь ответа, мать развернулась и ушла, растворившись в ночи, оставив Лизу одну с ледяным билетом в руке и хаосом в голове.
***
Студия звукорежиссера оказалась крошечной комнатенкой, заваленной аппаратурой. Олег уже был там. На столе стояли два бокала и открытая бутылка красного вина. Но атмосфера была уже не праздничной.
— Ну? — спросил он, не подходя ближе. — Что было так важно?
Лиза замерла в дверях, сжимая в кармане пальто злополучный билет.
—Это была моя мать.
Олег молча кивнул, ожидая продолжения. Его лицо стало осторожным.
—И? Что она сказала?
—Она... она рассказала про мою бабушку. Про то, как она сошла с ума от своего дара. И... она дала мне билет. В Париж. На завтра.
В комнате повисла гробовая тишина. Олег медленно поставил бокал, который держал в руке.
—Билет. На завтра. И ты пришла сюда... обсудить это со мной? Или попрощаться?
В его голосе прозвучала такая горечь и такое разочарование, что Лизу кольнуло в сердце.
—Олег, я не знаю! Она говорит, что мой дар меня убьет. Что ты... что ты не выдержишь этого. Что все это — тупик.
—И ты ей веришь? — его голос сорвался на крик. Он резко шагнул к ней. — Эта женщина, которая бросила тебя, потому что испугалась твоей силы, теперь вдруг решила спасти? И ты слушаешь ее? После всего, что мы прошли здесь вместе? После того как я... — он замер, сжав кулаки.
— После того как ты что? — выдохнула Лиза, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. — Скажи!
—После того как я полюбил тебя, черт возьми! — выкрикнул он, и слова прозвучали как обвинение. — Я полюбил тебя, всю твою сложную, ранимую, невероятно сильную душу! И мою победу, нашу победу, я вижу только с тобой! А ты... ты берешь билет от женщины, которая сломала твое детство, и думаешь об отступлении?
— Это не отступление! Это самосохранение! — закричала она в ответ, слезы наконец потекли по щекам. — Ты не понимаешь, каково это! Каждый раз проживать чужую боль как свою! Я боюсь, Олег! Боюсь закончить как она! А ты... ты всегда в движении, в атаке, ты несешься вперед и ждешь, что я буду нестись рядом! А я не могу! Мне нужно иногда остановиться, чтобы не развалиться на части!
— И ты решила остановиться за тысячи километров отсюда? Без меня? — его лицо исказилось от боли и гнева. — Значит, все это время... я был просто поддержкой на проекте? Костылем? А как шоу заканчивается — костыль можно отбросить?
— Это не так! — рыдала Лиза. — Но ты не слышишь меня! Ты слышишь только то, что хочешь услышать! Ты видишь нас как команду, которая должна покорить мир! А я... я не знаю, хочу ли я этот мир! Может, я просто хочу тишины!
Олег отступил на шаг, словно ее слова ударили его физически. Вся его уверенность, весь его огонь, казалось, погасли, оставив только пепелище.
—Тишины, — повторил он глухо. — Хорошо. Понял. Тогда, может, твоя мать права. Может, я и правда только мешаю. Своей силой, своим напором, своей... любовью.
Он повернулся, взял со стола свой кожаный пиджак.
—Удачи тебе в твоей тишине, Элизабет. И в финале... постарайся, чтобы тебя не разорвало на части от чужой боли. Одной.
Он вышел, хлопнув дверью. Звонкий, окончательный звук.
Лиза рухнула на стул, трясясь от рыданий. Она разрывалась на части. Страх матери, страх за себя, огромная, разрывающая боль от потери Олега, от тех жестоких слов. Она смотрела на билет. На завтра. На бегство.
А потом ее взгляд упал на второй бокал, который Олег налил для нее. Вино в нем казалось черным, как ее отчаяние.
Финал был завтра. Но ее личная битва, казалось, только что была проиграна сокрушительно. И теперь ей предстояло выходить в прямой эфир — с пустотой внутри и с билетом в один конец в кармане.