Мессия

Следующие два часа прошли в каком-то вакууме. Марта принесла тарелку с горячей кашей, кружку с чаем и сменную одежду. Я долго стоял над раковиной, смывая с себя кровь и городскую грязь. Ледяная вода рыжеватого цвета помогала прогнать дурноту.

Расчёсывание волос стало отдельным испытанием. Руки подрагивали от слабости, каждый взмах расчёски отзывался тянущей болью под бинтами. Я методично распутывал пряди. Это немного успокаивало и помогало меньше думать. К еде я так и не притронулся - от одного её запаха желудок скручивало в узел.

Ближе к восьми я двинулся в Бастион. Это было главное здание анклава. Именно здесь начальство принимало решения, планировало вылазки и выносило приговоры. Идя по коридору, справа я слышал лязг посуды из кухни, пол подо мной слегка вибрировал от работы генераторов внизу, а спереди доносился гул множества голосов из зала совета. Я вошёл внутрь, сразу попадая в толпу. Тут же в нос ударил запах пота и старой пыли. Кто-то стоял, кто-то сидел прямо на грязном полу или подложив под себя кусок картона. Толпа образовала собой что-то вроде круга, в центре которого оставили свободное место. Я остановился среди слабо знакомых мне людей, глядя в центр. Такое размещение на вечернем сборе показалось мне странным: обычно все стояли чёткими рядами и слушали итоги дня от начальников подразделений.

Полковник на эти собрания приходил крайне редко, однако сейчас он один стоял в центре.

– Ровно восемь, – начал он, глянув на наручные часы. – Коса здесь?

Я вздрогнул. Зал тут же наполнился леденящей душу тишиной, которая звоном отдавалась в ушах. Голос Полковника прозвучал так резко и грубо что у меня волосы на руках встали дыбом. Глубоко вздохнув, я поднял руку, протиснулся через толпу и остановился рядом с Джоном. Тот не смотрел на меня, его взгляд был устремлён в толпу.

– Илай Морен, для большинства из вас - Коса. Два года он провёл в рядах расходников. Каждый раз, когда я списывал его - он возвращался. Сегодняшний день не исключение, – Полковник говорил хриплым прокуренным голосом, расхаживая туда-сюда рядом со мной. – Сегодня он принёс вот это.

Он сделал ударение на последние два слова, поднимая вверх пачку таблеток.

– Две человеческие жизни. Ради этого.

Полковник повернулся ко мне, глядя прямо в глаза.

– Спроси себя - стоило? – уже почти крикнул он.

– Нет, – тихо ответил я, выдержав его взгляд.

– Вот именно, – он снова отвернулся.

– Любого другого уже отвели бы в Утиль, или привязали бы снаружи на растерзание тварям. Твоя польза - единственная причина, по которой ты ещё дышишь, – каждое слово он говорил громко и властно, чтобы каждый услышал его в этой тишине. – Я мог бы отстранить тебя от вылазок, но осколок в плече уже сделал это.

Наши взгляды вновь встретились: в глубине этих выцветших карих глаз я увидел пылающий огонь.

– Я не говорю о справедливости, я пекусь о нашем выживании. И сегодня ты поставил его под угрозу.

Последние слова эхом отдавались в моих ушах, когда тяжёлый кулак с силой врезался в моё лицо. Голову мотнуло, боль отдала в свежую рану так, что в глазах потемнело. Я рухнул на колено, чувствуя, как по подбородку стекает горячая жидкая струйка крови. Алая капля сорвалась с подбородка и с тихим шлепком разбилась о бетон.

– Вот твоё наказание, – донеслись до меня слова Полковника.

Краем глаза я видел десятки пар истоптанных ботинок вокруг себя, видел, как люди боятся даже вздохнуть слишком громко, чтобы не привлечь к себе внимание того, кто стоял надо мной.

Я, пошатнувшись, поднялся на ноги и молча наблюдал за тем, как Полковник скрывается в толпе. Пару секунд я так и стоял, окружённый людьми, но быстро взял себя в руки и поспешил к выходу.

За мной громко захлопнулась тяжёлая дверь, и я испытал облегчение - больше нет взглядов, которые прожигали бы меня. Кровь так и продолжала стекать за шиворот по шее, я чувствовал её солёный привкус во рту. Под ногами скрипел гравий, где-то наверху завывал ветер. Мёртвые небоскрёбы, что возвышались во тьме сейчас давили на меня со всех сторон с необычайной силой.

Дверь за мной скрипнула.

– Коса, – услышал я хриплый голос со спины.

Мне не нужно было оборачиваться чтобы понять кто это: Беркута я узнал по походке ещё до того, как он заговорил со мной.

– Ты всё видел. Свали, – огрызнулся я, рукавом вытирая кровь с подбородка.

– Видел, – он поравнялся со мной и хлопнул по раненому плечу. Я сжал зубы, чтобы не вскрикнуть. – Но я не о том.

Он шёл за мной по площади, мне вообще не хотелось говорить.

– Я о твоём взгляде. Смирись уже, лучше не станет, – говорил мне Беркут. Я ощущал запах сырой земли и табака, исходящий от его старой куртки, – Прогнись. Сломайся сам, пока тебя не втоптали в землю. Хватит самовольничать.

– Я уже давно не твой подопечный, – прошипел я сквозь зубы, чувствуя, как рана пульсирует под бинтами.

– А я говорю это не как куратор. Я просто хочу понять - ты всё ещё веришь в сказки о мире, который можно спасти?

Я остановился так резко, что Беркут чуть не врезался в меня.

– Я никогда не соглашусь что всё кончено, – начал я, старательно отметая мысли о том, что уже и сам давно сомневаюсь в возможности спасения. – Выход есть, я знаю, что он есть.

Беркут рассмеялся. Сухой, каркающий смех разлетелся по улицам анклава и эхом отдался в моих ушах.

– Какой выход, Илай? Оглянись! – Он махнул рукой в сторону тёмных высоток, – Его нет! Мы будем умирать один за другим, пока кто-то не занесёт заразу внутрь. Тогда оставшиеся из нас сожрут друг друга и всё! Вот он, единственный возможный финал!

– Ты несёшь бред! – рявкнул я.

В этот момент я не видел в Беркуте своего бывшего куратора и наставника, к которому когда-то питал огромное уважение. Всё что от него осталось - хромой старик с лохматыми волосами, который потерял всякую надежду и, ставши калекой, днями ковырялся в теплицах. И это вызывало у меня тошноту похлеще той, которая возникала от запахов в лазарете.