Там, где подвластна лишь темнота

Габриэлла.

Голова. О, Боже, голова. Она не просто болела. Она была единой, пульсирующей массой боли, которая заполнила собой весь череп и давила на глазные яблоки изнутри. Каждый удар сердца отзывался в висках оглушительным, ритмичным гулом, как будто внутри черепной коробки колотили молотом по натянутой коже барабана.

— Голова б-болит! — прогудела я, звук собственного голоса, хриплого и разбитого, врезался в сознание, усиливая мучения. Я инстинктивно схватилась за голову обеими руками, прижав ладони ко лбу и вискам, словно пытаясь физически сдержать раскалывающийся череп или загипнотизировать боль, чтобы она ушла. Мои пальцы, холодные и влажные от пота, впились в кожу. Руки предательски дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла откуда-то из глубины, из ослабленных стрессом и болезнью нервов.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь сориентироваться. Я была в постели. Но это была не моя кровать в особняке Этхана — та была огромной, жесткой и безупречно застеленной. Эта кровать была мягче, уже, и от нее пахло... ванилью, стиральным порошком и чем-то неуловимо знакомым. Руби. Пахло Руби. И ее духами, и ее шампунем.

Память начала возвращаться обрывками, как осколки разбитого зеркала. Кафе. Крик. Женщина. Ее лицо, искаженное ненавистью. Горячая волна кофе, ослепляющая боль. Звон стекла. Холодный удар в висок. Мои собственные слова, тихие и ледяные. Потом... такси. Дорога. Лестница. Ее лицо в дверях — сначала улыбающееся, потом испуганное. Ее объятия. Плач. Много плача. Чай. Мороженое. Тупая, давящая тяжесть, которая, наконец, потянула меня в бездну сна.

Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь полузакрытые жалюзи, был приглушенным, сероватым, но все равно резал, как лезвие. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Потолок. Знакомый потолок с трещинкой в форме молнии над светильником. Комната Руби. Ее постеры на стенах, груда одежды на кресле, книжная полка, заваленная не только книгами, но и безделушками.

Я попыталась пошевелиться, и тут обнаружила вторую проблему. Ноги. Они были странными, тяжелыми, как будто налитыми свинцом. Я попыталась согнуть колени — мышцы отозвались тупой, ноющей болью и онемением, как после долгой и изматывающей прогулки. Я лежала, прислушиваясь к собственному телу, и оно сообщало мне целый свод неприятных новостей: сухость и горечь во рту, слабость во всех конечностях, неприятное тепло, разлитое под кожей, и эта чудовищная, всепоглощающая головная боль.

Я осторожно приподнялась на локтях. Комната медленно поплыла перед глазами, затем встала на место. Я сидела, опершись спиной о изголовье, все еще держась за голову. Огляделась еще раз. Да, я была у Руби. На тумбочке стоял стакан с водой, рядом — пачка таблеток и записка. Я потянулась за водой, и движение отозвалось новой волной пульсации в висках. Я сделала несколько маленьких глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

И тут, пока я пила, пока я ощущала шершавую ткань своего — нет, свитера Руби на коже, последние обрывки памяти сложились в целую, ужасную картину. Все. Я все вспомнила. Нападение. Ее слова. Свое унижение. Свой стыд. Свою ярость. И потом — бегство сюда. К ней. Свое полное, животное разложение в ее прихожей. Ее слова утешения. Наш вечер забвения.

Стыд нахлынул с новой силой, горячий и тошнотворный. Я прикрыла лицо руками. Боже, что я наделала. Я притащила к ней свой кошмар. Я заставила ее видеть меня такой — сломленной, грязной, испуганной. Я впустила в ее уютный, безопасный мир всю ту мерзость, что преследовала меня.

И тут из гостиной донесся шорох, скрип кресла, быстрые шаги. Дверь в спальню распахнулась.

— Ах! Габс, ты проснулась!

Руби стояла в дверях. Она была в тех же домашних легинсах и огромном свитере, волосы растрепаны, на лице — смесь облегчения и остаточной тревоги. Увидев, что я сижу, она вся словно излучила радость. Она слетела с порога, подскочила к кровати и крепко, почти до хруста, обняла меня.

— Слава Богу! Ты спала как убитая. Я уже начала волноваться. Как ты себя чувствуешь? Голова? Температура вроде спала, я проверяла ночью...

Ее голос, такой живой, такой звонкий, резал мою больную голову, но одновременно был самым сладким звуком на свете. Я обняла ее в ответ, слабо, чувствуя, как от ее тепла и энергии во мне что-то тает. Но стыд никуда не делся.

— Лучше, — прошептала я хрипло, освобождаясь из объятий. — Голова... адская. И все тело ломит.

— Ничего, это похмелье от стресса, — решительно заявила Руби, садясь на край кровати. Она потянулась к тумбочке, взяла таблетки. — Вот, выпей. Врач оставил. Говорил, как проснешься.

Врач? Я нахмурилась, пытаясь сообразить. Мы же не вызывали врача. Я посмотрела на нее с вопросом.

Руби поймала мой взгляд и вдруг смутилась. Ее обычно такая уверенная, слегка наглая ухмылка сползла с лица. Она отвела глаза, начала мять край одеяла. Это было так на нее непохоже, что у меня внутри что-то екнуло. Тревожно.

— Руби? — спросила я тихо. — Какой врач?

Она вздохнула, глубоко, как перед прыжком с высокой скалы.

— Кстати, — начала она, и в ее голосе послышалась та самая, знакомая по детским шалостям, виноватая нотка, которая всегда предвещала что-то ужасное. — Насчет вчерашнего... Я кое-что сделала. Пока ты спала. Вернее, не спала еще, а бредила.

Я замерла, глядя на нее. Головная боль на секунду отступила, уступив место холодному, скребущему предчувствию.

— Что ты сделала? — спросила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Руби закусила губу. Она подняла на меня глаза, и в них читалась смесь гордости, страха и того самого, безрассудного «а пошли они все».

— Я... пошла к Дорресу.

Тишина в комнате стала вдруг абсолютной, звенящей. Даже шум города за окном куда-то исчез. Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Мозг отказывался обрабатывать эти слова.

— Что? — прошептала я.

— К Этхану Дорресу, — повторила она, набираясь смелости. — Нашла адрес. Поехала туда. Ну, к его воротам. Позвонила... ну, не ему, а в его контору. И... все ему рассказала. Про кафе. Про ту тетку. Про то, как тебя облили и ударили. Про твою температуру. Все.

Каждое ее слово падало на меня, как удар того самого стакана. Я сидела, онемевшая, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Во рту пересохло.

— Что... что ты наделала... — это был не вопрос. Это был стон. Тихий, полный ужаса. — Дурочка... безумная, идиотская дурочка!

Я почти закричала последние слова, резко вскинув голову, и боль пронзила череп, но я ее почти не почувствовала. Ее затмила новая, всепоглощающая паника. Она пошла к нему. Она впуталась. Она влезла в его поле зрения. О, Боже.

Руби сморщилась, но не отступила.

— А что мне было делать, Габс? Смотреть, как ты горишь и бредишь? Ждать, пока эта психопатка придет сюда, ко мне в дом? Нет уж. Ты его работница, так пусть он и защищает своих людей как следует!

— Ты не понимаешь! — голос мой сорвался на визгливую, истеричную ноту. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело! Это не просто богатый мудак! Он... он... — я не могла выговорить, что он сделал с Меттью. — Он опасный! Непредсказуемый! Ты могла навлечь беду и на себя!

— Ну и что? — Руби встала, ее глаза сверкали. — Пусть попробует! Я ему не Габриэлла Смит, я ему ничего не должна! А он должен тебе! Или своей репутации, или чему там он там дорожит! И знаешь что? — она наклонилась ко мне, и на ее лице появилось странное, почти торжествующее выражение. — Он пришел.

Я замолчала. Словно кто-то выключил звук.

— ...Что?

— Он пришел сюда. Лично. Вчера вечером. Стоял вот тут, в дверях, — она показала на дверной проем. — Весь в черном, как гробовщик. Спросил, где ты. Посмотрел на тебя, пока ты спала. Потом вызвал своего врача. Тот приехал, осмотрел тебя, оставил лекарства. А он... он выслушал меня, все, что я рассказала. И ушел. Сказал... — она сделала паузу, и голос ее стал тише, — сказал, что «проблема будет устранена».

Последние слова повисли в воздухе, тяжелые, леденящие. «Проблема будет устранена». Я знала, что это значит. Я знала, как он «устраняет» проблемы. По спине пробежали ледяные мурашки. И не только за себя. За ту женщину. За безумную, несчастную вдову, которая, возможно, уже была... устранена.

Я смотрела на Руби, на ее взволнованное, немного испуганное, но в целом довольное собой лицо. Она думала, что сделала геройский поступок. И в каком-то извращенном смысле, так оно и было. Она бросилась на амбразуру. Но амбразура была не пулеметной, а дьявольской, и мы не знали, что выйдет из нее теперь.

Слезы снова подступили к моим глазам, но на этот раз это были слезы не боли и не стыда, а страшной, беспомощной ответственности. Я втянула в свою жизнь Руби. Я сделала ее мишенью. Прямо или косвенно.

— Руби, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Ты... ты не должна была. Я не хотела, чтобы ты...

— Перестань! — она резко перебила меня, снова садясь на кровать и хватая мои холодные руки в свои теплые. — Ты моя подруга. И если этот ледяной урод может что-то сделать, чтобы защитить тебя, то почему бы его не использовать? Ты же сама говорила, что он... странный. Что делает не то, что ожидаешь.

Она была права. Он сделал неожиданное. Он пришел сам. Вызвал врача. Не стал забирать меня силой. Но эта самая «странность» и была самой пугающей. Я не понимала его правил. Не понимала его мотивов. И теперь, благодаря Руби, он знал о ней. Знал, где она живет. Знал, что у меня есть слабое место, не входящее в контракт.

Я опустила голову, чувствуя, как слезы капают на сплетенные пальцы. Я была разбита. Физически и морально. И теперь ко всему прочему добавился страх за самую дорогую мне в этом мире душу.

— Он ничего тебе не сделал? Не угрожал? — спросила я, не поднимая глаз.

— Нет, — Руби покачала головой. — Был холодным, как айсберг. Смотрел так, будто я не человек, а... деталь в схеме. Но угроз не было. Сказал, чтобы я ухаживала за тобой.

Я сидела, закусив губу, пытаясь осмыслить все это. Головная боль снова набирала силу, пульсируя в такт мыслям. Он знал. Он действовал. И теперь что-то происходило там, снаружи. Что-то, о чем я, возможно, никогда не узнаю, но последствия чего могут настигнуть нас в любой момент.

— Ладно, — наконец сказала я, вытирая слезы. — Что сделано, то сделано. Теперь... теперь надо ждать. И надеяться, что его способ «устранить проблему»... не создаст десять новых.

Руби обняла меня снова, на этот раз нежно.

— Не бойся. Я тут. И какой бы он ни был монстр, он, кажется, действительно считает тебя своей. А свою собственность такие люди охраняют яростно.

В этом и был весь ужас, думала я, прижимаясь к ее плечу. Он охранял. Холодно, эффективно, безжалостно. И я была теперь не просто его пленницей по контракту. Я была его вещью, за которую он уже пролил кровь. И это делало мою золотую клетку еще прочнее, а цепи — еще невидимее и тяжелее. И в эту клетку, по моей вине, теперь была втянута и Руби.

***

Восемнадцать лет назад.

Лето в зажиточном пригороде было сиропно-густым, пропитанным запахом кошеной травы, жареного мяса на соседских грилях и сладких ягод, которые тайком обрывали с кустов. Воздух дрожал от зноя, но под сенью старых, раскидистых дубов на Парк-авеню было прохладно и тенисто. Здесь не было кричащей роскоши, но каждая деталь — от идеально подстриженных живых изгородей до покрашенных в мягкие пастельные тона фасадов — говорила о достатке, тихом и уверенном.

И в этот идиллический вечер, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в акварельные разводы розового и персикового, тишину нарушил не детский смех, а отрывистый, нетерпеливый зов. Зов мальчика, в котором уже тогда слышалась привычка повелевать, смягченная сейчас редким волнением.

— Габби! Габриэлла! Иди сюда!

На краю огромного, изумрудного газона перед особняком в георгианском стиле стоял он. Этхан. Ему было десять — высокий для своего возраста, худощавый, с прямой, почти гордой осанкой. Его темные, идеально прямые волосы, которые позже будут всегда безупречно уложены, сейчас были растрепаны — видимо, он бежал сюда, не обращая внимания на ветер. На нем были простые белые шорты и полосатая рубашка-поло, но даже в этой детской одежде чувствовалась некая строгость, унаследованная от родителей. В его тонкой, длинной руке, поднятой высоко, он держал не игрушку, а воздушный шар. Но не простой, круглый. Это был шар невероятного размера и сложной формы — огромный, сверкающий гелием, в виде звезды. И не золотой, не серебряный. Он был цвета темного сапфира, глубокого и насыщенного, и переливался на закатном свете, как драгоценный камень, пойманный на тонкую серебристую нить.

По его лицу, обычно таком замкнутом и невыразительном, будто высеченном из мрамора, было сразу видно — он заливается краской от смущения и гордости одновременно. Его темные, слишком серьезные для ребенка глаза искали в окне соседнего, более скромного коттеджа знакомую фигурку. Он любил эту девчонку. Тихой, странной, необъяснимой любовью, которая была для него единственной точкой доступа в мир нормальных человеческих чувств. И этот шар — самый сложный, самый красивый, какой он смог найти, — был его немым криком об этой любви.

И окно отозвалось. Сначала послышался стук, затем оно распахнулось, и в проеме, как выпорхнувшая птичка, появилась она. Габриэлла. Ей было восемь. Маленькая, хрупкая, с густой, непослушной гривой темно-каштановых кудряшек, которые сейчас растрепались еще сильнее. Ее лицо, круглое и озорное, было испачкано чем-то шоколадным, а в огромных, светло-ореховых глазах светилось столько жизни, что, казалось, они могли осветить весь сумрачный особняк Этхана. На ней было простое ситцевое платьице в горошек, одно колено которого было перевязано свежим белым пластырем.

Увидев его и сияющую звезду в его руке, она всплеснула руками и, не раздумывая, перегнулась через подоконник.

— Этти! — закричала она, и ее голосок, звонкий и чистый, прорезал вечернюю тишину, как колокольчик. — Я сейчас!

Она исчезла из окна, и через секунду парадная дверь коттеджа с грохотом распахнулась. Она вылетела на крыльцо, не помня себя от восторга, и, не глядя под ноги, помчалась к нему через газон. Ее босые ноги мелькали в траве.

Но энтузиазм подвел ее. Не добежав пары метров, она споткнулась о невидимую кочку, спрятанную в густой траве. Вскрикнуть она не успела — лишь ахнула, и мир опрокинулся. Она полетела вперед, растопырив руки, прямо навстречу земле.

Время для Этхана замедлилось. Он увидел, как ее ситцевое платье взметнулось, как темные кудри рассыпались по воздуху, как на ее лице промелькнуло не страх, а чистое удивление. И в этот момент что-то в его отлаженном, холодноватом внутреннем мире дало сбой. Не мысль, а инстинкт, древний и острый, приказал действовать.

Он не бросился. Он метнулся. Шар, драгоценная сапфировая звезда, был забыт, выпущен из пальцев. Он взмыл в воздух, завис на секунду и поплыл вверх, к розовеющему небу, но Этхан уже не смотрел на него. Он был рядом. Его руки — длинные, уже сильные для его возраста — вытянулись, и он поймал ее. Не изящно. Они оба грохнулись на траву, но он успел принять удар на себя, повернувшись боком, и прижал ее к своей груди, оберегая от жесткого приземления. Они кубарем прокатились по мягкому газону и замерли.

Он лежал на спине, тяжело дыша, она — сверху, прижавшись к нему всем телом, ее маленькие ручки вцепились в полоску его рубашки. От нее пахло детским шампунем, шоколадом, солнцем и беззащитностью.

Она первой пришла в себя. Приподнялась на его груди, оперлась ладонями, и ее испачканное, теперь еще и в травинках, лицо оказалось в сантиметре от его. Ее огромные глаза смотрели на него без тени испуга, только с облегчением и тем самым безграничным доверием, которое он видел только в них.

— Этти! — прошептала она, и ее дыхание, теплое и сладкое, коснулось его щеки. — Ты меня поймал.

Он не сразу ответил. Он смотрел на нее, чувствуя под своей спиной колючую траву, а на груди — теплый, живой комочек, который был его единственной точкой отсчета в мире взрослых правил и тишины. Его сердце, обычно бьющееся ровно и незаметно, колотилось как сумасшедшее. Не от падения. От... от близости. От этой странной, захлестывающей волны чего-то теплого, что разливалось по всему телу, согревая даже кончики пальцев.

— Осторожно, дурочка! — вырвалось у него наконец, но голос его был не резким, а каким-то сдавленным, хриплым. Его руки, все еще обнимающие ее, не отпускали. Он боялся, что если отпустит, она снова упадет. Или... или просто уйдет. — Не переживай, я тебя больше не отпущу!

Он сказал это прежде, чем осознал смысл слов. Они вылетели сами, из той самой глубины, где хранилась его детская, невысказанная клятва верности этому единственному существу, которое не боялось его тишины.

Она замерла, глядя ему прямо в глаза. Потом ее личико озарилось такой ослепительной, беззубой улыбкой, что у Этхана на секунду перехватило дыхание.

— Никогда? — спросила она, и в ее голосе звучала не просьба, а ожидание предрешенного чуда.

Он смотрел в эти сияющие, полные абсолютной веры в него глаза. В них не было ни капли сомнения. Она верила, что он — ее рыцарь, ее защитник, ее Этти. И в этот момент вся его холодность, вся отстраненность, вся странность, за которую его дразнили в редкие дни в школе, растаяла без следа. Он был просто мальчиком, давшим обещание девочке.

— Никогда!!! — сказал он громко, четко, и это слово прозвучало не как детская игра, а как обет. Его руки сжали ее немного крепче. — Слышишь? Никогда. Я всегда буду тебя ловить.

Она рассмеялась — звонко, радостно, и этот смех был для него музыкой. Потом она, наконец, заметила небо. Ее глаза расширились.

— Этти! Шар! — Она указала пальцем вверх.

Он поднял голову. Сапфировая звезда, поймавшая восходящий поток, медленно и величаво уплывала вверх, в розовеющую высь, становясь все меньше и меньше, пока не превратилась в крошечную сверкающую точку, а затем и вовсе исчезла из виду.

Он почувствовал легкое сожаление — шар стоил дорого, он выбирал его так тщательно. Но, глядя на ее лицо, которое следило за полетом звезды с восторгом, а не с грустью, сожаление ушло. Она не плакала из-за потери. Для нее главным подарком был он. Его обещание.

— Ничего, — сказала она, как будто читая его мысли. Она повернулась к нему и снова схватилась обеими ручонками за его руку, уже не для того чтобы держаться, а просто так. — Он улетел к настоящим звездам. Это даже лучше. А ты остался.

Эти простые слова ударили его с неожиданной силой. «А ты остался». Для нее он был важнее самой прекрасной игрушки. В его груди что-то болезненно и сладко сжалось.

Он поднялся, помогая ей встать. Она отряхнула свое платье, затем, не задумываясь, начала отряхивать его спину, с серьезным видом выковыривая травинки с его полоски.

— Пойдем, — сказал он, беря ее за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее маленькой, теплой ладони. — Провожу до дома. А то опять упадешь.

— Не упаду! — заявила она, но свою руку не забрала, а наоборот, крепче сжала его пальцы. — Потому что ты меня держишь.

Они пошли по аллее, залитой золотым светом угасающего дня. Он, высокий и серьезный, она — маленькая и болтливая, рассказывающая ему что-то про котенка, которого видела утром. Он почти не слушал слова. Он слушал звук ее голоса. Чувствовал тепло ее руки в своей. Видел, как ее кудри отливают медью на солнце.

Он привел ее к крыльцу ее дома. Она остановилась на ступеньке, чтобы быть с ним почти на одном уровне.

— Спасибо, Этти, — сказала она серьезно. — За то, что поймал. И за звезду. Она была красивая.

Он кивнул. Слова благодарности были ему непривычны и смущали. — Ладно. Иди. Завтра... завтра приходи, если хочешь. У меня есть новая книга про космос.

Ее глаза снова загорелись.

— Приду!

Она повернулась, чтобы бежать внутрь, но на пороге обернулась. Подняла руку и помахала ему.

— Спокойной ночи, Этти!

— Спокойной ночи, Габриэлла, — ответил он тихо.

Он стоял и смотрел, как дверь закрывается за ней. Вечерний воздух был по-прежнему теплым, но внутри него теперь была пустота. Та самая тишина, которую только она могла нарушить. Но теперь в этой тишине звучало эхо: «Никогда». И тепло от ее маленькой руки все еще горело на его ладони.

Он посмотрел на небо, где исчезла сапфировая звезда. Он дал обещание. Странное, властное, детское обещание. «Не отпущу». Он не знал тогда, какие формы примет это «не отпущу» через годы. Не знал, что потеряет ее, что будет искать восемнадцать лет, что найдет сломленной и отчаявшейся, и что его обещание превратится в контракт, в клетку, в сделку. В тот момент это было просто чувство. Первое и последнее по-настоящему яркое чувство в его жизни. Ощущение, что эта девочка — его. Его тишина в шуме. Его якорь. Его Габриэлла.

И он, Этхан Доррес, уже тогда знал одно: данные обещания нужно сдерживать. Всегда. Даже если мир рухнет. Даже если она забудет. Даже если единственный способ сдержать его — купить ее обратно. Потому что она была его. Сначала по праву детской клятвы. Потом — по праву силы и денег. Но суть была одна. Он нашел ее. И больше не отпустит. Никогда.

***

— Все, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, но с новой, стальной ноткой решимости. Я повернулась к Руби. — Я не могу больше здесь сидеть. Не могу. У меня сдают нервы. Я хочу поехать к маме. Сейчас же. Я должна ее увидеть. Я должна убедиться, что с ней все в порядке.

Я встала. Ноги были ватными, но держали. Я сделала шаг к двери.

Руби замерла, журнал выскользнул из ее рук и упал на пол. Она смотрела на меня, и на ее обычно таком оживленном лице застыло выражение полнейшего шока и тревоги. Она медленно поднялась.

— Габс, нельзя, — проговорила она, и в ее голосе не было обычной безапелляционности. Была почти мольба. — Ты не в состоянии. Ты еще еле стоишь. И... и после всего, что было...

— Что «было»? — я резко обернулась к ней, и в груди закипела горькая обида. — То, что меня облили кофе и назвали убийцей? Или то, что мой «благодетель» не дал мне с ней увидеться с самого начала? Он увез меня как вещь, Руби! Не спросил, не дал попрощаться! Я даже не знаю, что ей сказали! Может, она думает, что я ее бросила! Я должна ей объяснить! Хотя бы увидеть ее!

Я говорила все громче, голос срывался, и слезы горели в глазах, но я не давала им пролиться.

Руби подошла ко мне, ее лицо было искажено внутренней борьбой.

— Я понимаю, я все понимаю! Но сейчас выходить — опасно! Та психопатка... мы не знаем, что она задумала. А твой... Этхан сказал...

— Этхан? — я перебила ее, и мое слово прозвучало как плевок. — Ты теперь Дорреса слушаешь? Ты на его стороне? Ты предала меня, Руби? Предала ради его приказов?

Это было низко. Несправедливо. Я знала это, но боль и страх вырывались наружу такими ядовитыми шипами. Ее лицо побелело, как бумага. Голубые глаза, такие ясные и преданные, расширились от боли и непонимания.

— Чего?? — выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Как ты можешь так говорить? Я... я ради тебя к нему поехала! Я впустила его сюда! Я пытаюсь тебя защитить!

— Защитить, запирая здесь? — я сделала шаг к двери, но она бросилась вперед и встала передо мной, упершись руками в дверной косяк, блокируя выход. Она была меньше меня, но в ее позе, в горящих глазах была такая решимость, что я остановилась.

— Нет, — сказала она твердо, глядя мне прямо в глаза. — Но все же... я не хочу потом получить от твоего эм... — она запнулась, подбирая слово, — от твоего мужа... за то, что позволила тебе уйти и с тобой что-то случилось.

Это слово — «муж» — повисло в воздухе между нами, абсурдное, нелепое, оскорбительное. Оно переполнило чашу моего терпения.

— Муж? — я закричала, и голос мой сорвался на визгливую, истеричную ноту. Я ткнула себя пальцем в грудь. — Ты совсем с ума сошла? Он не муж мне! Он мой тюремщик! Мой покупатель! Он меня купил, Руби! КУ-ПИ-Л! Как вещь в магазине! За наличные! Ты это понимаешь? Я — товар! Со сроком годности в один год! И ты называешь это мужем?!

Слезы, наконец, хлынули. Они текли по моим щекам горячими, солеными ручьями, смешиваясь с дрожью в голосе и дикой, животной яростью от унижения. Я стояла и кричала, выплескивая всю накопившуюся горечь, весь стыд, всю ненависть к себе и к нему.

И в этот момент, когда последнее слово — «КУ-ПИ-Л» — еще вибрировало в густом воздухе комнаты, раздался голос. Низкий, бархатный, абсолютно спокойный. Он пришел не из коридора. Он возник в самом пространстве, как будто материализовался из тишины.

— Второе мне нравится больше.

Мы обе вздрогнули, как от удара током, и резко обернулись к двери.

В проеме, заполняя его собой, стоял Этхан Доррес.

Как он вошел?

Мы не слышали ни звонка, ни шагов. Он просто был там. В своем неизменном темном пальто, накинутом на плечи поверх темного свитера и брюк. Его лицо было бледным, бесстрастным, как всегда. Но сегодня в его темных, бездонных глазах, казалось, плавали какие-то странные, сложные отсветы. Он смотрел на нас — на мою истеричную, заплаканную фигуру и на Руби, загородившую мне путь. Его взгляд был аналитическим, тяжелым.

Воздух в комнате мгновенно вымерз. Даже звуки с улицы куда-то исчезли. Руби замерла, ее руки все еще уперты в косяк, но пальцы побелели от напряжения. Я стояла, чувствуя, как слезы на моих щеках начинают леденеть от этого внезапно вошедшего в комнату холода.

Он сделал шаг внутрь. Его движения были бесшумными, плавными, как у большого хищника, вошедшего на свою территорию. Он не смотрел на меня. Сначала его взгляд остановился на Руби.

— Спасибо, госпожа Браун, — произнес он. Его голос был ровным, вежливым, но в этой вежливости была такая бездна холодной, непререкаемой власти, что по спине пробежали мурашки. — Что вы ухаживали за этой... — он сделал микроскопическую паузу, как бы подбирая определение, — ненормальной.

Слово «ненормальной» он произнес без тени насмешки или оскорбления. Как констатацию диагноза. И от этого оно прозвучало в тысячу раз унизительнее.

— Теперь, — продолжил он, наконец переведя на меня свой темный, неотрывный взгляд, — я сам разберусь. Можете идти.

Это был не просьба. Это было мягкое, но абсолютное приказание. Руби заколебалась. Ее взгляд метнулся ко мне, полный страха и неуверенности. Она не хотела оставлять меня одну с ним. Но его присутствие, его холодная, давящая аура, парализовали волю.

— Руби... — прошептала я, но голос мой был тихим, полным той же беспомощности.

Этхан слегка повернул голову в ее сторону. Не сказал ни слова. Просто посмотрел. И этого оказалось достаточно.

Руби медленно, будто сквозь силу, опустила руки. Ее лицо было бледным. Она кивнула мне — коротко, словно говоря «держись» — и, не глядя на Этхана, выскользнула из комнаты. Дверь за ней тихо прикрылась, но не закрылась до конца.

Мы остались одни. Он и я. В маленькой, пропахшей жизнью и слезами комнате Руби, которая теперь казалась клеткой.

Он стоял, глядя на меня. Я стояла, дрожа, чувствуя, как под его взглядом вся моя ярость, вся решимость куда-то испаряются, оставляя только леденящий страх и стыд. Слезы текли по моему лицу, но я не вытирала их.

Он медленно снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула у туалетного столика. Потом подошел ко мне. Он не спешил. Каждый его шаг был размеренным. Он остановился так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и тот чистый, холодный запах — снега, дорогой шерсти и чего-то металлического.

Его глаза изучали мое лицо. Слезы, покрасневшие глаза, дрожащие губы. Он смотрел так, будто видел не эмоции, а симптомы.

— Ты хочешь к матери, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Ты не в состоянии ехать одна, — продолжил он все тем же ровным тоном. — У тебя температура только что спала. Ты дрожишь. И на улице есть человек, который представляет для тебя угрозу. Ехать — нелогично. Опасно.

Он говорил факты. Холодные, безэмоциональные факты. И они были правдой.

— Но я... я должна ее видеть, — прошептала я. — Я не знаю, что с ней. Я не верю...

— Твоему неверию нет оснований, — перебил он меня. — Счета оплачены. Лечение продолжается. Ее состояние стабильно. Медперсонал проинформирован, что ты... занята. Что у тебя работа. За границей. На год.

Он выложил эту информацию, как отчет. И в его словах не было лжи. Была только ужасающая, тотальная эффективность. Он все предусмотрел. Все продумал. Оставил меня без единого разумного аргумента.

— Но я... — голос мой снова задрожал.

— Ты хочешь убедиться лично, — закончил он за меня. Он помолчал, его взгляд, казалось, просчитывал варианты. Потом он кивнул, как будто приняв решение. — Хорошо.

Я смотрела на него, не понимая.

— Что... «хорошо»?

— Мы поедем. Сейчас. Вместе, — сказал он. — Я отвезу тебя к ней. Ты увидишь, что все в порядке. И тогда, возможно, твоя истерика прекратится, и ты начнешь вести себя рационально.

Он говорил о моей истерике как о досадной помехе, которую нужно устранить для продолжения нормальной работы. Но предложение... предложение было тем, чего я хотела.

— Правда? — выдохнула я.

Он не ответил. Вместо этого он снял с вешалки мое пальто — то самое, дорогое, которое кто-то из его слуг принес сюда. Подошел и накинул его мне на плечи. Его пальцы, теплые и удивительно аккуратные, поправили воротник. Прикосновение было быстрым, безличным, но от него по моей коже побежали мурашки.

— Оденься теплее, — сказал он, отступая. — Машина будет через пять минут.

Он вышел из комнаты, оставив меня одну. Я стояла, все еще дрожа, но теперь уже от смеси шока, страха и дикой, непонятной надежды. Он согласился. Он везет меня к маме. Не как тюремщик, а как... как что? Как исполнитель желаний? Нет. Как человек, устраняющий помеху в виде моих эмоций наиболее эффективным способом.

Я быстро натянула пальто, нащупала в карманах перчатки. Вышла в гостиную. Руби сидела на диване, свернувшись калачиком, и смотрела на меня большими, испуганными глазами. Этхан стоял у окна, глядя на улицу, спиной к комнате.

— Я... я готова, — сказала я тихо.

Он обернулся, кивнул.

— Идем.

Он прошел к выходу, я последовала за ним. На пороге я обернулась, чтобы взглянуть на Руби. Она смотрела на нас, и в ее глазах читался немой вопрос: «Все в порядке?»

Я слабо улыбнулась и кивнула. Не знаю, обманывала ли я ее или себя.

Мы вышли. На улице у тротуара уже ждал тот самый черный внедорожник. Теодор стоял у открытой задней двери. Этхан жестом предложил мне войти первым. Я села. Он сел рядом. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Салон пах кожей, чистотой и им.

Машина тронулась. Я сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно. Он сидел рядом, молча, глядя прямо перед собой. Его присутствие заполняло собой все пространство, тихое, мощное, необъяснимое. Он вез меня к маме. Не потому что жалел. Потому что так было логично. Чтобы я успокоилась. Чтобы я стала снова управляемой.

И в этой ледяной, расчетливой заботе было что-то такое, от чего сердце сжималось еще сильнее, чем от откровенной жестокости. Потому что это значило, что для него я и правда была вещью. Сложной, капризной, но вещью, за состоянием которой нужно следить, чтобы она выполняла свою функцию. И сегодняшняя функция, видимо, заключалась в том, чтобы перестать истерить. И он нашел самый прямой путь к этой цели.

Я сжала руки в перчатках и смотрела на мелькающие улицы, ведущие к больнице, к маме. К небольшому, хрупкому островку правды в этом море лжи и сделок. И не знала, что страшнее: ненависть вдовы Меттью или эта холодная, бездушная, всевидящая «забота» Этхана Дорреса.

***

Машина остановилась с бесшумной, почти неощутимой плавностью у знакомого, ненавистного фасада больницы. Серый бетон, полосы грязных окон, вечно скользкая плитка у входа — все это было частью моего кошмара последних месяцев. Но сейчас этот вид вызвал в душе не отчаяние, а трепетное, болезненное ожидание. Где-то там, за этими стенами, в стерильном запахе антисептиков и тихом гуле аппаратуры, была она. Моя мама.

Я потянулась к ручке двери, но мои пальцы, все еще слабые и дрожащие, не слушались. Ноги, едва коснувшись асфальта, предательски подкосились. Мир на мгновение поплыл перед глазами, и я инстинктивно вцепилась в край открытой двери, чтобы не упасть.

И тогда он был рядом. Не просто рядом — он возник, как тень, заслонив собой больничный фасад, вечерний свет и весь остальной мир. Его руки — длинные, сильные, уверенные — обхватили меня. Не грубо, не как страж, а с такой точной, неоспоримой поддержкой, что я мгновенно обрела опору. Одна его рука легла мне на спину, между лопаток, другая мягко, но твердо взяла под локоть. Его пальцы, даже через слои ткани моего пальто и свитера, казались обжигающе горячими.

— Давай не будем забывать, что ты еще слаба, — произнес он. Его голос был тихим, почти интимным в шуме городской улицы. В нем не было ни насмешки, ни раздражения, которые я ожидала. Была лишь ровная, спокойная констатация факта, за которой скрывалась какая-то непонятная, леденящая забота.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его близость, этот неожиданный физический контакт, парализовали меня больше, чем слабость. Я почувствовала, как напряглись мышцы его руки на моей спине, как он перераспределил мой вес.

И затем он сделал нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Он не просто помог мне идти. В одном плавном, мощном движении, которое не оставило места для протеста, он подхватил меня на руки. Одна его рука легла под мои колени, другая — крепче обхватила спину. Я вскрикнула от неожиданности, мои руки инстинктивно обвили его шею, пальцы вцепились в ткань его дорогого шерстяного пальто на плечах. Он поднял меня так легко, будто я весила не больше той самой плюшевой игрушки, что лежала у меня в детстве.

— Что ты... — начала я, но голос мой затерялся.

Он уже шел. Твердыми, уверенными шагами, не обращая внимания на редких прохожих, которые оборачивались. Его лицо было близко к моему. Я видела каждую ресницу, каждую пору на его бледной коже, тонкую линию губ, сжатых в сосредоточенности. От него пахло не больницей и не улицей — пахло им. Чистотой, холодным ветром, дорогой кожей и чем-то неуловимо мужским, острым. Этот запах заполнил все мои чувства.

Он нес меня не как ношу. Это не было утилитарным движением. В том, как он держал меня — крепко, но не сжимая, как он слегка прижимал к своей груди, чтобы уберечь от толчков, — была какая-то странная, необъяснимая... нежность. Не эмоциональная, а физическая. Точная, расчетливая нежность хозяина к хрупкой, ценной вещи, которую он боится повредить.

Мы вошли в больницу. Я ожидала, что он поставит меня на ноги, но нет. Он прошел мимо регистратуры, мимо лифтов, где кучковались люди, и направился к лестнице. Теодор шел на шаг впереди, беззвучно расчищая путь, но я его почти не замечала. Весь мой мир сузился до ритма шагов Этхана, до биения его сердца, которое я чувствовала сквозь одежду у своей щеки, до его дыхания, ровного и спокойного, несмотря на нагрузку.

Восемь этажей. Он поднимался по лестнице, неся меня на руках, и ни разу не запыхался, не замедлил шаг. Его сила была пугающей и в то же время завораживающей. Я лежала в его объятиях, прижавшись головой к его плечу, и смотрела на проплывающие мимо стены, на ступени под его ногами. Во мне не было стыда. Было оцепенение, смешанное с каким-то диким, запретным трепетом. Это был самый тесный, самый интимный контакт, который у нас когда-либо был. И в нем не было ни похоти, ни насилия. Была только эта всепоглощающая, безмолвная забота.

Наконец мы оказались на нужном этаже. Длинный, светлый коридор, пахнущий лекарствами и одиночеством. Он остановился у знакомой двери — палаты номер 814. Моя мама была за этой дверью.

Я попыталась высвободиться.

— Я... я одна зайду.

Он посмотрел на меня. Его темные глаза, такие близкие, изучали мое лицо. В них не было согласия. Было решение.

— Теодор, — тихо сказал он, не опуская меня.

Тео, словно читая его мысли, открыл дверь. И тогда Этхан не просто вошел. Он переступил порог с той же неспешной, уверенной грацией, и в этот момент что-то изменилось в его движениях. Они стали... почти театральными. Изящными. Он не поставил меня на пол. Он, все еще держа меня на руках, сделал легкий, почти танцевальный поворот в дверном проеме, как будто представляя меня зрителям. Мои волосы, развевавшиеся от движения, мягко упали мне на лицо. Он остановился, и его взгляд на секунду встретился с моим. В его темных глазах, обычно таких пустых, промелькнула искра чего-то невыразимого — не улыбки, но какого-то глубокого, странного удовлетворения. Это длилось мгновение, но оно врезалось в память.

И мы вошли так, как будто это была не больничная палата, а бальный зал. Как будто мы были не продавцом и покупателем, а героями того самого любовного романа, который я читала в юности. Он нес меня с такой утонченной, почти архаичной галантностью, что у меня захватило дух. Это было нереально. Сюрреалистично. И безумно, безумно романтично в своем извращенном, ледяном ключе.

Мама сидела в кресле у окна, закутанная в больничный плед. Она была бледной, худой, но в ее глазах, обычно таких потухших, сейчас горел огонек жизни и любопытства. Припадки, как она сказала, накатывали внезапно, но сейчас было затишье. Она смотрела на нас, и ее рот медленно открылся от изумления. Она видела меня — свою дочь, которую не видела несколько недель, — на руках у незнакомого, невероятно красивого и властного мужчины, который вошел с ней, как с драгоценной ношей.

Я встретилась с маминым взглядом, и в горле встал ком. Слезы брызнули из глаз. Я хотела сказать что-то, объяснить, броситься к ней, но Этхан все еще держал меня. Он медленно, с той же невероятной бережностью, опустил меня на ноги, но его рука осталась на моей талии, поддерживая, не давая упасть и, кажется, не давая убежать.

— Мама, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Это... это мой...

Я запнулась. Что сказать? «Работодатель»? «Хозяин»? Слова застряли в горле, горячие и постыдные.

И тогда заговорил он. Этхан. Его голос, обычно такой тихий и ровный, в тишине палаты прозвучал с новой, мягкой, но неоспоримой весомостью. Он сделал шаг вперед, чуть выдвигая меня вперед, как представляя, но его рука по-прежнему лежала на моей талии, создавая картину близости, обладания, защиты.

— Я ее муж, госпожа Смит, — сказал он четко, глядя прямо в мамины широко открытые глаза. В его голосе не было ни капли неуверенности или лжи. Была только абсолютная, холодная убежденность. Он даже слегка наклонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. — Я ваш зять. Этхан Доррес.

Воздух в палате застыл. Мама смотрела то на меня, то на него. На ее лице читалась буря эмоций: неверие, радость, тревога, бесконечное количество вопросов. Я стояла, парализованная, чувствуя, как тепло его ладони сквозь ткань платья прожигает кожу на моем боку. Он солгал. Совершенно спокойно, бесстрастно, но так убедительно, что в это невозможно было не поверить. Он создал для нее красивую, удобную сказку. Муж. Зять. Замужество. Все, что могло объяснить мое отсутствие, его присутствие, его деньги на лечение.

— Д-доченька? — наконец выдохнула мама, и в ее голосе прозвучали слезы. — Это... правда?

Я смотрела на ее лицо, на надежду, загоревшуюся в ее глазах. Надежду, что ее дочь не пропала, не продала себя, а нашла любовь, защиту, будущее. И я не могла разрушить эту надежду. Не сейчас. Не здесь.

Я кивнула, чувствуя, как по моим щекам катятся предательские слезы, но теперь уже не только от горя. От чего-то другого. От ужасающей сложности этой лжи, от того, как мастерски он ее выстроил, от этого прикосновения, которое одновременно и душило, и поддерживало.

— Да, мама, — прошептала я, и голос мой был тихим, но внятным. — Это Этхан. Мой... муж.

И тогда случилось нечто, чего я совсем не ожидала. Этхан, не убирая руки с моей талии, другой рукой достал из внутреннего кармана пиджака небольшой, изящный футляр из темного бархата. Он открыл его. Внутри, на черном шелке, лежало кольцо. Не вычурное, не кричащее. Простое обручальное кольцо из белого золота, но такой безупречной работы, что оно, казалось, светилось своим собственным, сдержанным светом.

Он взял мою левую руку — я даже не сопротивлялась, ошеломленная, — и с торжественной медлительностью надел кольцо на мой безымянный палец. Кольцо оказалось идеально по размеру. Оно легло на палец прохладным, но быстро согрелось от тепла моей кожи. Этот жест был настолько интимным, настолько полным скрытого смысла, что у меня перехватило дыхание. Это была печать. Печать на его лжи. И на нашей сделке.

— Простите за внезапность, — сказал он маме, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего человеческую теплоту. Искусной, безупречной имитации. — Мы поженились недавно. Тайно. У Габриэллы были причины не говорить сразу. Но теперь, когда вы поправляетесь... мы хотели, чтобы вы узнали первыми.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде, в этой ледяной глубине, я прочитала не приказ, а... ожидание. Ожидание, что я сыграю свою роль. И я сыграла. Я подняла руку с кольцом, чтобы мама могла его лучше рассмотреть, и улыбнулась. Улыбка была кривой, дрожащей, но настоящей — настоящей в своей боли и в своем отчаянном желании дать маме покой.

— Да, мама, — повторила я, уже чуть увереннее. — Мы поженились. И Этхан... он позаботился обо всем. О тебе. Обо мне.

Мама смотрела на кольцо, на его руку на моей талии, на мое лицо. И потом она заплакала. Но это были слезы облегчения. Слезы счастья. Она протянула ко мне дрожащие руки.

— Иди ко мне, доченька.

Я сделала шаг, и наконец его рука отпустила мою талию. Я бросилась к ней, обняла ее хрупкое тело, чувствуя знакомый запах болезни и любви. Мы плакали вместе. Я плакала, потому что видела ее, потому что она была в безопасности, и потому что я только что втянула ее в чудовищный, прекрасный обман, сотканный человеком, который стоял сейчас у порога и наблюдал за нами с тем же бесстрастным, аналитическим взглядом, но в котором, мне теперь казалось, я уловила тень чего-то иного. Не триумфа. Не удовлетворения от хорошо сыгранной роли. А чего-то глубокого, древнего, почти... печального.

Он дал маме надежду. Он дал мне возможность обнять ее без стыда. Он надел мне на палец кольцо, которого не было в контракте. И он пронес меня на руках через восемь этажей, как драгоценность, как невесту, как... свою.

В этот момент, среди слез, лжи и больничного запаха, граница между сделкой и чем-то бесконечно более сложным и опасным окончательно стерлась. И я поняла, что боюсь не только его холодности. Я начинала бояться этих редких, ледяных вспышек чего-то, что было на нее непохоже. Этих взглядов, этого прикосновения, этой извращенной, безупречной «романтики» тюремщика, который вдруг начал вести себя как жених из старого романа. Потому что это было в тысячу раз страшнее.