Глава 7. Так не бывает!
Габриэлла.
Пробуждение было не резким, а медленным, мучительным всплытием из глубины мутного, тяжелого озера. Сначала вернулось сознание тела: пульсирующая, тупая боль в висках, сухость во рту, словно его набили ватой и подожгли, противная тяжесть в желудке и общая разбитость, будто меня переехал грузовик, а потом еще и проехался назад. Я лежала, не открывая глаз, пытаясь сообразить, где я и что произошло. Память возвращалась обрывками: темный переулок, лицо доктора Меттью, его пальцы на моей шее... потом бар, стаканы с чем-то жгучим и горьким... потом черный автомобиль, Теодор... и потом... о, Боже. Крики. Холл. Попытка снять кофту. Его лицо. Этхан.
Стыд, горячий и тошнотворный, хлынул на меня волной, от которой сердце екнуло и забилось чаще. Я приоткрыла один глаз, боясь увидеть реальность.
Лучи утреннего солнца, золотые и наглые, пробивались сквозь щели между тяжелыми, дорогими шторами из темно-серого шелка. Они выхватывали из полумрака комнаты пылинки, танцующие в воздухе, и ложились теплыми полосами на безупречно белое, невероятно мягкое покрывало, под которым я лежала. Я была в чужой, слишком большой хлопковой ночнушке. Моя собственная одежда... где моя одежда?
И тогда мой взгляд, скользнув по комнате, наткнулся на него. И я замерла, дыхание перехватило.
Он сидел на низком, глубоком диване из темной кожи, поставленном у стены напротив кровати. Поза его была расслабленной, но не сонной — спина прямая, одна нога закинута на колено другой. В его длинных, изящных пальцах был смартфон, экран которого отбрасывал холодный, синеватый свет на его лицо. Он что-то внимательно читал или печатал, его темные брови были слегка сведены, губы плотно сжаты. Утренний свет, падающий из окна, золотил его профиль, подчеркивая резкую линию скулы, прямой нос, темные ресницы. Он был в простых черных брюках и темно-серой футболке, обтягивающей торс, и выглядел так, будто не ложился спать. Рядом на маленьком столике стояла пустая кофейная чашка.
Он был здесь. В моей комнате. Смотрел на меня, пока я спала. Эта мысль пронзила меня ледяным уколом паники.
Я резко приподнялась на локтях, и мир на мгновение поплыл. Голова закружилась, в висках застучало с новой силой.
— Г-господин! — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, совсем не таким громким, каким я хотела его сделать. — Что вы тут делаете?!
Он медленно, будто через силу, оторвался от экрана и перевел на меня взгляд. Его глаза, темные и непроницаемые, как всегда, встретились с моими. В них не было ни усталости, ни раздражения. Был только тот же холодный, аналитический интерес.
— Тихо, — произнес он, и это было не просьбой, а мягкой, но неумолимой командой. Он положил телефон на столик, встал с дивана. Его движения были плавными, полными скрытой силы, как у большого хищника. Он подошел к кровати, и его тень упала на меня.
Я инстинктивно отодвинулась к изголовью, натягивая одеяло выше.
Он не сказал больше ни слова. Его рука — быстрая, точная — схватила меня за запястье. Его пальцы были обжигающе горячими на моей коже. Он не держал сильно, но его хватка была такой уверенной, такой неоспоримой, что любое сопротивление казалось бесполезным. Он потянул меня вниз, пытаясь уложить обратно на подушки.
— Лучше не сопротивляйся, мышка, — сказал он тихо, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал в тишине комнаты странно... почти успокаивающе. Но я не хотела успокоения. Во мне вскипела паника, смешанная с похмельным ужасом и воспоминаниями о вчерашнем дне.
— Отпустите! — я вырвалась, моя свободная рука уперлась в его грудь, но это было как толкать каменную стену. — Мне надо увидеть мою маму! Сейчас же! Мне нужно оплатить ее лечение, иначе ее выкинут! Выкинут сегодня! Вы же понимаете?!
Я металась, пытаясь высвободить руку, но его пальцы лишь сильнее сомкнулись вокруг моего запястья. Он смотрел на меня, и в его темных глазах что-то промелькнуло — не гнев, а скорее... усталое терпение, как у взрослого, который пытается урезонить капризного ребенка.
— Ляг, дурочка, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала капля того самого, знакомого раздражения. — Тебе надо поспать. Ты еле на ногах стоишь.
— Нет! — закричала я, и этот крик сорвался, звонкий и полный отчаяния. — НЕТ!!! Я не могу спать! Я должна быть там! Я должна отдать им деньги! Вы не понимаете, что он сделает! Он выкинет ее на улицу! Он...
Я рыдала, слезы градом полились по моим щекам, смешиваясь с вчерашним стыдом и сегодняшним страхом. Я билась в его хватке, но он был неумолим.
— Так, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Значит, да? Не слушаешь своего работодателя. Игнорируешь факт, что ты сейчас в состоянии, непригодном ни для каких поездок.
И прежде чем я успела что-то ответить, он действовал. Быстро, решительно. Он наклонился, его свободная рука легла мне на плечо, и он с силой, но без жестокости, прижал меня к матрасу. Я вскрикнула от неожиданности и беспомощности. А затем он накрыл меня с головой одеялом. Тяжелая, мягкая ткань поглотила свет, звуки, оставив меня в теплом, душном полумраке, пахнущем стиральным порошком и... им. Его запахом — чистым, мужским, с оттенком дорогого мыла и чего-то неуловимого, холодного.
— Прошу, — мой голос прозвучал приглушенно из-под одеяла, полный слез и мольбы. — Мама... мне нужно к ней, а иначе ее выкинут из больницы... он так сказал... выкинет...
Я билась под одеялом, пытаясь сбросить его, но он легкой, но неотвратимой тяжестью лежал на мне, удерживая.
И тогда, сквозь ткань, до меня донеслись его слова. Ровные. Спокойные. Разрушающие всю мою панику одним махом.
— Не выкинут.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
— Что? — прошептала я.
Он приподнял край одеяла у моего лица, и в щель проник свет и его взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз, его лицо было близко.
— Я все уладил, — повторил он.
Мозг отказывался верить. Это была ловушка. Насмешка.
— Что? Как? — выдавила я, глядя в эти темные, невыразительные глаза, пытаясь найти в них ложь.
Он вздохнул — звук короткий, почти незаметный. Он отпустил мое запястье, сел на край кровати, но не убирал руку, которая все еще прижимала одеяло у моего плеча.
— Просто. Я оплатил ее лечение. Весь счет. И обеспечу все дальнейшие процедуры. Она останется в той же палате. Или в лучшей, если потребуется.
Слова повисли в воздухе. Они были такими простыми. Такими невероятными. Он оплатил. Не завтра. Не после. Сейчас. Пока я спала в пьяном беспамятстве.
— Так не бывает... — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Ты... ты даже не спал со мной... мы же... контракт... ты же сказал, после...
В голове была каша. Логика рушилась. Он купил меня на год. Плата — после интимной близости. Но близости не было. А плата... была.
Он наклонился чуть ближе. Его лицо заполнило все поле моего зрения. Я могла видеть каждую пору на его коже, каждую темную ресницу. Его дыхание коснулось моего лица.
— А что, ты хочешь? — спросил он тихо, и в его голосе послышались странные нотки — не похоти, а скорее... любопытства. Глубокого, исследующего. — Сейчас все исправим? Исполним пункт контракта досрочно? Ты в таком состоянии, что вряд ли что-то почувствуешь, кроме головной боли. Мне это не интересно.
Он говорил так, будто обсуждал погоду или график встреч. Без стыда, без смущения. Чистая констатация факта.
— А так... — он откинулся назад, но его взгляд не отпускал меня. — Я если хочу, то и оплачивать своих людей могу. Когда захочу. И как захочу.
Он снова протянул руку. Но не чтобы схватить. Его пальцы мягко, почти нежно, коснулись моего подбородка. Он приподнял его, заставив меня смотреть ему прямо в глаза. Его прикосновение было неожиданно теплым.
— А ты, — произнес он, и в этих двух словах прозвучала вся его власть, все его холодное обладание, — моя. Куплена и оплачена. Все твои проблемы — теперь мои проблемы. Все твои долги — мои долги. Ты будешь делать то, что я скажу. И сейчас я говорю — спи. Выспись. Приди в себя.
Он отпустил мой подбородок, встал, поправил рукав футболки. Он смотрел на меня еще секунду, как на завершенный проект, а затем развернулся и направился к двери.
— Теодор принесет тебе завтрак и таблетки от головы, — бросил он через плечо. — Не вздумай отказываться. И не смей выходить из комнаты без моего разрешения.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Я лежала, укутанная в одеяло, в полной тишине. В голове гудело. Стыд, паника, отчаяние — все это медленно отступало, уступая место новому, странному, необъяснимому чувству. Он оплатил. Мама в безопасности. Он не тронул меня. Он... позаботился? Нет, не так. Он устранил проблему. Как инженер чинит сломанный механизм. Но он сделал это. Сейчас. Без условий. Просто потому что... потому что я «его»?
Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы не ярости и страха, а полнейшего, абсолютного опустошения и какой-то дикой, непонятной благодарности, смешанной с унижением. Он купил не только мое тело. Он купил мое отчаяние. И заплатил за него вперед. Что это значило? Какой в этом был для него смысл?
Я не знала. Я лишь чувствовала, как тяжесть, давившая на грудь все эти недели, вдруг чуть-чуть, на волосок, ослабла. Мама спасена. На сейчас. И этот холодный, пугающий человек в черном... он оказался... надежным? В своих странных, бесчеловечных рамках.
Я свернулась калачиком под одеялом, все еще пахнущим им, и закрыла глаза. Приказ был дан: спать. И впервые за долгое время я, возможно, могла позволить себе ему подчиниться. Не потому что боялась. А потому что не было больше сил бороться. И потому что где-то в глубине души, сквозь весь ужас и унижение этой сделки, пробивался крошечный, слабый росток чего-то, что почти походило на... доверие. Странное, вымученное, купленное доверие к дьяволу, который сдержал свое слово, даже не взяв свою плату.
***
Этхан.
Склад находился в промышленной зоне на окраине города, где даже днем царила гнетущая полутьма, а по ночам — кромешная, режущая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях ржавых конструкций и редким гулом машин на далекой трассе. Воздух внутри был спертым, пропитанным запахом старого масла, пыли, сырости и страха — особым, острым запахом, который выделяло человеческое тело в состоянии животного ужаса. Высокие потолки терялись во мраке, где висели цепи и крюки неясного назначения. Единственный источник света — пара мощных, слепящих прожекторов на штативах, — был направлен в центр бетонного пола, залитого пятнами неизвестного происхождения. Они создавали резкий, контрастный круг света в море тьмы, как сцена в театре абсурда.
В центре этого круга, на грязном, холодном бетоне, покрытом мелкой металлической стружкой и пылью, лежал он. Доктор Меттью. Вернее, то, что от него осталось после того, как мои люди доставили его сюда. Его некогда белый, накрахмаленный халат был теперь порван и замаран, дорогие очки валялись где-то в стороне, раздавленные каблуком. Его лицо, обычно такое самодовольное и усталое, было искажено гримасой чистого, неконтролируемого страха. Слезы и сопли смешались с грязью и кровью из разбитой губы, стекая по его щекам в седую щетину. Он лежал на боку, скрючившись, пытаясь защитить голову и живот, а двое моих людей — безликих, молчаливых теней в черном — держали его, прижимая коленями к полу. Их лица были скрыты капюшонами, и только мертвые, пустые глаза смотрели куда-то в пространство, ожидая команды.
Я сидел в старом, но прочном кожаном кресле, которое стояло за пределами круга света, в полумраке. Я наблюдал. Это была не эмоция. Это был анализ. Анализ реакции человеческого организма на экстремальный стресс. Его дрожь, его прерывистое, хриплое дыхание, запах мочевины, который теперь примешивался к общему смраду, — все это было данными. Бесполезными для меня лично, но интересными с точки зрения понимания механики страха.
— Мастер! Мастер, помилуйте! — его голос, обычно такой сладковато-самодовольный, теперь был тонким, срывающимся на визг, полным той самой животной мольбы, которая отвратительна в своем бессилии. — Я все сделаю! Что угодно! Отпустите, прошу! Я врач! У меня семья!
Семья. Интересный аргумент. Он думал, что чужая семья может быть ценной монетой в торге за его шкуру. Он не понимал, что для меня понятия «семья», «любовь», «милосердие» — пустые звуки, набор символов без смысла.
Я медленно встал из кресла. Кожа сиденья тихо вздохнула. Мои шаги по бетону были бесшумными в специальной мягкой обуви. Я вошел в круг света. Прожекторы били мне в спину, отбрасывая длинную, искаженную тень, которая накрыла дрожащую фигуру на полу. Я остановился перед ним, затем медленно, неспеша, присел на корточки. Поза была неудобной для моих дорогих брюк, но это не имело значения. Я хотел быть с ним на одном уровне. Увидеть его глаза вблизи.
— Слушай меня, Меттью, — произнес я. Мой голос в гулкой тишине склада прозвучал неестественно четко, ровно, без единой эмоциональной вибрации. Это был голос констатации факта. — Что ты сделал той девушке, которая вчера вечером просила тебя подождать пару дней, и она оплатит все счета за свою мать? Описывай детально. Каждое слово. Каждое движение.
Я смотрел прямо в его заплывшие, полные слез глаза. В них прыгали отблески прожекторов, как искры паники. Его мозг, затуманенный болью и страхом, лихорадочно работал, пытаясь понять, о ком речь, и главное — какую версию рассказать, чтобы выжить.
— Габриэлле? — выдохнул он, и в его голосе прозвучало слабое удивление, смешанное с новой, леденящей догадкой. Его взгляд метнулся по моему лицу, по моей одежде, пытаясь оценить масштаб беды. — Вы... вы ее знаете?
Вопрос был глупым. Очевидно же, что знаю. Но он цеплялся за соломинку, надеясь, что это какое-то недоразумение.
Я не ответил на вопрос. Вместо этого я протянул руку. Мои пальцы, сильные и цепкие, впились в его редкие, грязные, засаленные волосы на макушке. Я почувствовал под пальцами липкий пот и жир. Мое движение было резким, точным, лишенным злобы — просто механическим действием. Я с силой дернул его голову вверх, а затем со всего размаха ударил его лицом об бетонный пол.
Звук был глухим, влажным, отвратительным. Хруст. Не кости, нет. Хряща в носу, возможно. Он вскрикнул — коротко, по-звериному, и из его носа хлынула темная струйка крови, залившая губы и подбородок.
— Я ее не только знаю, дорогой, — сказал я, все так же ровно, как будто комментировал погоду, но мои пальцы все еще сжимали его волосы, не давая голове упасть. — Она — моя.
Я сделал ударение на последнем слове. Не «моя женщина». Не «моя подруга». Просто — «моя». Как моя машина. Мой дом. Моя собственность. И в этом слове заключалась вся суть.
— Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне, — продолжил я, глядя, как кровь капает с его лица на бетон, образуя маленькие, темные лужицы. — Твои грязные, старческие пальцы. Твои похотливые, больные глаза. Твои слова. Ты думал, что можешь торговаться с тем, что мое? Использовать ее отчаяние, чтобы удовлетворить свою мелкую, убогую похотливость?
Я отпустил его волосы, и его голова с глухим стуком упала на пол. Он закашлялся, захлебываясь кровью и слюной.
— П-простите, мастер! — он выплевывал слова сквозь кровь, его руки, свободные теперь, судорожно цеплялись за воздух, как будто ища спасения. — Я не знал! Клянусь, я не знал, что она ваша!! Я бы никогда... Прошу, отпустите! Я уйду! Я исчезну! Никто не узнает!
Его мольбы были жалки. Он предлагал то, что не имело для меня никакой ценности — его исчезновение. Проблема была не в нем, как в личности. Проблема была в самом факте его существования и в том действии, которое он совершил. Действии против моей собственности. Угроза порядку.
Я медленно поднялся с корточек, чувствуя, как напрягаются мышцы бедер. Я вытер пальцы о платок, который потом бросил на пол. Платок был из тончайшего белого хлопка, и он мгновенно впитал в себя кровь и грязь.
— Не-а, — сказал я просто, глядя на него сверху вниз. — Отпустить того, кто домогался до моего, — нет. Это нелогично. Это поощряет других. Это оставляет дыру в безопасности.
Я сделал паузу, давая ему осознать. Его глаза, полные немого ужаса, смотрели на меня, и в них уже не было надежды. Только ожидание конца.
— Это не месть, Меттью, — добавил я, как будто объясняя что-то очень простое непонятливому ребенку. — Это санитарная обработка. Устранение источника заразы.
Я повернулся к одному из людей, державших его. Тот, кто был слева, чуть приподнял голову, ожидая приказа. Его глаза в тени капюшона были пусты, как у акулы.
— Убейте его, — сказал я. Голос был таким же ровным, как если бы я просил принести кофе. — Чисто. Без шума. И закопайте там, где его не найдут. Никогда. Глубоко.
— Хорошо, господин, — ответил тот голосом, лишенным каких-либо интонаций. Просто подтверждение полученной задачи.
В тот момент, когда мои слова достигли его сознания, с Меттью словно сорвало крышу. Весь его накопленный, сжатый страх вырвался наружу в одном нечеловеческом, разрывающем тишину крике.
— МАСТЕЕЕР! НЕТ! ПОМИЛУЙТЕ! ПРОШУ! Я ВСЕ СДЕЛАЮ! ЧТО УГОДНО! БОЖЕ, ПОМОГИ! МАСТЕЕЕЕР!
Он забился в истерике, пытаясь вырваться, но железные хватки моих людей держали его мертвой хваткой. Его крики, полные первобытного ужаса, эхом отражались от металлических стен склада, создавая жуткую, пронзительную какофонию. Он выл, плакал, клялся, обещал золотые горы, называл имена своих детей.
Я стоял, наблюдая. Ничего. Ни капли удовольствия. Ни капли отвращения. Никакого чувства власти или удовлетворения. Просто констатация: процесс запущен. Ошибка будет исправлена. Угроза моему имуществу устранена. Я провел рукой по лицу, как будто смахивая невидимую пыль, и развернулся, чтобы уйти. Крики доктора Меттью звучали мне в спину, но они уже были просто шумом, помехой, которая скоро прекратится.
— Урод, — тихо произнес я себе под нос, уже выходя из круга света в объятия складывающейся вокруг темноты. Это не было оскорблением. Это была классификация. Негодная, бракованная единица, подлежащая утилизации. И все.
Я сел в машину, которая ждала меня у входа. Теодор был за рулем. Он молча тронулся с места. В салоне пахло чистотой и кожей. Я смотрел в темное окно на проплывающие мимо огни промзоны. В голове не было мыслей о содеянном. Была только тишина. Та же самая, вечная тишина. Но теперь в ней не было раздражающего фактора под названием «доктор Меттью». И была удовлетворенность от решенной логической задачи. Моя собственность была осквернена. Я очистил ее, устранив источник осквернения. Все просто. Все правильно.
Я думал о Габриэлле. О том, как она кричала в пьяном угаре: «Из-за тебя...». Теперь эта фраза была неверна. Теперь было «для тебя». Я устранил проблему. Обеспечил безопасность ее матери. Подтвердил свою власть и выполнил негласную часть контракта — защиту.
Я не чувствовал себя героем. Я чувствовал себя эффективным менеджером, наведшим порядок в своем активе. И в этой холодной, безэмоциональной эффективности была своя, странная... не забота, а законченность. Я позаботился о своем. Как и положено. Больше ничего.