Там, где подвластна лишь темнота

Габриэлла.

Солнце пробивалось сквозь дымку, окрашивая фасады в теплые, обманчивые тона. Я сидела в маленьком, претенциозно уютном кафе на тихой улице недалеко от дома Этхана. Это была моя первая, осторожная попытка выдохнуть, почувствовать себя не пленницей, а просто человеком. Пусть и с охраной.

Кафе пахло свежей выпечкой, дорогими зернами и воском для мебели. Тихая джазовая музыка лилась из скрытых колонок. Я сидела за маленьким столиком у окна, в моих руках — чашка черного кофе, которую я уже полчаса не решалась поднести к губам. Просто держала, чувствуя, как тепло просачивается сквозь тонкий фарфор в мои холодные пальцы. Я смотрела в окно, но не видела прохожих. Видела отражение: свое бледное лицо с синяками под глазами, которые не могли скрыть даже неделя относительного покоя, дорогую, простую блузку, которую я надела сегодня — подарок от невидимого гардеробщика Этхана. Я выглядела как чужая себе. Аккуратная, ухоженная, пустая кукла. Внутри же все еще бушевал хаос из стыда, благодарности, страха и леденящего непонимания. Он оплатил все. Он... устранил Меттью. Последнее я узнала от Руби, которая, рыдая, рассказала мне по телефону, что доктор пропал. «Исчез, Габс, будто сквозь землю провалился! Говорят, вляпался во что-то грязное с какими-то криминальными типами...». Я не сказала ни слова. Просто слушала, и внутри все сжималось в ледяной, тяжелый ком. Я знала, чьих это рук дело.

И тут тишину кафе, эту хрупкую, купленную иллюзию нормальности, разорвал крик. Не просто громкий голос. Истеричный, пронзительный, полный такой лютой, неконтролируемой ненависти, что джаз мгновенно смолк в моем восприятии.

— Сучка, Смит! Выходи, шалава! Выходи, я тебя найду!

Крик доносился с улицы, прямо за стеклом. Голос был женским, сорванным, хриплым от крика. Моя рука дрогнула, и кофе расплескался на блюдце. По спине пробежал холодный, липкий пот. Я не обернулась. Я не могла. Я просто замерла, чувствуя, как все внутренности превращаются в лед.

— Кто там? — прошептал кто-то из посетителей. В кафе воцарилась напряженная тишина. Звякнула ложка, упавшая на пол. Люди начали вставать из-за своих столиков, с любопытством и опаской глядя в окно и на меня. Я чувствовала на себе их взгляды — тяжелые, вопрошающие.

А я все так же сидела, словно вкопанная. Но не от страха. От странного, полного опустошения. Мои глаза, широко раскрытые, уставились вниз, на темные, маслянистые сгустки кофе, плавающие в белой чашке. Они казались мне следами чего-то грязного, не отмываемого. Все, что происходило вокруг, — крики, шепот, движение, — доносилось до меня как сквозь толщу воды. Глухо, искаженно. Внутри была только мертвая, звенящая тишина и это слово, впившееся в мозг: «Смит».

Дверь кафе с громким, резким звонком дернулась и распахнулась, ударившись о стену. В проеме, залитая уличным светом, стояла она.

Женщина. Лет сорока пяти, может, чуть больше. Но выглядела она старше своего возраста. Лицо, когда-то, наверное, миловидное, сейчас было искажено гримасой такой чистой, нечеловеческой ярости и горя, что оно казалось маской фурии. Ее светлые, уложенные в строгую, но теперь растрепанную прическу волосы выбились из-под дорогой шелковой косынки. На ней был элегантный костюм цвета морской волны из тонкой шерсти, явно сшитый на заказ, но теперь на нем были видны мятые складки, будто она в нем не спала. На ее руках — светлые кожаные перчатки, одна из которых была порвана на костяшках. Она стояла, тяжело дыша, ее грудь вздымалась под пиджаком, а глаза, налитые кровью и слезами, бешено метались по залу, выискивая цель.

— Тварь! — ее голос, хриплый от крика, гулко отдался под низкими сводами кафе. — Кто из вас Смит Габриэлла? Где эта шлюха?! Говорите!

Она швырнула на пол свою сумку — дорогую, кожаную, — и та с глухим стуком упала, рассыпав содержимое. Никто не шевельнулся. Официантка за стойкой замерла с полотенцем в руках. Все были парализованы этой вспышкой чужого, дикого горя, обернувшегося агрессией.

Во мне что-то щелкнуло. Не страх. Не паника. Какая-то пружина, долго сжатая до предела, вдруг разжалась. Я медленно, очень медленно, оторвала взгляд от чашки. Мое лицо в отражении стекла было абсолютно бесстрастным. Пустым. Я поставила чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал невероятно громко в тишине.

— Я, — сказала я. Мой голос был тихим, плоским, без единой эмоции. Он прозвучал как констатация факта. Просто: «Я».

Мне не хватило сил, чтобы кричать. Не хватило сил даже на нормальный тон. Во мне не осталось ничего, кроме этой леденящей пустоты. Я безжизненно встала с места. Ноги были ватными, но держали.

— Это я, — повторила я чуть громче, уже глядя прямо на нее через несколько столиков, которые нас разделяли.

И тогда во мне что-то сорвалось. Не ярость. Что-то более темное, более отчаянное. Я схватила спинку своего стула — тяжелого, деревянного — и со всей дури, с тихим рычанием, вырвавшегося из самой глубины груди, рванула его в сторону. Стул с оглушительным грохотом упал на кафельный пол, задев соседний столик. Фарфор звякнул. Кто-то вскрикнул. Я не обратила внимания. Я сделала три быстрых шага, подбежала к женщине, остановившись в полуметре от нее. Мы стояли почти нос к носу. От нее пахло дорогими духами, смешанными с потом, слезами и диким, животным страданием.

— Вам что-то надо? — спросила я, и мой голос прозвучал странно, почти вежливо, но в нем вибрировала такая ледяная, опасная сталь, что даже она, в своем безумии, на секунду отпрянула.

Ее глаза, красные и мокрые, вытаращились. Она увидела перед собой не ту испуганную, затравленную девчонку с улицы, которой я была для ее мужа. Она увидела что-то иное. Что-то, что смутило ее на мгновение. Но горе и ярость были сильнее.

— Мразь! — выкрикнула она, и слюна брызнула из ее рта. Ее взгляд метнулся на ближайший столик, где стоял почти полный стакан кофе в высоком стеклянном бокале. Она схватила его. — Мой муж! Его убили!

И вылила мне в лицо.

Это не было похоже на кино. Это было отвратительно реально. Горячая, почти кипящая жидкость ударила мне в лицо, залила глаза, нос, рот, хлынула за воротник блузки. Боль была резкой, обжигающей. Я вскрикнула — коротко, непроизвольно, — зажмурилась, чувствуя, как кожа на лице и шее мгновенно краснеет. Пахло горьким кофе и ее ненавистью.

Но она не остановилась. Пока я стояла, ослепленная, задыхаясь, она с силой швырнула тяжелый стеклянный стакан прямо в мою голову.

Удар пришелся по виску. Не такой сильный, чтобы проломить череп, но достаточно, чтобы мир на мгновение погрузился в белую вспышку боли и звона в ушах. Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. По моей щеке, смешиваясь с кофе, потекла теплая струйка крови из небольшого пореза. Стекло с глухим звоном разбилось о пол у моих ног, разлетевшись острыми осколками.

В кафе повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием женщины и моим собственным, прерывистым. Я стояла, не вытирая лицо. Кофе и кровь стекали по моему подбородку, капали на дорогую блузку, на пол. Я медленно открыла глаза. Они жгли от кофе, но я смогла сфокусироваться на ее лице.

— Убили? — прошептала я, и в моем голосе не было ни страха, ни удивления. Только усталое, ледяное понимание. Так вот оно что. Месть вдовы.

— Из-за тебя, сучка! — завопила она, тряся перед моим лицом кулаком в порванной перчатке. Ее голос снова сорвался на истеричный визг. — Из-за тебя! Мой Меттью! Он врач! Честный, добрый человек! Он лечил людей! А ты... ты, грязная шлюха, соблазнила его! И его убили! Убили, понимаешь?! Нашли в лесу, избитого до смерти! И все из-за таких, как ты!

Она рыдала, но ее слезы были слезами ярости, а не горя. Она сделала шаг ко мне, ее рука снова поднялась, уже для пощечины.

Но я была быстрее. Моя рука, мокрая от кофе, схватила ее за запястье в воздухе. Я сжала так, что она вскрикнула от боли. Я притянула ее лицо к своему. Наши лица были в сантиметрах друг от друга. Я видела каждую морщинку, каждую пору на ее коже, искаженной ненавистью, видела безумие в ее глазах.

— Ваш муж, — прошипела я так тихо, что, наверное, только она услышала, и мой голос был холоден, как лезвие ножа, — ваш «честный, добрый» Меттью, пытался изнасиловать меня в больничном переулке, когда я умоляла его дать моей умирающей матери еще одну ночь в палате. Он прижимал меня к стене. Он трогал меня. Он предлагал «договориться». За ночь в тепле для моей матери. Вот какой он был «добрый». И если его убили, — я сжала ее запястье еще сильнее, и она застонала, — то это потому, что он тронул то, что принадлежит не ему. А вы сейчас пришли ко мне с вашими криками и вашим кофе? Вы хотите мести? — Я отпустила ее запястье и оттолкнула ее от себя. Она отшатнулась, споткнулась о осколки стекла.

Я стояла перед ней, вся мокрая, грязная, с кровью на лице, с диким, пустым взглядом. Внутри не было ничего. Ни страха перед ней. Ни жалости. Ни даже злости на ее мертвого мужа. Была только всепоглощающая, мертвящая усталость от этой грязи, от этой бесконечной войны за выживание, в которую меня втянули.

— Идите к черту, — сказала я ровно, без выражения. — И убирайтесь отсюда. Пока я не позвала того, кто разобрался с вашим мужем. Потому что если он узнает, что вы здесь... вам не найдут даже в лесу.

Я повернулась к ней спиной, игнорируя острые осколки под ногами, игнорируя пристальные взгляды ошеломленных посетителей, игнорируя горящую боль на лице и в виске. Я сделала шаг к своему упавшему стулу, поправила его, но не села. Просто стояла, глядя в окно, где в отражении видела свое изуродованное кофе и кровью лицо и ее фигуру, застывшую в шоке позади.

Я не знала, поверят ли ей. Поймут ли. Мне было все равно. Я просто ждала, когда Теодор, наконец, войдет и прекратит этот цирк. И понимала, что никакое кафе, никакая прогулка не смоют с меня эту грязь. Она была во мне. Часть сделки. Часть цены. И, судя по всему, платежи по этому счету только начинались.

***

Сумрак раннего вечера затягивал улицы, как сизый, тяжелый полог, поглощая последние отсветы умирающего дня. Он был не черным, а грязно-серым, цвета промокшего пепла и отчаяния. Я стояла у знакомой двери в старом бруклинском доме, и каждый кирпич в его стене, каждый скол на краске, каждый запах из соседской квартиры — жареного лука, старой пыли, влажного бетона — казались мне криками из другого мира. Из мира «до». До переулка. До Меттью. До Этхана. До кипящего кофе, ударившего мне в лицо.

Дорога сюда была сном наяву. Я села в первое попавшееся такси, и все время пути сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядя, как огни города расплываются в мокрых следах на стекле. Но это были не мои слезы. Внутри была сухая, выжженная пустыня. Ожог на щеке и виске уже не горел — его обработали какой-то чудодейственной мазью, оставив лишь легкое стягивание кожи. Но внутри, под грудной костью, тлел иной ожог — от унижения, от гнева, от леденящего страха, который теперь носил женское лицо, искаженное ненавистью.

Я не звонила Руби заранее. Не могла. Голос бы не послушался. Я просто приехала, как раненое животное тянется к своему логову, инстинктивно, не думая.

Теперь я стояла перед ее дверью. Пальцы, замерзшие и онемевшие, несмотря на сравнительно теплый вечер, судорожно сжимали ремень маленькой дорогой сумки — еще одного «подарка» от невидимого гардеробщика Этхана. В ней лежали набросанные наугад вещи: зубная щетка, смена белья, книга, которую я так и не смогла дочитать. Эмблема бегства. Бегства не от него, а от всего, что пришло вместе с ним. От последствий. От тени доктора Меттью, которая оказалась длиннее и злее, чем я могла предположить.

Я боялась позвонить. Боялась, что за дверью — тишина. Что Руби нет дома. Что этот последний островок нормальности тоже окажется миражом. События в кафе прокручивались в голове на бесконечной, заезженной пленке. Кадры были резкими, громкими, обжигающими: искаженное гримасой ярости лицо женщины, безумные, налитые кровью глаза, ее крик — «Сучка, Смит!». Потом — неожиданный удар горячей жидкости, ослепляющая боль, запах горького кофе, смешанный с духами и ее ненавистью. Звон разбитого стекла, острый удар в висок, тепло крови, смешивающейся с кофе на щеке. И мои собственные слова, вылетевшие тихо, ледяно, как осколки того самого стакана: «Ваш муж пытался изнасиловать меня...» Ее лицо в ответ — не раскаяние, не шок, а лишь новая волна ярости, смешанной с неверием. И тишина в кафе после этого. Тишина, в которой я стояла, мокрая, окровавленная, и чувствовала на себе десятки глаз — любопытных, испуганных, осуждающих.

В горле снова встал ком. Я закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. Воздух в коридоре был спертым, пах старым линолеумом, жареной картошкой из-за двери напротив и... домом. Пах Руби. Ее духами, ее шампунем, тем неуловимым запахом уюта и жизни, который витал в ее квартире. Этот запах пронзил онемение, как игла. Из глаз сами собой, безо всякого звука, покатились две горячих слезы. Я смахнула их тыльной стороной ладони, резко, почти зло, и нажала на звонок.

Звук за дверью был немедленным и таким знакомым — быстрые, легкие шаги, шарканье тапочек по полу. Сердце у меня екнуло и забилось где-то в горле, громко, настойчиво, словно вырываясь наружу.

Дверь распахнулась.

И там была она. Руби. В мягких, потертых на коленях легинсах с рисунком пингвинов и в огромном оверсайз-свитере цвета спелой вишни, в который она, кажется, могла бы завернуться целиком. Ее светлые, как спелая пшеница, волосы были собраны в небрежный, но очаровательно милый пучок на макушке, откуда выбивались тонкие, шелковистые пряди, обрамлявшие ее лицо без макияжа. Она держала в руке полуоткрытый пакет с мусором. Видимо, собиралась вынести. Увидев меня, ее лицо, свежее и спокойное, мгновенно осветилось широкой, беззаботной улыбкой, которая была ее визитной карточкой.

Но улыбка замерла, не успев достичь глаз. Застыла, исказилась, сползла с губ. Ее синие, как летнее небо, глаза, обычно такие ясные и смеющиеся, расширились. Они просканировали меня с ног до головы с быстротой и точностью радара, зацепившись за мою бледность, за тень под глазами, которые, я знала, были пустыми и потухшими, за мое застывшее, напряженное выражение. Ее взгляд упал на сумку в моей руке, потом снова вернулся к моему лицу.

— Габс? — ее голос, обычно звонкий и мелодичный, прозвучал тихо, настороженно. — Боже правый, что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя... — она запнулась, подбирая слово, и ее глаза сузились, — будто тебя переехали. Не раз, а несколько. И оставили умирать на асфальте.

Она сделала шаг вперед, инстинктивно раскрыв объятия, ее руки потянулись ко мне, чтобы прижать, утешить, спрятать в своем мягком свитере, как она делала это всегда, когда у меня были проблемы.

Но я отпрянула. Неосознанно. Резко. Как будто ее прикосновение могло обжечь сильнее, чем тот кофе. Я осталась стоять на пороге, за границей ее теплого мира, в холодном, чуждом пространстве коридора, которое все же было частью моего старого мира.

— Руби, — выдавила я. Звук вышел хриплым, сорванным, словно я не говорила несколько дней. — Можно... можно войти?

Мой голос был таким тихим, таким плоским, что она, кажется, поняла все без слов. Ее лицо смягчилось, на нем появилось выражение не жалости — Руби никогда не жалела, она действовала, — а сосредоточенной, готовой к бою заботы.

— Конечно, иди, иди сюда, — она схватила меня не за руку, а за рукав моего дорогого, безликого твидового пиджака, и мягко, но настойчиво потянула внутрь, захлопнув дверь ногой. Пакет с мусором полетел в угол.

Тепло обволокло меня, как физическая субстанция. И не только тепло от батареи. Воздух в ее крошечной прихожей был густым, насыщенным жизнью. Пахло свежесваренным кофе — она, наверное, только что сделала себе очередную чашку. Пахло ванильной свечой, которая всегда горела у нее в гостиной. Пахло ее парфюмом — легкими, цветочными нотами, которые она любила. И под всем этим — неизменный, успокаивающий запах дома. Книг, ткани, воспоминаний.

Я стояла, как истукан, и просто дышала. Впитывала этот запах, как утопающий глотки воздуха. Глаза мои скользили по знакомым деталям: по вешалке, заваленной ее бесчисленными шарфами и шапками, по корзине для обуви, из которой торчали разноцветные кеды и сапоги, по маленькому зеркалу в резной раме, на котором были наклеены наши смешные совместные фото. Здесь все было живым, настоящим, немного беспорядочным и бесконечно дорогим. Полная противоположность тому холодному, идеальному, вымершему музею, который я теперь называла домом.

— Габриэлла, — Руби снова взяла меня за плечи, на этот раз мягче, и заставила посмотреть на себя. Ее пальцы были теплыми даже через ткань. — Говори. Сейчас же. Что произошло? Ты вся дрожишь, как осиновый лист. И глаза... у тебя глаза как у призрака.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в нечто связное. Язык казался ватным, тяжелым.

— Сегодня... я вышла, — начала я, слова вылезали с трудом, одно за другим, как тяжелые камни. — В кафе. Недалеко от... от его дома. Просто хотела... побыть одной. Без этих стен. Без... без ощущения, что за мной следят. Просто как нормальный человек. Выпить кофе. Посмотреть в окно.

Я открыла глаза и увидела, как она кивает, ее взгляд ободряет: «Продолжай, я слушаю».

— И туда... туда пришла женщина. Ее зовут... я даже не спросила. Она жена того доктора. Меттью.

Лицо Руби резко потемнело. Все ее черты заострились, в глазах вспыхнули знакомые искры ярости.

— О, черт. Та самая? Та, чей муж...

— Да. Тот самый, — перебила я ее, боясь, что если остановлюсь, то не смогу продолжить. — Она... она кричала еще на улице. Прямо под окнами. Кричала мою фамилию. Потом ворвалась внутрь. Вся... вся в дорогом костюме, но растрепанная, как... как фурия. Искала меня. Кричала... — я сглотнула, ком в горле рос, — кричала, что я «сука». «Шалава». Что я соблазнила ее мужа, а потом... потом его убили. И что все из-за меня. Из-за меня его убили.

Я говорила быстро, срывающимся, хриплым шепотом, словно исповедовалась в страшном грехе. Картины снова всплывали перед глазами: ее безумный взгляд, брызги слюны на губах, дрожащие руки в перчатках.

Руби слушала, не двигаясь. Но я видела, как по ее телу проходит волна напряжения. Как сжимаются ее кулаки. Как в ее синих глазах разгорается настоящая буря.

И когда я договорила про обвинения, буря эта вырвалась наружу.

— ЧТО??? — ее голос не просто громко прозвучал в тихой прихожей. Он взорвался, как снаряд, сотрясая стены, звонко отдаваясь в моих ушах. Она отпрянула от меня, отскочила назад, как будто мои слова физически оттолкнули ее. Ее глаза стали огромными, круглыми от невероятного, кипящего возмущения. — ВЫЛИЛА НА ТЕБЯ КОФЕ???? ГОРЯЧИЙ КОФЕ???

Она почти закричала это, и каждый слог был напичкан такой чистой, неподдельной яростью за меня, что у меня слезы снова навернулись на глаза, но теперь — от чего-то другого. Не от страха. От этой... яростной защиты.

— САМА ОНА СУЧКА! — продолжала орать Руби, ее лицо покраснело, она размахивала руками, будто хотела ударить невидимого врага. — В СМЫСЛЕ ОБЗЫВАТЬ ТЕБЯ ШАЛАВОЙ?! В СМЫСЛЕ ТЫ СОБЛАЗНИЛА ЕЕ МУЖА?! ОН ЖЕ И ТАК СДОХ, ЭТОТ ГРЯЗНЫЙ, МЕРЗКИЙ, СТАРЫЙ КОЗЕЛ! УРОД! ТЫ ЖЕ ЕЙ СКАЗАЛА? — она схватила меня за предплечья, тряхнула слегка, заставляя смотреть в свои пылающие глаза. — Ты же ей сказала правду? Ты же рассказала этой истеричной корове, что ее "честный муженек" прижимал тебя в переулке, когда ты умоляла за свою мать? Что он сулил тебе палату в обмен на... на его грязные услуги? Ты же сказала?!

Ее слова, такие громкие, такие эмоциональные, такие живые, врывались в мою ледяную, онемевшую реальность, как удары молота по стеклу. Они раскалывали ту хрупкую, холодную скорлупу, в которую я заковала себя с момента того кафе. Под ней оказалась не пустота, а целое море боли, стыда и страха, которое теперь хлынуло наружу.

Я могла только кивать. Быстро, судорожно, не в силах вымолвить ни слова. Слезы текли по моим щекам беззвучно, горячими, солеными ручьями.

— Да, — наконец выдавила я, и это слово прозвучало не как признание, а как стон. Глухой, отрешенный, полный бесконечной усталости от всей этой грязи, от всей этой несправедливости. — Сказала. Выкрикнула ей все прямо в лицо. Что он делал. Что говорил. Как пахло от него... как его пальцы... — голос мой сорвался, я задохнулась. — Она... она даже не слушала. Или не хотела слышать. Для нее я просто... просто ширма. На которую можно повесить все свое горе, свою злость, свою ненависть. Удобная ширма. Потому что я — та самая «девчонка с улицы». Легкая мишень.

И в этот момент силы окончательно оставили меня. Ноги, и так едва державшие, подкосились. Это не было падением. Это было медленным, почти грациозным сползанием вниз. Я не упала, а опустилась на колени на прохладный ламинат ее прихожей. Звук был глухим. Я опустила голову, мои руки бессильно повисли по бокам, ладонями вверх, как у просящего милостыню. Я смотрела в узор на полу — абстрактные разводы под дерево, — но не видела его. Видела только осколки стекла на кафельном полу кафе, темные лужицы кофе, и ее лицо — лицо женщины, которая потеряла мужа и в своем горе решила, что я — подходящий сосуд для ее яда.

Тишина в прихожей снова стала давящей, но теперь ее нарушало мое прерывистое, хриплое дыхание и тихие всхлипы Руби, которая все еще стояла надо мной, переваривая услышанное.

Затем я почувствовала ее движение. Быстрое, решительное. Она опустилась передо мной на корточки. Ее колени уперлись в пол рядом с моими. Ее теплые, сильные руки снова легли на мои плечи, но на этот раз не трясли, а мягко сжимали, пытаясь передать тепло, устойчивость.

— Р-Руби, — прошептала я, и голос мой дрожал, пробиваясь сквозь ком в горле, сквозь слезы. Это был голос потерянного ребенка. — М-м-можно... можно я останусь у тебя? Не... не навсегда. Ненадолго. Пока не успокоюсь. Пока все это... пока этот ужас не стихнет хоть немного? Я не могу... я не могу вернуться туда. Не сейчас. Не после этого. Там... там стены. Они не просто холодные. Они... они давят. Они высасывают из тебя все. И там тишина. Тишина, в которой слышно, как твои собственные мысли кричат. Я не вынесу еще одну ночь в этой... в этой золотой клетке, зная, что там, снаружи, есть люди, которые считают меня убийцей и шлюхой. Которые...

Я не договорила. Рыдания снова подступили, давящие, удушающие.

Руби не ответила сразу. Она просто обняла меня. Не так, как раньше — легким объятием. Она притянула меня к себе крепко, почти грубо, зарыв мое лицо в мягкую ткань своего свитера. Одной рукой она прижимала мою голову к своему плечу, другой гладила мою спину, мои волосы, совершая медленные, успокаивающие круговые движения.

— А? Да, конечно, — ее голос прозвучал прямо у моего уха, тихий, но абсолютно твердый, как гранит. В нем не было ни тени сомнения, ни колебаний. — Конечно, оставайся. На сколько захочешь. На день, на неделю, на месяц. Навсегда, если надо. Черт с ним, с твоим миллиардером-мутантом и его контрактами. Пусть приезжает сюда со своими телохранителями, я им тут морду набью.

Она говорила это со всей своей бесшабашной, преданной горячностью, и от этих слов, от этой готовности бросить вызов самому Этхану Дорресу ради меня, во мне что-то надломилось окончательно. Ту плотину, что сдерживала все эмоции, прорвало.

Я зарыдала. Не тихо, не сдержанно. Громко, некрасиво, истерично. Я тряслась в ее объятиях, как в лихорадке, захлебываясь слезами и соплями, мои пальцы впивались в ткань ее свитера. Я плакала за все. За маму, лежащую в больничной палате, чье спокойствие было куплено такой чудовищной ценой. За свой позор в темном переулке, за прикосновения грязных пальцев доктора Меттью. За свой пьяный, унизительный срыв перед Этханом. За кипящий кофе, за боль, за кровь на лице. За мертвого доктора, за тяжесть этой не моей вины. За свою проданную свободу, за этот год рабства в шелках и под золотыми светильниками. За невыносимую тяжесть, что давила на грудь, не давая вздохнуть. За страх, который теперь носил не одно, а два лица — холодное, пустое лицо Этхана и искаженное ненавистью лицо его вдовы.

Руби не говорила «не плачь» или «успокойся». Она просто держала меня. Крепко, надежно. Она качала меня слегка, как ребенка, и тихо, почти нараспев, шептала мне в волосы: «Все, все, выпусти. Выпусти все наружу. Я тут. Я с тобой. Этот урод ее мужа получил ровно то, что заслужил. А эта дура — просто несчастная, злая истеричка, которая не может принять, что человек, которого она любила, был монстром. Она не права. Ты не виновата. Ни в чем. Ты сильная. Ты выжила. И мы справимся. Мы всегда справлялись».

Ее слова не были магическими. Они не стирали боль, не решали проблемы. Но они были спасательным кругом, брошенным в бушующее море моего отчаяния. Они напоминали, что я не одна в этой каше. Что где-то за пределами ледяного, черно-золотого кошмара Этхана Дорреса существует обычная, простая, настоящая жизнь. Что есть квартира с немного кривым полом, есть подруга с взрывным характером и безграничным сердцем, которая не продаст тебя ни за какие деньги в мире, потому что ты ей дорога просто так, без контрактов и условий.

Я не знаю, сколько времени мы так просидели на полу в прихожей. Минут десять? Полчаса? Время потеряло смысл. Когда наконец рыдания сменились тихими всхлипываниями, а затем и полной, опустошающей тишиной, Руби осторожно приподняла мое лицо. Мои глаза, наверное, были красными и опухшими, лицо — размытым следами слез и, я вспомнила, следами кофе, которые я, наверное, не до конца смыла.

— Ну вот, — сказала она мягко, вытирая мои щеки своими большими пальцами. Ее прикосновение было нежным. — Немного лучше?

Я кивнула, не в силах говорить. Да, немного. Не хорошо. Но... дышать стало легче. Груз не исчез, но, кажется, кто-то сел рядом и теперь несет его часть.

— Отлично, — Руби улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее непоколебимая уверенность. — А теперь операция по реабилитации. Этап первый: вертикальное положение.

Она помогла мне подняться. Ноги были ватными, но держали. Она повела меня, нет, почти протащила в гостиную.

Комната была такой же, как я помнила. Небольшая, немного тесная от мебели, но от этого еще уютнее. Книжные полки, заваленные не только книгами, но и безделушками, привезенными из путешествий, старыми открытками, ракушками. Ее рисунки в смешанной технике на стенах — яркие, эмоциональные, немного хаотичные. Старый, потрепанный диван цвета спелого граната, заваленный подушками всех размеров и расцветок, и пледами, один из которых был связан ее бабушкой. Фотографии в рамках на каминной полке — мы с ней на выпускном, ее родители, наш провальный поход в горы. Все здесь было живым, дышащим, настоящим. Здесь можно было спрятаться.

— Садись, — приказала Руби, усаживая меня в самый глубокий угол дивана и накрывая с ног до головы самым мягким, пушистым пледом. Она сделала это с такой материнской заботой, что у меня снова защемило в груди. — Не двигайся. Этап второй: горячее питье и стратегическое планирование.

Она ушла на кухню. Я сидела, закутавшись в плед, и просто смотрела вокруг. Слушала успокаивающие звуки: скрип открываемого шкафчика, звон ложки о фарфор, шипение кипящего чайника, ее негромкое напевание какой-то знакомой песни. Эти обыденные звуки были музыкой для моей израненной души. Они заглушали крики в голове.

Через несколько минут она вернулась, неся две огромные кружки. Пар от них поднимался густыми, ароматными клубами. Она протянула мне одну.

— Держи. Крепкий черный чай. Три ложки сахара. По рецепту моей бабушки от всех несчастий.

Я взяла кружку в ладони. Тепло моментально просочилось сквозь фарфор в мои ледяные пальцы, поползло вверх по рукам, разлилось по телу. Я сделала маленький глоток. Сладкий, почти приторный, обжигающий вкус заполнил рот, согревая изнутри.

Руби устроилась напротив, втиснувшись в другой угол дивана, поджав под себя ноги. Она смотрела на меня серьезно, но без того давящего сочувствия, которое я так ненавидела. Ее взгляд был деловым, готовым к работе.

— Ну, — сказала она, отпивая из своей кружки. — Давай по порядку, командир. Детальный разбор полетов. Что она сказала дословно? Как ты ответила? Были ли свидетели? И что за взгляд у тебя был, когда ты звонила в дверь? — Она наклонилась вперед. — Я такой пустой взгляд еще не видела, Габс. Как будто из тебя... как будто кто-то взял и вынул тебя саму. Оставил только оболочку.

Я начала рассказ. Медленно, с паузами, снова переживая каждый момент. Про холодное утро, про желание убежать, про кафе с его пастельными стенами и тихой музыкой. Про крик с улицы, который врезался в тишину, как нож. Про ее появление — элегантную, но растрепанную, с глазами безумицы. Про ее слова, полные яда. Про кофе, про стакан, про боль, про кровь. Про свою ледяную тишину и потом — тихий, страшный рассказ о том, что сделал ее муж. Про ее реакцию — не раскаяние, а новую волну ненависти. И про то, как я стояла там, мокрая, униженная, и чувствовала, как последние остатки чего-то человеческого внутри меня утекают, как вода в песок.

Руби слушала, не перебивая. Ее лицо было каменной маской, но по мере рассказа я видела, как в ее глазах вспыхивают и гаснут искры гнева, как сжимаются губы от возмущения, как дрогнула бровь, когда я описывала удар стаканом. Когда я закончила, она долго молчала, глядя в свою почти пустую кружку.

— Знаешь что, — наконец произнесла она, и ее голос был низким, обдуманным. — Эта женщина — не просто вдова в горе. Она опасная психопатка. Она не ищет правды. Она ищет виноватого, чтобы оправдать свою боль и, возможно, свое нежелание видеть мужа таким, каким он был на самом деле. И ты оказалась идеальной мишенью. Молодая, одинокая, связанная с... темными делами. В ее извращенной логике все сходится. А что касается твоего... — она снова поморщилась, — хозяина. Получается, он действительно защитил тебя от одной угрозы. Устранил ее радикально, жестоко, но устранил. А теперь появилась новая. И она, в отличие от доктора, его не боится. Потому что она уже потеряла все, что могла потерять. Ей нечего терять. А это делает ее непредсказуемой и в тысячу раз опаснее.

Она посмотрела на меня прямо.

— Тебе нужно сказать ему, Габс. О том, что произошло сегодня. Он должен знать.

Я резко покачала головой, почти выплеснув чай.

— Нет. Только не это. Он... он уже столько сделал. Оплатил лечение. Разобрался с Меттью. Я... я не хочу быть для него вечной проблемой, вечной обузой, которую нужно постоянно спасать. Я и так продала себя. Не хочу еще и чувствовать себя должной по гроб жизни.

— Ты не обуза! — Руби хлопнула ладонью по своей коленке. — Ты его инвестиция, черт возьми! Он вложил в тебя деньги, время, свои... свои странные представления о сделке. Он не захочет, чтобы его ценный актив испортила какая-то истеричная, мстящая баба. К тому же... — она сделала паузу, изучая мое лицо. — К тому же, я видела, как ты говорила о нем раньше. Не только со страхом или ненавистью. Еще с... с каким-то недоумением. Как будто он делает вещи, которых ты от него не ожидаешь. Не набрасывается, когда ты уязвима. Платит вперед. Решает твои проблемы. Как будто для него это... логический пазл, который нужно сложить.

Она была права. Этхан был непостижимой загадкой. Холодной, пугающей, но загадкой. Он не воспользовался мной в пьяном беспамятстве. Он оплатил все счета мамы, не потребовав немедленной «платы». Он устранил Меттью, пусть и чудовищным способом. Он... управлял хаосом моей жизни. Холодно, расчетливо, но эффективно. И сейчас хаос снова вышел из-под контроля в лице его вдовы.

— Я подумаю, — тихо сказала я, отпивая последний глоток остывшего чая. Сладость и тепло сделали свое дело — дрожь почти прошла, мысли стали немного яснее. — Сейчас... сейчас я просто хочу побыть здесь. С тобой. В этой тишине. Без этих... без этих давящих стен и этой вечной, гробовой тишины его дома.

Руби улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее бесшабашная, преданная натура. Она встала, забрала у меня пустую кружку.

— Ну что ж, — объявила она, — тогда вступает в силу правило чрезвычайного положения номер один. Сегодняшний вечер посвящается полному отупению и восстановлению душевного равновесия. А значит: мы находим самый дурацкий, самый слезливый, самый нелепый романтический комедийный сериал в истории. Запасаемся мороженым — будем есть прямо из банки, черт с калориями! Запрещаются любые разговоры о мужиках: мертвых, живых, миллиардерах, докторах и прочих неприятных личностях. Наш девиз на вечер: «Мозг — отдыхает, душа — лечится». Договорились?

И глядя на ее сияющее, решительное лицо, на эти знакомые, полные жизни синие глаза, я почувствовала, как на моих губах впервые за этот бесконечный день появляется что-то настоящее. Не судорога. Не гримаса. Слабенькая, дрожащая, но самая настоящая улыбка.

— Договорились, — прошептала я.

***

Руби.

Ночь отступила, уступая место серому, безрадостному рассвету. В крошечной квартире царила тишина, нарушаемая лишь редкими, далекими звуками просыпающегося города и... тихим, прерывистым дыханием Габриэллы. Я сидела на краю своей кровати, куда мы с трудом уложили ее прошлым вечером, и смотрела на нее. Она спала, свернувшись калачиком под моим старым, потертым одеялом, уткнувшись лицом в подушку. Мой слишком большой свитер сполз с ее плеча, обнажив тонкую ключицу и бледную кожу с едва заметным желтоватым оттенком старого синяка — наследие того мерзавца Меттью.

Она сопела. Не тихо и мирно, а с каким-то хриплым, затрудненным звуком. Я осторожно прикоснулась ладонью к ее лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Лихорадка. Видимо, заболела. Стресс, переохлаждение после мокрой от кофе одежды, потрясение — все это вылилось в то, что ее организм, наконец, сдался.

Мое сердце сжалось от острой, беспомощной боли. Я поправила одеяло, подоткнула его вокруг ее плеч. Она вздрогнула во сне, что-то пробормотала невнятное — «нет... не надо...» — и снова погрузилась в беспокойный сон.

Вот так всегда. Она — самая сильная и одновременно самая хрупкая из всех, кого я знала. Она вынесла ад с матерью, унижение на улице, сделку с дьяволом, нападение в кафе... а теперь вот это. Просто лежит здесь, в моей постели, горячая и беспомощная, как ребенок. И все, что я могла сделать, — это сидеть и смотреть.

Но сидеть и смотреть — это было не в моих правилах. Никогда не было. Если есть проблема, ее нужно решать. Ломать, крушить, идти напролом, но решать. Габби не могла постоять за себя сейчас. Значит, это придется сделать мне.

— Надо что-то сделать, — прошептала я в тишину комнаты. Звук моего собственного голоса, тихого, но твердого, словно дал мне пинок. — Надо что-то сделать. Сейчас.

Я встала с кровати, стараясь не скрипеть половицами. На цыпочках прошла в свою крошечную ванную. Холодная вода, плеснутая на лицо, немного прояснила мысли. Я посмотрела на свое отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной. Лицо было бледным от недосыпа, глаза припухшими, но в них горели знакомые, решительные искры. Я кивнула своему отражению. Да. Пора.

Вернувшись в спальню, я подошла к прикроватному столику — старой тумбочке, заваленной книгами, зарядками и пустыми чашками. Аккуратно расчистила место. Поставила стакан с чистой, прохладной водой. Рядом положила пачку жаропонижающих таблеток, которые всегда были в аптечке. На клочке бумаги корявыми буквами написала: «Габс, выпей, как проснешься. Температура. Я скоро».

Я еще раз посмотрела на нее. Она снова что-то пробормотала, на этот раз более внятно: «Руб... не ходи...». Сердце сжалось еще сильнее. Она, даже в бреду, беспокоилась. Это только подстегнуло меня.

Я вышла из спальни, тихо прикрыв дверь. В гостиной царил утренний полумрак. Одеяла и подушки на диване, пустые банки из-под мороженого на кофейном столике — все напоминало о вчерашнем вечере, о нашей попытке забыться. Теперь эта попытка казалась детской и наивной. Проблемы никуда не делись. Они спали в моей кровати с температурой под сорок.

Я быстро, почти автоматически, оделась. Джинсы, простая темная футболка, кожаная куртка, которую невозможно было убить. Волосы собрала в тугой, небрежный хвост — чтобы ничего не мешало. В карман куртки сунула телефон, ключи и пачку сигарет, хотя курить уже бросила два года назад — на всякий случай, для нервов.

Потом я взяла телефон. Экран холодно светился в полумраке. Палец повис над клавиатурой. Что я собиралась сделать? Позвонить ему? Нет. Звонок можно проигнорировать. Сказать что-то можно не то. Нужно было лицом к лицу. Нужно было вломиться в его идеальный, стерильный мир и потребовать ответов. Защиты. Решения.

Я открыла браузер. В поисковой строке, освещенной голубоватым светом экрана, я набрала: «Адрес дома Этхана Дорреса Нью-Йорк».

Палец дрогнул над кнопкой «поиск». Сомнение кольнуло, как игла. А вдруг это безумие? А вдруг я только усугублю все для Габби? Но тут же всплыли образы: ее мокрое, окровавленное лицо в кафе, ее пустые глаза вчера на пороге, ее горячий лоб сейчас. Нет. Сидеть сложа руки было большим безумием.

Я нажала.

И интернет, этот всемирный сплетник и разоблачитель, не подвел. Не нужно было копаться в глубинах dark web или нанимать частного детектива. Это было почти смешно. Первая же ссылка вела на статью в каком-то гламурно-светском блоге под названием «Тайные обители магнатов: куда пропадает Этхан Доррес?». Статья была полна досужих домыслов и сплетен, но там, в середине текста, красовался адрес. Не точный, конечно, а что-то вроде «приватная территория на Сэнт-Эндрюс Драйв, Саттон-Плэйс». И ниже — размытая, сделанная на длинный зум фотография. Не самого дома, а массивных кованых ворот в высокой каменной стене. Ворота были мрачными, внушительными, от них веяло такой непроницаемой, дорогой приватностью, что стало понятно — это оно. Логово зверя.

— Отлично, — выдохнула я, и в этом слове не было радости. Была только холодная, собранная решимость. Я скопировала адрес.

Действия дальше были быстрыми и четкими, как в хорошо отрепетированном спектакле. Я вызвала такси через приложение, вбив этот адрес. Система немного подумала, но маршрут построила. Машина была в трех минутах езды.

Я еще раз заглянула в спальню. Габби спала, ее дыхание стало чуть ровнее, но лоб все еще пылал. Я поправила одеяло, наклонилась и легонько, чтобы не разбудить, поцеловала ее в горячий висок.

— Держись, подруга. Я все улажу. Или хотя бы попробую.

Потом я вышла из квартиры, тихо закрыв дверь. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, который в этот раз звучал как точка отсчета. Начиналось что-то новое. Что-то опасное.

Лестничная клетка пахла сыростью и старостью. Я спустилась вниз, мои шаги гулко отдавались в бетонной шахте. На улице было прохладно и сыро, небо затянуто сплошной серой пеленой. Воздух пах дождем и городской грязью. Мое такси, серебристый седан, уже ждало у тротуара. Водитель, пожилой мужчина в кепке, кивнул мне, не проявляя интереса.

Я села на заднее сиденье. Салон пах дезодорантом и старым сиденьем.

— Сэнт-Эндрюс Драйв, Саттон-Плэйс, — сказала я голосом, который старался звучать уверенно.

— Ого, — только и сказал водитель, бросая на меня в зеркало заднего вида взгляд, полный не то любопытства, не то сомнения. — Там, знаете ли, район... особенный.

— Я знаю, — отрезала я, глядя в окно. Мне не нужны были разговоры.

Машина тронулась. Мы выехали из моего шумного, разношерстного Бруклина и погрузились в поток машин, направляющихся в Манхэттен. Улицы сменяли друг друга, становясь все шире, чище, пустыннее. Исчезали вывески маленьких магазинчиков, стихийные граффити, оживленные толпы на перекрестках. Появились строгие фасады, ухоженные деревья в аккуратных палисадниках, дорогие автомобили, припаркованные у тротуара. Воздух, казалось, становился другим — более разреженным, более холодным. Здесь не пахло едой из уличных тележек или жареными каштанами. Здесь пахло деньгами. Тихими, старыми, уверенными в себе деньгами.

Мое сердце начало колотиться чаще. Не от страха. От адреналина. От осознания того, куда я еду и что собираюсь сделать. Я сжимала и разжимала кулаки, чувствуя, как ладони становятся влажными. Я репетировала в голове речь. Что я скажу ему? «Привет, ты, холодный урод, твоя купленная девочка чуть не сгорела от кофе, а теперь бредит у меня дома, и это все из-за твоих грязных разборок! Защити ее, черт побери!»

Звучало дерзко. Глупо. Но иначе нельзя. С этим человеком, судя по всему, дипломатия не работала. Нужно было бить в лоб. Говорить на его языке — языке фактов, угроз и собственности. Габби была его собственностью. Значит, он должен был ее охранять. А он плохо справлялся.

Такси свернуло на тихую, почти пустынную улицу, обсаженную высокими платанами. Дома здесь не стояли вплотную — они владели пространством. За высокими заборами, каменными оградами и стрижеными живыми изгородями угадывались огромные особняки в неоклассическом или ультрасовременном стиле. Здесь не было ни души. Только камеры на столбах, медленно поворачивающиеся, сканирующие пустоту.

— Вот где-то здесь, — пробормотал водитель, замедляя ход. — Точный адрес... сложно сказать. Все закрыто.

— Остановитесь здесь, — сказала я. Мы подъехали к тому, что выглядело как участок стены из темного камня, протянувшийся на целый квартал. И в стене — те самые ворота. Те самые, что я видела на фотографии, только в реальности они были еще массивнее, еще неприступнее. Черное кованое железо сложного, почти готического рисунка. Ни звонка, ни домофона видно не было. Только маленькая, почти незаметная камера в углу, направленная на подъездную дорогу.

Я расплатилась, вышла из машины. Такси тут же уехало, оставив меня одну на этой безлюдной, тихой улице у ворот в другой мир. Ветер шелестел листьями платанов, и этот звук был единственным, что нарушало гробовую тишину.

Я подошла к воротам. Через узкие щели между прутьями можно было разглядеть часть территории: идеальный газон, темную еловую аллею, ведущую куда-то вглубь, и где-то вдали — угол здания из стекла и темного камня. Все было безупречно, мертво и пугающе.

Я искала кнопку звонка. Ничего. Тогда я просто взялась за холодные прутья решетки и потрясла их. Звук был глухим, металлическим и совершенно бесполезным. Ворота не дрогнули. Я задрала голову, глядя прямо в объектив камеры.

— Эй! — крикнула я, и мой голос прозвучал слишком громко и дерзко в этой тишине. — Эй, там! Доррес! Мне нужно поговорить с Этханом Дорресом! Срочно! Это насчет Габриэллы!

Я ждала. Ничего. Ни голоса, ни звука открывающегося замка. Только ветер и мое собственное учащенное дыхание. Я почувствовала прилив бессильной злости. Он что, думает, что может отсидеться за этими стенами, пока его... его вещь ломается снаружи?

Я достала телефон. Нашла в истории тот самый блог со статьей. Там, в конце, мелким шрифтом, было указано название холдинга Дорреса и общий номер для прессы. Не идеально, но хоть что-то. Я набрала номер.

После нескольких гудков ответил безличный женский голос: «Добрый день, вы позвонили в офис группы компаний «Доррес Холдинг». Чем могу помочь?»

— Соедините меня с Этханом Дорресом, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал властно. — Срочное личное дело. Касается Габриэллы Смит.

— У господина Дорреса нет публичных контактов для личных вопросов, — ответил голос без тени эмоций. — Если у вас есть деловое предложение...

— Слушайте, — перебила я, уже не сдерживаясь. — Я не журналист и не поклонница. Я подруга Габриэллы. Та самая, которую он, судя по всему, считает своей собственностью. И эта собственность сейчас у меня дома, с температурой под сорок, в полубреду, после того как на нее напала вдова доктора, которого ваш босс, как я понимаю, убрал с пути! Так что либо вы меня с ним соедините прямо сейчас, либо я начну звонить во все газеты и рассказывать, как Этхан Доррес подписывает контракты с девушками, а потом не может их защитить от мстящих родственников! Думаю, ему это понравится меньше, чем пятиминутный разговор со мной!

В трубке повисла пауза. Длинная. Я почти слышала, как на том конце провода анализируют уровень угрозы.

— Минуту, — наконец сказал голос, и на линии заиграла приглушенная классическая музыка.

Я стояла у холодных ворот, сжимая телефон в потной ладони, и смотрела на камеру. Секунды тянулись, как часы. Сердце бешено колотилось. Что, если он откажется? Что, если он просто пришлет своих головорезов, чтобы заткнуть мне рот?

И вдруг музыка прервалась. В трубке воцарилась тишина, а затем раздался голос. Не секретарши. Мужской. Низкий, бархатный, абсолютно лишенный интонаций. Он прозвучал так, будто его обладатель стоял прямо за моей спиной.

— Вы говорите о Габриэлле. Что с ней? — Голос в трубке был не просто низким. Он был густым, как черный кофе, и холодным, как сталь в тени. В нем не было ни удивления, ни раздражения, ни любопытства. Только плоская, абсолютная констатация факта, которая заставила мурашки побежать по моей спине.

Я собралась с духом, вцепившись в телефон так, что костяшки побелели.

— С ней то, что вчера на нее напали в кафе, — выпалила я, стараясь не сбиться, чтобы голос не дрогнул. — Жена того врача, Меттью. Вылила на нее кипящий кофе, швырнула стакан в голову, кричала, что Габби виновата в его смерти. У Габриэллы шок, температура под сорок, она у меня, и она едва соображает. Вы обещали защиту? Так где она? Ваша «собственность» чуть не была изувечена на людях!

Я сделала паузу, переводя дух. В трубке была тишина, но не пустая. Напряженная, тяжелая, как перед грозой. Я ждала оправданий, гнева, угроз.

Вместо этого раздался тот же бесстрастный голос:

— Адрес.

Одно слово. Точное, как выстрел.

Я на секунду опешила.

— Что?

— Адрес, где она находится сейчас. И ваш. Немедленно.

В его тоне не было места для обсуждения. Это был приказ. И по какой-то извращенной логике это сработало. Он не спорил. Не отрицал. Он запрашивал данные для... для чего? Для действий. В этом была какая-то чудовищная, ледяная эффективность.

Я машинально выпалила адрес своей квартиры. Повторила этаж и номер.

— Ждите, — сказал он. И связь прервалась.

Тишина. Я стояла у огромных, глухих ворот, держа в руке потухший экран телефона. Ветер завыл в ветвях платанов, внезапно показавшийся мне зловещим. «Ждите». Что это значило? Ждите чего? Приезда его людей? Полиции? Скорой? Или... или его самого?

Сердце колотилось где-то в горле. Я обернулась, оглядывая пустынную улицу. Ни души. Только камеры, медленно следящие за мной. Мне внезапно стало очень холодно, несмотря на куртку. Что я наделала? Я только что впутала себя в игру с человеком, о котором знала лишь то, что он способен на все. И я дала ему свой адрес.

Но тут же вспомнились горячий лоб Габби, ее бред, ее беспомощность. Нет. Это было правильно. Она не могла больше ждать. Не могла просто болеть и бояться. Ей нужна была помощь, защита, и я, похоже, только что вызвала самого эффективного, самого страшного «доктора» в городе.

Я не стала ждать у ворот. Что бы ни должно было случиться, это случится у меня дома. Я повернулась и быстрым шагом, почти бегом, пошла назад, к более оживленной улице, чтобы поймать такси. Ноги подкашивались, но адреналин гнал вперед. Я постоянно оглядывалась, ожидая увидеть черные внедорожники, но улица была пуста.

Дорога обратно в Бруклин показалась вечностью. Я лихорадочно обдумывала каждое слово. Как встретить его людей? Что говорить? Как защитить Габби, если они решат просто забрать ее силой? Я была одна. Одна против целой машины Этхана Дорреса.

Наконец, такси остановилось у моего дома. Я выскочила, не дожидаясь сдачи, и влетела в подъезд. Сердце бешено колотилось, пока я поднималась по лестнице. Я вставила ключ в замок, рука дрожала.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Я бросилась в спальню.

Габби лежала в той же позе, но, кажется, спала глубже. Дыхание было не таким хриплым. Я снова прикоснулась ко лбу — все еще горячо, но, возможно, не так адски. Стакан с водой стоял нетронутый. Таблетки лежали на месте.

Я выдохнула, прислонившись к косяку двери. Слава Богу. Никто не приходил. Может, он передумал? Может, это была просто пустая угроза? Или его люди просто еще в пути?

Я прошла на кухню, налила себе воды, но пить не могла. Просто стояла, слушая тиканье часов и собственное неровное дыхание. Я смотрела в окно на грязный бруклинский дворик, и каждая тень, каждый звук мусоровоза казались угрозой.

И тогда я услышала это. Не скрип тормозов, не хлопки дверей. Абсолютная, неестественная тишина на лестничной клетке снаружи. Потом — мягкий, но уверенный стук в дверь. Не звонок. Стук. Три четких, размеренных удара. Как будто стучали не костяшками, а чем-то твердым.

Вся кровь отхлынула от лица. Они здесь.

Я застыла, как кролик перед удавом. Стук повторился. Такие же три удара. Нетерпеливее.

Я заставила себя двинуться. Подошла к двери, заглянула в глазок.

И увидела не двух громил в черном. Я увидела его.

Этхан Доррес. Лично.

Он стоял в моем узком, тускло освещенном коридоре, и его присутствие казалось физически невозможным. Он был в темном, идеально сидящем пальто, под которым виднелся темный свитер и брюки. Никакой свиты. Ни Теодора. Никого. Только он. Его высокий рост, широкие плечи заполняли весь проем в глазке. Лицо было бледным, резким, абсолютно лишенным выражения. Темные глаза смотрели прямо в дверь, будто видя меня сквозь дерево.

Он не выглядел злым. Он выглядел... как стихийное бедствие. Холодным, неизбежным, безличным.

Мои пальцы дрожали, когда я поворачивала цепочку и замок. Дверь открылась.

Он вошел, не спрашивая разрешения. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моему лицу, по прихожей, по открытой двери в гостиную, уловив хаос из пледа и пустых банок. От него не пахло ни дорогим парфюмом, ни сигарами. Пахло холодным уличным воздухом, дорогой шерстью и чем-то металлическим, острым — чистотой и опасностью.

— Где она? — спросил он. Голос был тише, чем по телефону, но от этого еще более пронизывающим.

Я не могла говорить. Просто кивнула в сторону спальни.

Он прошел мимо меня, его плечо слегка задело мое, и от этого прикосновения по коже пробежал ледяной разряд. Он двигался бесшумно, как большая кошка, каждое движение экономичное и наполненное скрытой силой.

Я последовала за ним, чувствуя себя посторонней в собственной квартире.

Он остановился в дверях спальни. Стоял там, глядя на спящую Габби. Его спина была прямой, плечи напряжены. Он смотрел на нее так, как я никогда не видела, чтобы кто-то смотрел. Не с нежностью, не с беспокойством. С... концентрацией. Как хирург оценивает сложный случай.

Он подошел к кровати, присел на корточки. Его движения были осторожными, почти неестественными для человека его комплекции. Он не тронул ее. Просто положил тыльную сторону ладони ей на лоб, затем на щеку. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, в их темной глубине, что-то промелькнуло. Не эмоция. Что-то вроде... подтверждения данных. «Да, температура. Да, состояние неудовлетворительное».

Потом его взгляд упал на синяк у нее на ключице, на легкую отечность на виске, где ударил стакан. Его губы, тонкие и жесткие, сжались на долю секунды. Опять же, не в гневе. В... пересчете переменных.

Он встал и повернулся ко мне. Его темные глаза уставились прямо в мои.

— Расскажите все, — сказал он. — Детально. Что произошло в кафе. Что говорила эта женщина. Как выглядела. Что было после.

Его тон не оставлял места для вопросов или эмоций. Это был запрос отчета.

Стоя в дверях своей спальни, глядя на этого невероятного человека в моем скромном жилище, я выложила все, что помнила. Каждую деталь. Ее крики, ее внешность, слова, кофе, стакан, реакцию Габби, мои слова, реакцию вдовы. Говорила быстро, сбивчиво, но он слушал, не перебивая, его взгляд неотрывно фиксировался на моем лице, будто считывая информацию помимо слов.

Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только дыханием Габби.

Он медленно кивнул, как бы усваивая данные. Потом достал из кармана пальто не телефон, а маленькое, тонкое коммуникационное устройство. Нажал одну кнопку.

— Теодор, — сказал он в устройство. — Немедленно найди вдову доктора Меттью. Все данные. Местонахождение, связи, финансовое состояние. И приготовь машину. — Пауза. — Нет, я еду сам.

Он положил устройство обратно в карман. Его действия были такими четкими, такими лишенными суеты, что это было почти страшно.

Потом он снова посмотрел на Габби, а затем на меня.

— Вы сделали правильно, что позвонили, — произнес он. И это прозвучало не как благодарность, а как констатация эффективного действия. — Она останется здесь, пока не придет в себя. Вы обеспечите уход. — Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила. — Но это больше не повторится. Проблема будет устранена.

В его голосе, когда он сказал «устранена», не было ни злобы, ни садистского удовольствия. Была только холодная, безжалостная целесообразность. Как если бы он говорил о необходимости почистить засор в трубе.

— Вы... вы что, собираетесь... — я не могла выговорить.

Он перебил меня, его взгляд стал еще холоднее, если это было возможно.

— Вы не должны об этом думать. Ваша задача — она. — Он кивнул в сторону кровати. — Через час сюда приедет врач. Он осмотрит ее и оставит все необходимое. Вы будете выполнять его указания. Сообщите мне, когда она проснется и будет в состоянии говорить.

Он повернулся, чтобы уйти. Но на пороге спальни обернулся еще раз. Его взгляд упал на меня, и в нем, впервые за весь этот короткий, сюрреалистичный визит, я увидела нечто, отдаленно напоминающее... оценку. Не одобрение. Не интерес. Просто отметку в каком-то внутреннем реестре.

— Вы храбрая, — сказал он просто. — Или глупая. Но в данном случае это синонимы, ведущие к нужному результату. Не вмешивайтесь больше.

И он вышел. Я слышала, как открывается и закрывается входная дверь. Не хлопнула. Просто встала на место.

Я стояла посреди своей спальни, дрожа всем телом, глядя на спящую подругу и на пустой дверной проем, где только что был он. Воздух в комнате, казалось, все еще вибрировал от его присутствия. От холодной, абсолютной власти, которую он принес с собой. От обещания «устранить проблему».

И я понимала, что только что выпустила джинна из бутылки. Но ради Габби. Только ради Габби. И теперь оставалось лишь ждать и надеяться, что этот ледяной, беспощадный человек сдержит свое слово, и что его способ «устранить проблему» не обрушит на нас всех еще больший кошмар.