Глава 5. Покорность, дерзость или все же что-то другое?
Этхан.
Кабинет был единственным местом в доме, где роскошь отступала перед функциональностью, но не исчезала полностью. Огромный стол из черного мореного дуба, за которым могли бы разместиться десять человек, но за которым работал я один. Стеллажи во всю стену, заполненные книгами в одинаковых темных переплетах и деловыми папками. За окном — уже полностью стемневшее небо, в котором угадывались силуэты деревьев моего сада. Внутри царил мягкий, теплый свет от настольной лампы с зеленым абажуром и скрытых светильников на потолке. Воздух пах старым деревом, кожей с кресел и тонким, дорогим ароматом свечи с нотами сандала, которая горела в дальнем углу.
Но эту почти монашескую атмосферу нарушал Дарелл. Мой брат. Полная моя противоположность во всем. Он развалился в одном из глубоких кожаных кресел перед моим столом, закинув ноги на журнальный столик из темного стекла. В его длинных, изящных пальцах — бокал для коньяка, который он уже успел наполовину осушить. На нем были дорогие, но нарочито мятые брюки, рубашка с расстегнутыми пуговицами, открывавшая гладкую, загорелую грудь, и тонкая золотая цепочка. Его светлые волосы были небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб и насмешливые, светло-голубые глаза. От него пахло сигаретным дымом, который въелся в одежду, дорогим одеколоном с пряными нотами и алкоголем — смесью коньяка и чего-то покрепче, что он, видимо, употреблял до приезда. Запах был навязчивым, живым, раздражающим. Он нарушал стерильную чистоту моего пространства, но я терпел. Он был единственным человеком, кроме Теодора, кто мог вот так вломиться ко мне без предупреждения.
— Брат, ну, ты и попал, — его голос, хрипловатый от курения и выпивки, разрезал тишину. Он сделал еще глоток, закатил глаза с преувеличенным сочувствием. — Серьезно. Жить с девушкой. Под одной крышей. Да еще и с мало знакомой, которую с улицы подобрал, как бродячую кошку. Я в ахуе, честно.
Он покачал головой, и свет от лампы скользнул по его высоким скулам. В его словах не было настоящей заботы. Было дикое, почти детское любопытство и насмешка. Дарелл обожал зрелища, особенно если они касались моей, как он считал, слишком упорядоченной и скучной жизни.
— Ты же туда, — он жестом бокала указал в сторону, где, как он предполагал, находились жилые комнаты, — баб приводить теперь не сможешь. Ни на час, ни на ночь. Ни быстрого привета в кабинете, ни утреннего минета в душе. Все, кина не будет. Друг, — он наклонился вперед, и его голос стал притворно-сочувствующим, но глаза смеялись, — ну, ты и дебил. Сам себя в клетку посадил. И за какие копейки? За какие-то там чувства, которых у тебя и так нет?
Я сидел за столом, откинувшись в кресле, медленно вращая в пальцах тяжелую серебряную зажигалку. Его слова не вызывали во мне ничего. Ни гнева, ни раздражения. Они были просто набором звуков, описывающих его, Дарелла, картину мира. Мира, в котором женщины были развлечением, доступным ресурсом, способом получить удовольствие и подтвердить свой статус.
— Дар, не в девках дело, — произнес я ровно, глядя на игру света на гранях зажигалки. — Сам прекрасно знаешь. Я не люблю женское внимание. Оно назойливо. Не люблю их прикосновения. Они... липкие. Бессмысленные.
Я говорил правду. Для меня физический контакт с теми, кого Дарелл называл «бабами», был либо функцией — для снятия физиологического напряжения, которое даже моя отлаженная система не могла полностью игнорировать, либо частью деловой игры — чтобы ослабить бдительность конкурента, завоевать доверие партнера. Никакой жажды, никакого влечения в общепринятом смысле. Только холодный расчет или биологический сигнал, который нужно было заглушить. Как почесать зудящее место.
Дарелл фыркнул, выпил остатки коньяка и с силой поставил бокал на стеклянный столик. Звон был резким.
— Ха! Ну да, конечно, братец-робот, — он усмехнулся. — Но будешь же жить с бабой. Под одной крышей. Видеть ее каждый день за завтраком. Слышать, как она ходит по дому, как моется в душе... Ахуенно, просто ахуенно! — Он засмеялся, и его смех был громким, немного истеричным, заполнившим кабинет. — Представляю, как ты будешь сидеть вот тут, за своим дубовым хуем, извини, столом, а она будет похаживать мимо в одном твоем халате, который на ней будет болтаться, а под ним — голенькая... Или в какой-нибудь соблазнительной ночнушке, которую сама купит на твои же деньги. Жена, блядь, хоть и по контракту. Смех, да и только!
Он снова залился смехом, а потом резко встал. Его движения были немного разболтанными от выпитого. Он подошел к моему столу, уперся в него ладонями и наклонился ко мне. От него пахло коньяком и сигаретами еще сильнее.
— И что, — прошипел он, и в его голосе пробилась та самая, волчья, братская заинтересованность, граничащая с похабством, — что, братан, будешь делать, когда проснется тот самый, понимаешь о чем, зверь? Не тот, что в штанах, а тот, что внутри? Когда эта... Габриэлла, — он смачно выговорил имя, — будет ходить тут, пахнуть чем-то женским, теплым... когда она посмотрит на тебя этими своими, наверное, огромными, полными слез глазами? А? Игнорировать? Херачить кулаком в стену? Или все-таки... — он ухмыльнулся, и его взгляд стал откровенно грязным, — воспользуешься правами по контракту? Возьмешь то, за что заплатил? Прижмешь ее к этой самой стене, загонишь в тот самый черный бархатный диван в гостиной, задерёшь это жалкое платьице и...
— Достаточно, Дарелл, — мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей резкостью, что он замолчал на полуслове. Я поднял на него взгляд. В моих глазах, я знал, не было гнева. Только пустота. Абсолютная, бездонная пустота, которая пугала его больше любой ярости. — Она не «баба». Она — инструмент. Решение проблемы. И она здесь не для того, чтобы «ходить в моем халате». У нее будут своя комната. Ее границы. Нарушать которые ей не позволено. И я не позволю.
Я встал, обходя стол. Мы стояли почти нос к носу. Я был выше, массивнее. Он же был более гибким, стремительным, как змея. Но сейчас его ядовитая веселость немного схлынула, уступив место привычной настороженности перед моим холодом.
— Ты ничего не понимаешь, — тихо сказал я, глядя куда-то мимо его плеча, в темноту за окном. — Это не про плоть. Это про... тишину. Она слишком громкая. Слишком живая. Она может нарушить тишину внутри. Или... заполнить ее. Один из двух вариантов.
Дарелл отступил на шаг, пошатнулся. Он провел рукой по лицу, смахивая притворное веселье.
— Боже, ты и правда псих, — пробормотал он, но без прежней издевки. Скорее с каким-то диким уважением к масштабу моего, как он это видел, безумия. — Ладно, ладно. Не трогай меня своим взглядом инопланетянина. Хуй с ней, с твоей тишиной.
Он махнул рукой и, пошатываясь, направился к столику, чтобы снова налить коньяк из стоявшего там графина. Он налил себе полный бокал, плеснул и мне, но я даже не взглянул на него.
— Ну, что ж, — Дарелл обернулся, подняв свой бокал. На его лице снова расцвела та же самая, разухабистая, похабная улыбка. Он подошел, ударил меня открытой ладонью по плечу — жест грубый, братский, полный показного дружелюбия. — Выпьем же! За... — он сделал театральную паузу, его голубые глаза блестели от выпитого и от найденной, как ему казалось, гениальной формулировки, — за приезд новой девушки в твою жизнь! И пусть она, черт возьми, хотя бы научит тебя улыбаться, а? Или, на худой конец, просто хорошенько отсосет, чтобы ты не ходил таким напряженным! За нее!
Он звонко чокнулся своим бокалом о край моего, который я все еще держал, не поднимая, и залпом выпил. Коньяк стекал по его подбородку. Он вытер рукавом, широко ухмыльнулся.
Я медленно поднес свой бокал к губам. Жидкость была обжигающей, терпкой. Она не приносила ни тепла, ни удовольствия. Только еще один сенсорный сигнал: «горько», «крепко». Я поставил недопитый бокал на стол.
Дарелл смотрел на меня, ожидая реакции. Шутки. Хоть чего-то. Но я просто смотрел на него тем же пустым взглядом.
— Ладно, — наконец сдался он, вздохнув преувеличенно театрально. — Скучный ты, брат. Пойду, пожалуй. Найду себе какое-нибудь развлечение поприличнее, чем твое лицо. Удачи тебе с твоей... живой терапией. — Он повернулся и, пошатываясь, направился к двери. На пороге обернулся. — И, Этхан... если все-таки решишь эту дичку трахнуть... расскажешь, а? Деталями. Мне интересно, что у тебя там внутри шевельнется. Если шевельнется вообще.
Он скрылся за дверью, и его смех, и запах сигарет и алкоголя еще несколько секунд витали в воздухе, постепенно вытесняясь тишиной и запахом сандала.
Я остался стоять посреди кабинета. Его слова, похабные, грубые, как наждачная бумага, скребли по внутренним стенам той самой тихой комнаты. «Задерет это жалкое платьице...» «Хорошенько отсосет...» «Живая терапия...»
Я подошел к окну, уперся ладонями в холодное стекло. В отражении видел свое лицо — то самое, которое он назвал лицом инопланетянина. Бесстрастное. Пустое.
Она была наверху. В своих комнатах. Эта «громкая» девушка. Эта Габриэлла. Она пахла не сигаретами и коньяком. Она пахла страхом, глиной, дешевым мылом и... жизнью. Ее присутствие в доме уже меняло что-то в атмосфере. Было неловко. Нарушало порядок.
Инструмент. Так. Она была инструментом.
Но почему тогда в тишине, после ухода Дарелла, в этой самой тишине, которую я так ценил, я услышал не облегчение, а новый, едва уловимый гул? Как будто где-то далеко заработал мощный, незнакомый механизм. И остановить его было уже нельзя.