глава 12. «Обвал иллюзий»
Неделя пролетела, как один миг, наполненная до краев странным, двойственным существованием. Для Маомао время разделилось на два параллельных потока. Первый – это бесконечные, изнурительные уроки этикета с матронами, чьи лица казались высеченными из камня, а голоса звучали, как скрип несмазанных колес повозки. Они учили ее, как правильно держать чашку, как кланяться в зависимости от статуса собеседника, как выбирать ткани и украшения, соответствующие сезону и событию. Это была пытка. Пытка для ума, жаждущего знаний, а не пустых церемоний; для тела, привыкшего к движению, а не к застывшим позам.
«Госпожа, ваша рука должна быть изогнута под углом в пятнадцать градусов, не больше и не меньше, когда вы подносите чашку к губам, – говорила старшая матрона, и ее тонкий, сухой голос резал слух. – И помните, взгляд должен быть опущен, но не слишком. Скромность, но не подобострастие».
Маомао сидела с идеально прямой спиной, ее лицо было маской учтивого внимания, но внутри она вела счет молекулам в узоре на стене напротив. Она ненавидела каждую секунду этого фарса. Она чувствовала себя попугаем, которого учат повторять бессмысленные слова, или куклой, которую наряжают в чужие наряды.
Но был и второй поток. Тренировки.
Вторая их встреча на песчаном поле была не менее интенсивной, но уже другой. Исчезла первоначальная настороженность, сменившись взаимным пониманием двух бойцов. Кадзуйгэцу по-прежнему был требовательным учителем, но в его поправках стало меньше резкости, больше конкретных пояснений. Он показывал ей не только «как», но и «почему» – почему именно такая стойка лучше защищает ребра, почему этот угол атаки сложнее всего парировать.
Они снова сошлись в спарринге, и на этот раз Маомао продержалась дольше. Она научилась читать микродвижения его плеч, предугадывая направление атаки. Она стала использовать свою легкость и скорость, изматывая его бесконечными маневрами. Один раз ей даже удалось провести чистый удар – ее деревянный меч легонько щелкнул по его ребрам, прежде чем он успел среагировать.
Он замер, и на его лице появилось не удивление, а чистое, неподдельное восхищение.
– Отлично, – выдохнул он, потирая бок. – Быстро. Очень быстро. Твой бывший учитель научил тебя очень даже неплохо.
Она стояла, тяжело дыша, но в ее глазах горел огонек победы. Это было лучше любой похвалы за безупречный поклон. Это было признание ее силы, ее навыка. Нечто реальное и осязаемое.
– Он учил выживать, – ответила она, опуская тренировочный меч. – А не фехтовать.
– Иногда это одно и то же, – парировал Кадзуйгэцу, и в его глазах мелькнула тень. Он снова посмотрел на нее, и его взгляд стал пристальным, изучающим. – Ты... сегодня в порядке? Служанки не доставляют хлопот?
Вопрос прозвучал не как формальная забота, а с искренним беспокойством. Он знал. Он слышал. Шепотки, которые, как ядовитый туман, уже начали заполнять коридоры дворца.
Маомао отвела взгляд, делая вид, что поправляет повязку на руке.
– Все как всегда. Ничего нового.
Она солгала. И он знал, что она солгала. Но не стал настаивать. Он просто кивнул, и тренировка продолжилась, но легкая тень уже легла на их общее пространство.
Именно после этой тренировки, когда они шли обратно, и ее тело горело от приятной усталости, а ум был ясен и свободен от дворцовой мишуры, она решилась.
– Кадзуйгэцу, – сказала она, глядя прямо перед собой на выложенную камнем дорожку. – Мне нужна комната.
Он замедлил шаг, глядя на нее сбоку.
– У тебя есть покои. Изумрудный Зал. Если он тебе не нравится, можно выбрать другой.
– Не покои, – она покачала головой, подбирая слова. – Мне нужна лаборатория. Комната для исследований. Со столом, полками, печью для перегонки, тиглями... Мне нужно место, где я могу работать.
Он остановился как вкопанный. Они были в одном из внутренних садов, вдали от посторонних глаз. Вечерний ветерок шелестел листьями бамбука.
– Нет, – сказал он тихо, но твердо. Его лицо стало серьезным, почти суровым. Все следы недавней легкости исчезли без следа.
– Почему? – настаивала она, поворачиваясь к нему. – Ты же видишь, что все эти уроки манер – это не я. Это пустая трата времени. Мой ум требует дела. Я фармацевт. Я...
– Я сказал, нет, Маомао, – перебил он, и в его голосе впервые зазвучала императорская сталь. – Это слишком опасно. Твои эксперименты... твои зелья. Я не позволю тебе подвергать себя риску снова.
«Снова». Слово повисло в воздухе между ними, тяжелое и многозначительное. Он имел в виду ее «смерть». Ту самую, которую она так тщательно инсценировала три с половиной года назад, подделав симптомы отравления. Он думал, что она чуть не умерла из-за своей же неосторожности. Он не знал, что это был продуманный побег. Побег от него, от дворца, от всей этой жизни.
И теперь этот призрак стоял между ними, мешая ей получить единственное, что могло сделать ее пребывание здесь хоть сколь-нибудь терпимым.
– Я знаю, что делаю, – сквозь зубы проговорила она, чувствуя, как гнев начинает закипать у нее внутри. – Я не ребенок, чтобы играть с ядами. Я профессионал.
– Профессионалы тоже ошибаются! – его голос повысился, в нем зазвучали отголоски старой, непроходящей боли. Он шагнул к ней, и его тень накрыла ее. – Одна ошибка, одна неправильная капля... и я... – он не договорил, сжав кулаки. Его лицо исказилось гримасой страдания. – Я не переживу этого снова, Маомао. Пожалуйста.
Он сказал «пожалуйста». Император. Он умолял ее. Не как владыка, а как человек, который боится потерять то, что едва обрел.
И в этот момент Маомао поняла всю глубину его заблуждения. Он видел в ней хрупкий, бесценный сосуд, который нужно оберегать от всего мира и от нее самой. Он не видел в ней сильного, компетентного человека, который сам отвечает за свою жизнь. Он боялся за нее. И этот страх был его тюрьмой для нее.
Она посмотрела на него – на его сведенные брови, на напряженные скулы, на глаза, в которых плескался настоящий, животный ужас. И ее гнев вдруг ушел, сменившись странной, холодной жалостью. Ему было больно. До сих пор. И она была причиной этой боли.
– Хорошо, – тихо сказала она, опуская голову. – Я поняла.
Она не стала спорить. Не стала настаивать. Она просто развернулась и пошла прочь, оставив его одного в саду с его страхами и призраками.
Эта сцена положила начало новой, невидимой стене между ними. Кадзуйгэцу стал еще внимательнее, почти навязчивым в своей заботе. Он присылал ей еще больше подарков – изысканные сладости, редкие книги по ботанике (но не по химии!), изящные безделушки. Он приходил к ней по вечерам, чтобы просто посидеть в молчании или поговорить о чем-то нейтральном – о погоде, о новых сортах чая, о событиях в провинциях. Он был мягок, почти кроток с ней. Его прикосновения, когда он поправлял прядь ее волос или брал ее руку, были невесомыми, будто он боялся, что она рассыплется в прах.
С другими он оставался прежним – холодным, властным, непреклонным Императором. Даже с Гаошунем, своим верным тенью, он мог позволить себе редкую, сдержанную улыбку или короткую шутку, но в основном его лицо было каменной маской. Только для Маомао он снимал эту маску, и под ней оказывался не тиран, а израненный, неуверенный в себе мужчина.
А тем временем слухи набирали силу. Они ползли по дворцу, как ядовитый плющ, опутывая стены и умы обитателей. Маомао слышала их обрывки, доносившиеся из-за ширм, из-за углов коридоров.
«...уже два месяца, а живота не видно...»
«...говорят, она холодна, как лед... может, он к ней и не прикасается?»
«...или не может? Может, та, с ее странностями, бесплодна? Или больна?»
«...позор для Императора... единственная фаворитка, и та не может выполнить свою главную обязанность...»
Эти слова жгли ее изнутри. Не потому, что она хотела родить ему наследника. Совсем наоборот. Мысль о беременности и родах вызывала у нее леденящий душу страх, который был куда реальнее всех дворцовых интриг.
Она стояла перед зеркалом в своих покоях, рассматривая свое отражение. Ее тело, стройное и гибкое, идеальное для боя и быстрого передвижения. Узкие бедра. Узкий таз. Она, как фармацевт, прекрасно понимала, что это значит. Трудные, мучительные роды. Высокий риск для матери и для ребенка. А если добавить к этому ее собственные эксперименты с различными снадобьями и антидотами, которые она годами тестировала на себе... Она и сама не знала, не повредила ли что-то внутри, не сделала ли себя бесплодной. И мысль об этом вызывала не отчаяние, а странное, грешное облегчение.
Она не хотела быть инкубатором для наследника. Она не хотела связывать себя с этим местом и с этим человеком еще прочнее. Ребенок стал бы вечной цепью, последним и самым прочным замком в ее золотой клетке.
Но слухи добирались и до Кадзуйгэцу. Она видела это по тому, как он иногда смотрел на нее – долгим, задумчивым взглядом, в котором смешивались надежда, недоумение и тень разочарования. Он ничего не говорил. Не спрашивал. Но она чувствовала его невысказанный вопрос: «Почему? Почему до сих пор ничего?»
Он, конечно, думал, что они делят ложе. Он верил в ту иллюзию, которую она так тщательно поддерживала все эти недели – подсыпая ему в вино легкие снотворные травы, которые погружали его в глубокий, беспамятный сон, пока она просто лежала рядом, не спящая, глядя в потолок и считая минуты до рассвета. Он просыпался, ничего не помня, кроме смутного ощущения покоя, и был счастлив. А она... она была все так же одинока и чиста, как и в первый день.
Однажды вечером, когда он пришел к ней, атмосфера была особенно напряженной. Он сидел напротив нее за низким столиком, на котором стоял чайный сервиз. Он молчал, что-то обдумывая, его пальцы бесцельно водили по краю фарфоровой чашки.
Маомао, – наконец начал он, не глядя на нее. – Ты... хорошо себя чувствуешь? Ничего не беспокоит?
Она поняла, о чем он. И ее сердце сжалось.
– Я совершенно здорова, – ответила она, и ее голос прозвучал резче, чем она планировала.
Он поднял на нее глаза. В них была неподдельная тревога.
– Может, стоит вызвать врача? Дворцовые лекари... они могут...
– Мне не нужен врач! – выпалила она, вставая. Ее нервы были натянуты, как струны. – Я сама прекрасный врач. И я говорю тебе, что со мной все в порядке.
Он тоже встал, его лицо вытянулось.
– Тогда почему... – он не закончил, но вопрос повис в воздухе, громкий и неудобный.
Они стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Он – с болью и недоумением. Она – с ложью и страхом.
– Эти слухи... – прошептала она, отводя взгляд. – Они тебя беспокоят? Тебе нужен наследник? Может, тебе стоит... найти другую фаворитку? Которая... сможет.
Она произнесла это, сама не веря своим словам. Но это был единственный выход, который она видела в тот момент. Оттолкнуть его. Заставить его разочароваться в ней.
Но реакция была обратной. Его лицо исказилось от боли, будто она ударила его кинжалом.
– Никогда, – прошипел он, и в его голосе зазвучала такая свирепая, первобытная решимость, что она невольно отступила на шаг. – Никогда не говори такого. Ты – моя единственная фаворитка. И другой не будет. Никогда.
Он шагнул к ней, схватил ее за плечи. Его пальцы впились в ее кожу почти болезненно.
– Мне не нужен наследник от кого-то другого. Мне нужен он от тебя. Только от тебя. Поняла?
Он смотрел на нее с такой интенсивностью, с такой голодной страстью и отчаянием, что у нее перехватило дыхание. В этот момент он был не Императором, а просто мужчиной, безумно влюбленным в женщину, которая оставалась для него загадкой и которую он боялся потерять.
Но его слова не согрели ее. Они ужаснули. Они были приговором. Он хотел от нее того, чего она не могла и, возможно, не хотела дать. И его желание становилось для нее новой, еще более прочной цепью.
Она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Он, видя ее испуг, отпустил ее, и его руки опустились. На смену страсти пришла усталость.
– Прости, – прошептал он, проводя рукой по лицу. – Я не хотел... Просто... эти слухи... они действуют на нервы.
Он повернулся и ушел, оставив ее одну в центре комнаты, дрожащую и сбитую с толку. Она стояла, обняв себя за плечи, и чувствовала, как стены Изумрудного Зала снова смыкаются вокруг нее, становясь все уже и теснее.
Кабинет императора был местом силы и уединения. Здесь решались судьбы провинций, подписывались указы, меняющие жизнь тысяч людей. Высокие потолки, украшенные фресками с драконами, стены из темного полированного дерева, массивный стол из цельного куска сандала – всё дышало могуществом и незыблемостью. Но сегодня вечером воздух в кабинете был наполнен не властью, а отчаянием.
Кадзуйгэцу стоял у огромного окна, глядя на залитый лунным светом внутренний сад. Его фигура, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась ссутулившейся под невидимым грузом. В руках он сжимал пустой хрустальный бокал, пальцы белели от напряжения. Отражение в стекле показывало изможденное лицо с тёмными кругами под глазами. Он не спал уже несколько ночей.
Тишину нарушил тихий скрип двери. В кабинет бесшумно вошел Гаошунь. Его тёмная униформа слуги была безупречно выглажена, лицо – непроницаемой маской, но в глазах, внимательно изучивших фигуру господина, мелькнула тень беспокойства.
– Вы звали меня, Ваше Величество? – его голос был ровным и спокойным, как всегда.
Кадзуйгэцу не обернулся. Он продолжал смотреть в ночь.
– Закрой дверь, Гаошунь. И оставь церемонии за порогом.
Гаошунь беззвучно исполнил приказ, затем приблизился и встал в нескольких шагах от императора, приняв привычную позу ожидания. Он знал, что когда Кадзуйгэцу говорит таким тоном – тихим, с надломом – дело серьёзное.
Прошло несколько долгих минут. Кадзуйгэцу наконец оторвался от созерцания сада и медленно повернулся. Его лицо при свете масляных ламп выглядело ещё более уставшим.
Сядь, – коротко бросил он, указывая на кресло напротив своего стола.
Гаошунь слегка наклонил голову.
– Это не подобает, Ваше Величество. Я...
– Я сказал – сядь, – повторил Кадзуйгэцу, и в его голосе прозвучала усталая нетерпимость. – Сегодня я говорю не с слугой. Сегодня... мне нужен совет. Друга.
Эти слова повисли в воздухе. Гаошунь замер на мгновение, затем, без лишних слов, плавно опустился в указанное кресло. Его спина оставалась идеально прямой, но выражение лица смягчилось, стало более внимательным, почти отеческим.
Кадзуйгэцу тяжело опустился в своё кресло, поставив бокал на стол. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость.
– Гаошунь... – он начал, глядя куда-то в пространство перед собой. – Почему? Что я делаю не так?
Он не уточнял, о ком или о чём речь. В этом не было необходимости. Вся жизнь императора последние два месяца вращалась вокруг одной оси – Маомао.
– Я... – Кадзуйгэцу замолкал, подбирая слова. Его обычно уверенная речь была прерывистой, полной сомнений. – Я отдаю ей всё своё время, которое могу выкроить. Я осыпаю её подарками. Я... я стараюсь быть мягким, терпеливым. Я показываю ей, что готов ради неё на всё. Я... – его голос дрогнул, – я люблю её. Искренне. Безумно.
Он посмотрел на Гаошуня, и в его глазах читалась настоящая боль.
– Но она... она отдаляется. С каждым днём всё больше. Эти слухи... эти проклятые слухи... – он с силой сжал кулак, костяшки побелели. – Они как горячая желчь, что разъедает меня изнутри. Все эти шёпоты за спиной... что она неспособна... что я... – он не смог договорить, с отвращением махнув рукой.
Гаошунь молчал, давая господину выговориться. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зрело понимание.
– Я хочу наследника, – тихо, но страстно произнёс Кадзуйгэцу. – Но только от неё. Только от Маомао. Мысль о другой женщине... она вызывает у меня тошноту. Она – единственная. Но почему... почему до сих пор ничего? Что я делаю не так? Она... она не хочет? Я... я ей противен?
Последние слова он прошептал с такой детской уязвимостью, что Гаошунь не выдержал и мягко вмешался.
– Ваше Величество, – его голос был тёплым и глубоким, как всегда, но сейчас в нём звучала особенная, успокаивающая нота. – Вы не можете быть противны госпоже Маомао. Ни один человек, наделённый зрением и разумом, не смог бы испытывать к вам отвращение. И уж тем более – она.
– Но тогда почему? – Кадзуйгэцу смотрел на него почти умоляюще. – Она избегает моих прикосновений. Она отводит взгляд. Когда я говорю о будущем, о наследнике... она замыкается в себе, как раковина. Как будто я предлагаю ей не величайшую честь, а нечто ужасное.
Гаошунь задумался, его взгляд стал острым, аналитическим.
– Ваше Величество, позвольте мне говорить откровенно, как вы и просили.
– Говори.
– Госпожа Маомао... она не похожа на других женщин при дворе. Она не искала этого положения. Она не была воспитана для жизни в золотой клетке. Её дух... её дух дикий и свободный. Как у горного орла, пойманного и посаженного в золочёную клетку. Даже самая красивая клетка всё равно остаётся клеткой.
Кадзуйгэцу слушал, не перебивая, его лицо стало сосредоточенным.
– Вы дарите ей шёлк и драгоценности, – продолжал Гаошунь. – Но её душа, как мне кажется, жаждет другого. Она просила у вас лабораторию. Не украшения, не наряды – а место, где она может быть собой. Где она может творить, исследовать, чувствовать себя полезной. Вы отказали ей, руководствуясь заботой о её безопасности. И это понятно. Но для неё... для неё этот отказ мог стать ещё одним подтверждением, что здесь, во дворце, у неё нет ничего своего. Даже её знания и умения ей не принадлежат.
Кадзуйгэцу замер, его глаза расширились, словно он увидел что-то важное.
– Ты думаешь... она видит в моей заботе... тюрьму?
Возможно, не тюрьму, Ваше Величество, – осторожно сказал Гаошунь. – Но ограничение. Она сильная и уверенная в себе девушка. А вы обращаетесь с ней как с хрустальной вазой, которая может разбиться от любого неосторожного движения. Возможно, ей нужно не только ваша любовь, но и ваше доверие. Доверие к её силе, к её разуму.
Мысль, казалось, озарила Кадзуйгэцу. Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок.
– Доверие... – прошептал он. – Я так боюсь её потерять, Гаошунь. Снова. Эта боль... когда я думал, что она умерла... я не переживу этого ещё раз.
– Страх – плохой советчик, Ваше Величество, – мягко сказал Гаошунь. – Особенно в любви. Вы пытаетесь запереть её в коконе безопасности, но тем самым душите её. Орлу нужно небо. Даже если там есть опасность.
Они сидели в молчании. Кадзуйгэцу переваривал слова своего слуги и друга. Впервые кто-то посмотрел на ситуацию с другой стороны – не со стороны императора, жаждущего наследника, и не со стороны фаворитки, обязанной его родить, а со стороны двух людей с разными характерами, страхами и желаниями.
– Что же мне делать? – наконец спросил Кадзуйгэцу, и в его голосе снова зазвучала беспомощность. – Эти слухи... они ранят её. Я вижу это. И они ранят меня. Я не могу заставить её... я не хочу принуждения. Но я не могу больше ждать. Я хочу, чтобы она была моей. По-настоящему.
Гаошунь внимательно посмотрел на него.
– Ваше Величество, а вы уверены, что... она уже ваша? По-настоящему?
Кадзуйгэцу нахмурился.
– Что ты имеешь в виду? Она проводит со мной ночи...
– Простите мою дерзость, – Гаошунь слегка склонил голову. – Но вы сами говорили, что ваши воспоминания о тех ночах... смутны. Расплывчаты. Как будто вы засыпали необычайно крепким сном.
Кадзуйгэцу замер. Его взгляд стал острым, подозрительным. В голове начали складываться кусочки пазла. Его неестественно глубокий сон. Полное отсутствие в памяти каких-либо подробностей. Странная отстранённость Маомао по утрам.
– Ты думаешь, что... – он не мог даже вымолвить эту мысль.
– Я ни о чём не думаю, Ваше Величество, – быстро сказал Гаошунь. – Я лишь отмечаю факты. Госпожа Маомао – блестящий фармацевт. Она знает свойства трав лучше любого лекаря при дворе. И она... очень изобретательна, когда хочет достичь своей цели.
В кабинете повисла гробовая тишина. Кадзуйгэцу смотрел в пространство, его лицо выражало шок, боль и... странное, горькое восхищение.
– Она... обманывала меня? – он прошептал сдавленно. – Все эти недели... она...
Гнев начал закипать в нём. Гнев от осознания того, что его дурачили. Что его любовь, его нежность, его терпение – всё это было встречено не просто холодностью, а активным, продуманным сопротивлением.
Но гнев так же быстро угас, сменившись леденящим душу пониманием. Она не просто отстранялась. Она боролась. Она использовала своё главное оружие – знания – чтобы защитить себя от него. От его близости. От его любви.
– Боги... – выдохнул он, закрывая лицо руками. – Она так сильно меня боится? Так сильно не хочет?
– Или она просто не готова, Ваше Величество, – тихо сказал Гаошунь. – Принуждение только оттолкнёт её окончательно. Насилие – не путь к сердцу такой женщины, как она.
Кадзуйгэцу поднял голову. Его глаза горели. Теперь в них была не боль, а решимость.
– Ты прав. Как всегда прав. Я вёл себя как дурак. Я думал только о своих чувствах, о своих желаниях. Я не видел её. Настоящую её.
Он встал и снова подошёл к окну. Но теперь его поза была другой – прямой, уверенной. Император вернулся.
– Что же ты предлагаешь, мой старый друг? – спросил он, глядя на отражение Гаошуня в стекле.
Гаошунь тоже поднялся.
– Дайте ей время, Ваше Величество. Но не пассивное ожидание. Действуйте. Но действуйте иначе. Покажите ей, что вы видите в ней не только фаворитку, но и личность. Сильную, умную, равную вам.
– Как? – резко обернулся Кадзуйгэцу.
– Начните с лаборатории, – просто сказал Гаошунь. – Дайте ей то, о чём она просила. Но не как подарок, а как акт доверия. Скажите, что вы верите в её профессионализм и в её разум. Что вы доверяете ей её собственную безопасность.
Кадзуйгэцу медленно кивнул, обдумывая.
– Лаборатория... да. Это можно устроить. Под надзором, конечно. Но... она будет у неё.
– И что касается... наследника, – Гаошунь выбрал слова с осторожностью. – Не давите на неё. Не говорите об этом. Действуйте так, чтобы желание родилось в ней самой. Чтобы она захотела этого. Не как обязанность, а как... дар. Как продолжение вашей любви.
– Но как заставить её захотеть? – в голосе Кадзуйгэцу снова прозвучало отчаяние.
– Не заставить, Ваше Величество. Заслужить. Растопить лёд нежности, а не грубой силой. Вы должны завоевать её сердце заново. Но на этот раз – правильно.
Кадзуйгэцу глубоко вздохнул. План начал вырисовываться в его голове. Это был не план завоевания, а план осады. Долгой, терпеливой, тонкой.
– Завтра, – тихо сказал он. – Завтра вечером я наведаюсь к ней. Но на этот раз... на этот раз всё будет по-другому. Я не позволю ей усыпить меня. Я хочу всё помнить. Каждое мгновение. Я хочу, чтобы она смотрела на меня. Видела меня. Я хочу быть с ней честным. Даже если эта честность будет болезненной.
Гаошунь снова склонился в почтительном поклоне, но на этот раз в его движениях была тёплая поддержка.
– Это мудрое решение, Ваше Величество. Идите к ней не как Император, требующий своего права. Идите как мужчина, любящий женщину. И будьте готовы услышать не только то, что хотите.
Кадзуйгэцу кивнул, его взгляд стал твёрдым.
Да. Пора положить конец этой лжи. С обеих сторон.
Он подошёл к столу и налил в два бокала выдержанного вина. Один протянул Гаошуню.
– Спасибо, старый друг. За то, что выслушал. И за то, что сказал правду.
Гаошунь принял бокал. Их взгляды встретились – взгляд императора, полный новой решимости, и взгляд слуги, полный преданной поддержки. Они молча выпили. В воздухе витало предчувствие грядущих перемен. Завтрашняя ночь обещала быть переломной.
Следующий день тянулся для Кадзуйгэцу мучительно долго. Государственные дела, приёмы послов, доклады министров – всё это пролетало перед ним как в тумане. Его мысли были там, в Изумрудном Зале, с той, что занимала все его помыслы.
Он действовал согласно плану. Сразу после утреннего совета он отдал распоряжение – подготовить одно из светлых, просторных помещений в западном крыле дворца под лабораторию для госпожи Маомао. Он лично проконтролировал список оборудования, который составил на основе её старых, давно изученных им записей: прочные дубовые столы, полки для склянок и тд.
***
Солнце только начало клониться к горизонту, окрашивая стены Изумрудного Зала в теплые золотистые тона, когда к Маомао поступило официальное уведомление. Император почтит ее своим визитом этой ночью.
Весть была доставлена старшей служанкой с почтительным поклоном, но для Маомао эти церемониальные слова прозвучали как приговор. Холодная волна пробежала по ее спине, хотя лицо она сохранила бесстрастным, лишь кивнув в ответ.
Как только дверь закрылась за служанкой, она позволила себе сделать глубокий, дрожащий вдох. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Снова. Снова эта унизительная комедия, этот танец лжи, где она играла главную роль.
Она медленно обошла свои покои – роскошные, душные, больше походившие на золоченую клетку. Шелковые драпировки, дорогие вазы, мягкие ковры – все это было проявлением его заботы, его любви. Но сегодня она видела в этом лишь фон для предстоящего спектакля.
Мысль о том, чтобы отдаться ему по-настоящему, вызывала не столько отвращение, сколько глухое, тоскливое сопротивление. Она не была готова. Не сейчас. Может быть, никогда. Ее тело, ее душа – все в ней восставало против этой неизбежности. И пока у нее оставалась хоть капля сил, хоть крупица знаний, она будет бороться. Оттягивать. Обманывать.
И ее оружием была лаборатория. Та самая, которую он ей подарил в знак доверия. Горькая ирония заставила ее сжать зубы.
Она позвонила в колокольчик и приказала не беспокоить ее до вечера. Как только дверь закрылась, ее осанка изменилась. Из покорной фаворитки она превратилась в ученого, готовящегося к эксперименту.
Лаборатория встретила ее запахом свежего дерева, металла и стекла. Здесь пахло возможностями. И предательством. Она подошла к запертому ящику, где хранились самые сильнодействующие компоненты.
«Нужно нечто более мощное, – думала она, ее пальцы уверенно скользили по склянкам. – Прошлый раз он проснулся слишком бодрым. Слишком много помнил».
Она работала быстро, с сосредоточенностью хирурга. Корень мандрагоры, измельченный в мелкий порошок. Лепестки дурмана, собранные в полнолуние. Концентрированный экстракт мака. Каждое движение было выверено, каждая пропорция – рассчитана. Она создавала не просто снотворное. Она создавала забвение.
Затем – противоядие. Сложный, горький состав, который она должна была принять заранее. Он блокировал воздействие основного зелья, но имел побочные эффекты – легкую эйфорию, обострение чувств. Риск, но необходимый.
И наконец – духи. Невинные, на первый взгляд. Аромат лаванды, успокаивающий, ничем не примечательный. Идеальная маскировка. В спиртовую основу она ввела основную дозу снотворного. Достаточно распылить на себя, на постель – и вдыхаемый аромат сделает свое дело.
Минус заключался в постоянном наблюдении. Она чувствовала на себе взгляды служанок, почти физически ощущала невидимое присутствие стражников за дверью. Ее оберегали как драгоценную безделушку, вещь, принадлежащую Императору. Это бесило. Она была обычной. Худощавой простушкой с помешательством на травах и странной, мазохистской склонностью испытывать все на себе. Чем она вообще привлекла его? Этот вопрос, как заноза, сидел в ее сознании.
Приняв противоядие и почувствовав знакомую легкую тошноту и головокружение, она щедро распылила «духи» на шею, запястья, волосы. Густой, удушливый аромат лаванды заполнил пространство. Затем она обработала постель, особенно подушки. Ловушка была поставлена.
Остаток дня прошел в мучительном ожидании. Она механически выполняла рутины: ужин, который она едва прикоснулась, бессмысленное блуждание по покоям. Каждая минута тянулась как час. Противоядие делало ее кожу гиперчувствительной, шелк халата казался грубым, а тишина – оглушительной.
И вот, наконец, ночь. В окнах потемнело, во дворце зажглись огни. Она погасила все свечи, кроме одной у кровати, создав интимный, приглушенный свет. И стала ждать.
***
Дверь открылась бесшумно. В проеме возникла его высокая, мощная фигура. Кадзуйгэцу. Он был не в парадных одеждах, а в простом, но дорогом темном халате, подчеркивавшем ширину его плеч. Его лицо было серьезным, но в глазах, как всегда, горел тот самый огонек – смесь желания, нежности и немой, отчаянной надежды, которую она так старательно игнорировала.
Первое, что он почувствовал, переступив порог, – это запах. Лаванда. Густая, навязчивая волна. Туман, который он начинал ненавидеть. Его сердце, полное надежды, что догадка Гаошуня – лишь плод воображения старого слуги, сжалось. Но он не подал вида.
– Маомао, – его голос прозвучал низко, чуть хрипло.
Она стояла у окна, закутавшись в тонкий шелковый халат, ее силуэт вырисовывался на фоне лунного света.
– Ваше Величество, – она склонила голову в формальном поклоне, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он подошел ближе, его взгляд скользнул по ней, оценивающе, тепло. Слишком тепло.
– Ты прекрасно выглядишь. Лаванда? – он слегка нахмурился, вдыхая аромат. – Новые духи?
– Да, – она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно. – Показались... успокаивающими.
Ложь. Первая ложь этого вечера. Она прозвучала легко, привычно.
Он кивнул, подходя к столу, где стоял кувшин с вином. Разлил по двум бокалам. Они сидели, говорили о пустяках. О новых саженцах в саду. О ее лаборатории. Он спросил, довольна ли она. Она ответила, что очень. Это была правда. Единственная за весь вечер.
Но под слоем светской беседы она чувствовала его напряжение. Он был сосредоточен, его взгляд не отпускал ее. Он будто изучал ее, искал трещины в ее маске. А противоядие делало ее сверхвосприимчивой. Она чувствовала каждый его вздох, каждое движение его мышц под тканью халата. Это было невыносимо.
– Маомао, – он снова произнес ее имя, отставив бокал. – Хватит разговоров.
Он встал и подошел к ней. Его тень накрыла ее. Он взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы были горячими. Слишком горячими.
И тогда он поцеловал ее.
Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй-заявление. Властный, требовательный, полный неподдельной страсти и... чего-то еще. Сомнения? Вызова?
Ее тело отозвалось предательским трепетом. Противоядие сыграло с ней злую шутку – оно обострило все ощущения до предела. Его губы были мягкими и настойчивыми. Вкус вина, тепло его дыхания... Она заставила себя ответить. Ее руки поднялись, обвили его шею. Она притянула его ближе, углубляя поцелуй, надеясь, что это скроет ее панику, ускорит действие зелья.
«Действуй же...» – молилась она про себя.
Он застонал ей в губы, его руки скользнули с ее плеч на спину, прижимая ее к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его торса. Казалось, он хотел стереть любое расстояние между ними.
– Сегодня... сегодня все будет по-другому, – прошептал он, прерывая поцелуй и принимаясь осыпать поцелуями ее лицо, щеки, веки.
Она закрыла глаза, позволяя ему это, изображая наслаждение. Ее разум, однако, работал с холодной точностью. Она чувствовала, как ее собственная голова начинает кружиться, но не от зелья, а от противоядия и нарастающей паники.
Его губы спустились на ее шею. Он оставлял горячие, влажные следы, заставляя ее вздрагивать. Потом – болезненно-сладкие укусы, которые должны были оставить следы. Засосы. Она сглотнула, понимая, что это играет ей на руку. Правдоподобность.
– Ты так прекрасна, – его голос был хриплым, губы нашли ее ключицу. Он делал мокрую дорожку поцелуев вверх, к подбородку, потом к чувствительной мочке уха. Она невольно вздрогнула, и тихий, непритворный стон вырвался из ее губ. Проклятое противоядие.
Он воспринял это как поощрение. Его руки, большие и сильные, скользили по ее телу через тонкий шелк. Он гладил ее спину, водил ладонями по ее узким, почти мальчишеским бедрам, останавливался на тонкой талии, будто ощупывая ее хрупкость. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическими разрядами. Она отвечала на его ласки, ее пальцы вцепились в его волосы, когда он снова нашел ее губы. Она целовала его с отчаянной энергией, пытаясь заглушить собственные чувства.
И он начал сдаваться.
Сначала его поцелуи стали менее скоординированными. Язык – тяжелее. Дыхание – более глубоким и ровным. Его руки ослабили хватку.
– Маомао... я... – он попытался что-то сказать, но слова потерялись в дремоте. – Так... голова...
Его тело обмякло, стало тяжелым. Он рухнул на нее, а потом медленно соскользнул на бок, погружаясь в глубокий, искусственный сон. Его лицо, прижатое к ее плечу, было безмятежным. Побежденным.
Она лежала несколько минут, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Это сработало. Снова. Но на этот раз... на этот раз его ласки, его поцелуи... они оставили на ее коже не только память об обмане, но и странное, тревожное эхо. Обостренные чувства от противоядия зафиксировали каждое прикосновение с болезненной яркостью.
Осторожно, она высвободилась из-под его тяжести. Встала с кровати, дрожа. Теперь – вторая часть плана. Правдоподобие.
С практичной, почти хирургической точностью она раздела его, оставив лишь исподнее. Потом сбросила с себя халат и сорочку. Осмотрела его шею. Следы ее губ и его страсти уже начали темнеть. Хорошо. Но нужно было больше. Она наклонилась и, сжав зубами кожу на его шее, оставила еще один, яркий, алый засос. Больше доказательств. Больше лжи.
Затем она уложила его на подушки, распутала простыни, скомкала их, создав видимость страсти. Разбросала свои вещи. Подошла к зеркалу. Ее лицо было раскрасневшимся, губы – припухшими от поцелуев, глаза – слишком яркими. Она выглядела... как после ночи любви. Ирония была горше полыни.
Она легла рядом с ним, стараясь не прикасаться. Но он во сне потянулся к ней, обвил ее рукой, притянул к своему горячему телу. Она замерла. Лежать в его объятиях, чувствовать ритм его сердца, его тепло... это было невыносимо. Не потому, что было противно. А потому, что было... нормально. Естественно. И от этого было еще страшнее.
Вскоре, под действием собственного коктейля из снотворного и противоядия, усталость взяла свое. Ее сознание поплыло, и она уснула в объятиях человека, которого только что обманула..
***
Первым ощущением Кадзуйгэцу стало тепло. Глубокое, пронизывающее, исходящее от маленького, хрупкого тела, прижатого к нему. Затем – ритмичное, ровное дыхание, шевелившее волосы у его подбородка. И только потом пришло осознание и... знакомая, ужасающая пустота.
Он медленно открыл глаза. Золотистый утренний свет заливал комнату. Он лежал на боку, а к его груди, как к источнику тепла, прижалась Маомао. Ее изумрудные волосы рассыпались по его руке, словно струи прохладного водопада. Его рука лежала на ее талии, чувствуя под пальцами тонкий, почти детский изгиб.
Он замер, не двигаясь, пытаясь пронзить туман в своей голове. Память. Ему нужна была память. Он сосредоточился, сжал веки, пытаясь вызвать хоть какой-то образ, хоть какое-то ощущение кроме этого пробуждения.
Ничего. Снова ничего. Только смутное, обрывчатое воспоминание о густом запахе лаванды и... и все. Провал. Зияющая черная дыра на месте того, что должно было быть самым сокровенным моментом.
«Не может быть...» – отчаянная мысль пронеслась в его голове. «Гаошунь... он не мог быть прав...»
Он осторожно, чтобы не разбудить ее, приподнял голову и посмотрел на нее. Она спала, ее лицо было безмятежным, губы слегка приоткрыты. И на ее шее, чуть ниже линии челюсти, красовался свежий, багровый след. Его след. Свидетельство, которое он не мог помнить.
Боль, острая и жгучая, кольнула его в грудь. Это была не просто досада. Это было чувство глубочайшего унижения. Его, Императора, Верховного правителя, чья воля была законом, чье слово решало судьбы... души..
Систематически, хладнокровно. И самое ужасное – он позволял этому происходить. Он, как наивный юнец, верил каждому ее взгляду, каждому прикосновению.
Гнев снова попытался поднять голову – горячий, слепой, направленный на нее, на ее ложь, на ее холодный расчет. Но он угас, не успев разгореться, задавленный тяжелой, свинцовой волной боли. Это не была ненависть. Это была рана. Глубокая, кровоточащая рана в самом сердце. Он любил ее. Без памяти, безрассудно. И эта любовь делала его слепым, уязвимым, глупым.
Он продолжал лежать, не двигаясь, наблюдая за ней. Солнечный свет играл на ее ресницах, отбрасывая длинные тени на щеки. Она была так прекрасна, так беззащитна в своем сне. И так недосягаема. Между ними всегда была стена, но теперь он понимал – эта стена была не из страха или неприязни. Она была изо лжи. Холодной, выстроенной по кирпичику.
«Почему?» – этот вопрос гвоздем засел в его мозгу. «Если ты так меня ненавидишь, почему ты здесь? Почему не сопротивляешься открыто? Почему этот сложный, изощренный обман? Что я сделал не так?»
Он не находил ответов. Только пустоту. И всепоглощающее желание крикнуть, разбудить ее, потребовать правды. Но он не мог. Потому что боялся. Боялся услышать подтверждение своим худшим подозрениям. Боялся, что хрупкий мирок, который он выстроил вокруг них, рухнет в одночасье.
И поэтому он лежал, притворяясь спящим, притворяясь обманутым. Потому что иногда сладкая ложь была предпочтительнее горькой правды.
Примерно через полчаса, как он и ожидал, она зашевелилась. Сначала ее дыхание изменилось, стало менее глубоким. Потом дрогнули ресницы. И наконец, медленно, словно нехотя, поднялись веки. Изумрудные глаза, мутные от сна, встретились с его. Он видел, как в них промелькнуло мгновенное осознание, растерянность, а затем – быстрое, почти молниеносное вычисление. Она оценивала ситуацию. Искала в его глазах ответ. Видела ли он ее обман? Помнил ли он что-нибудь?
И он дал ей тот ответ, которого она, видимо, ждала. Он не отводил взгляд, но позволил своему лицу оставаться мягким, немного сонным, с той самой тенью нежности, которую она привыкла видеть. Он играл свою роль. Роль влюбленного дурака.
Он видел, как напряжение немного спало с ее плеч. Ее взгляд стал более уверенным. И тогда она совершило то, что, должно было, по ее замыслу, развеять все его последние сомнения.
Она медленно подняла голову, ее взгляд скользнул по его лицу. Потом она потянулась к нему. Ее пальцы коснулись его щеки, легкое, почти невесомое прикосновение. А затем... затем она приблизила свое лицо и коснулась его губ своими.
Это был короткий, нежный поцелуй. Утренний поцелуй любящей женщины. Поцелуй-подтверждение. Поцелуй-ложь.
И в этот момент, когда ее губы коснулись его, Кадзуйгэцу почувствовал, как что-то внутри него разрывается. Нежность, которую он испытывал к ней, смешалась с такой горькой, едкой горечью, что у него перехватило дыхание. Он видел игру. Видел ее! И все равно... все равно его тело отозвалось на этот поцелуй предательским трепетом. Его сердце забилось чаще, кровь бросилась в лицо. Он был так слаб перед ней. Так беспомощен.
Он ответил на поцелуй. Его губы стали теплыми, живыми. Он не мог иначе. Даже зная, что это обман, он не мог отказаться от этой крохи мнимой близости.
Когда они разъединились, она посмотрела ему в глаза и прошептала: – Доброе утро...
Ее голос был тихим, немного хриплым от сна, и прозвучал так естественно, так искренне, что на мгновение он почти поверил. Почти.
– Доброе утро... – прошептал он в ответ, и его голос дрогнул. Он прижал лоб к ее лбу, закрыв глаза, скрывая боль, которая, казалось, вот-вот вырвется наружу. – Маомао...
Он просто повторял ее имя, как мантру, как заклинание, способное удержать этот миг. Миг, когда она была с ним. Даже если это была иллюзия.
Через несколько минут он осторожно высвободился из ее объятий. – Мне пора, – сказал он, и его голос снова обрел твердость. Императорский тон. – Дел много.
Он встал с кровати и подошел к большому зеркалу в резной раме. Его отражение было серьезным, немного уставшим. И тогда он увидел его. На своей шее, чуть выше ворота халата, яркий, алый засос. След ее страсти. Или ее насмешки?
Он потянулся к нему, коснулся пальцами. Кожа была слегка болезненной. На его лице появилась медленная, горькая усмешка. «Вот оно. Неопровержимое доказательство. Доказательство чего? Моей глупости?»
Он обернулся к ней. Она сидела на кровати, закутавшись в простыню, и смотрела на него. Ее лицо было спокойным, но в глазах он уловил тень беспокойства. Выжидания.
Он заставил себя улыбнуться. Улыбнуться так, как улыбался всегда – с обожанием, с благодарностью.
– Спасибо, – сказал он тихо. И эти слова были самой горькой ложью, которую он когда-либо произносил. Он благодарил ее за ночь, которой не было. За близость, которую она у него украла.
Он видел, как ее плечи расслабились. Она опустила глаза, делая вид, что смущена. – Не за что... – прошептала она.
И он ушел. Не оглядываясь. Он прошел по коридорам дворца, и его шаги были твердыми, уверенными. Лицо – невозмутимым, императорским. Но внутри все горело. Горело от обиды, от боли, от унижения. И от странного, извращенного восхищения. Ее хладнокровие, ее изобретательность... это было проявлением той самой силы, которая так привлекла его с самого начала.
«Хорошо, моя хитрая лиса, – подумал он, и в его мыслях звучала и боль, и невольное уважение. – Ты выиграла этот раунд. Но игра только начинается. И на этот раз я буду играть не по твоим правилам.»
***
Как только дверь закрылась за ним, Маомао позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Она сжала простыню в кулаках, ее костяшки побелели.
Он поверил. Снова. С такой легкостью. Такая радость в его глазах, когда она поцеловала его... такая надежда. Она солгала этой надежде. Холодно и расчетливо.
«Дурак...» – подумала она, но в этом слове не было презрения. Была усталость. И что-то еще... что-то тяжелое и неприятное, что сидело в груди, как камень.
Она позвонила в колокольчик. Вошли служанки. Их взгляды – быстрые, оценивающие – сразу же нашли засос на ее шее. Они переглянулись, и на их лицах появились понимающие, одобрительные улыбки. Сплетни получали новую пищу. Фаворитка прочно закрепляла свое положение.
– Приготовьте мне ванну, – попросила Маомао, и ее голос прозвучал ровно, хотя внутри все было перекошено.
– Сразу же, госпожа.
Когда ванна была готова, она отослала их. Ей нужно было побыть одной. Она погрузилась в горячую воду, чувствуя, как тепло растекается по уставшим мышцам. Она провела руками по коже, по тому месту на шее, где остался его след. Но странное дело – сегодня она не чувствовала того острого желания смыть с себя все следы его присутствия. Не было того острого, почти физического отвращения, которое она испытывала раньше.
Вместо этого было смятение. Глухое, беспокойное.
Она вспоминала его лицо. Его сомнения, которые она так легко развеяла одним поцелуем. Его искреннюю, почти мальчишескую радость. Его благодарность. «Спасибо». За что? За обман? За ложь, в которую он так отчаянно хочет верить?
Она нырнула под воду, пытаясь заглушить эти мысли. Вода оглушила ее, забрала все звуки. Темнота и тишина были благословением. Но даже под водой она видела его глаза. Глаза, которые смотрели на нее с такой любовью и таким... доверием.
Она вынырнула, задыхаясь. Вода стекала с ее лица, смешиваясь с чем-то соленым на ее щеках. Слезами? Почему? От чего? От облегчения? Или от чего-то другого?
Она не ненавидела его. Это она поняла четко. Ненависть была бы проще. Яснее. То, что она чувствовала, было сложнее, запутаннее. Это была смесь страха, раздражения, неприязни к своей роли... и какого-то странного, зарождающегося любопытства. А каково это – на самом деле? Без обмана? Без этого одурманивающего аромата лаванды и горького привкуса противоядия на языке? Каково это – ответить на его любовь по-настоящему?
Но мысль об этом вызывала такую панику, что она снова нырнула под воду, пытаясь утопить в себе эти предательские мысли. Она не могла. Она не была готова. Ее лаборатория, ее исследования... это было ее убежищем. Ее миром. А он... он был частью этого дворца, этой системы, которая пыталась поглотить ее, перемолоть, превратить в одну из многих.
Она не позволит. Не сейчас.
Но с каждым таким обманом, с каждой такой ночью, игла ее вины вонзалась все глубже. И она начинала понимать, что рано или поздно ей придется заплатить за всю эту ложь. И плата будет высока. Для них обоих.
С того вечера, когда Кадзуйгэцу ушел от нее с благодарной улыбкой и пустотой в памяти, прошло около двух недель. Четырнадцать дней, которые текли медленно, как густой мед, заполненные однообразной, нарочито спокойной рутиной.
Император покинул столицу, отправившись в военный поход на северные границы. Восстание одного из вассальных кланов требовало личного присутствия Сына Неба для демонстрации силы и разрешения конфликта. Дворец, лишившись своего сердца, своего центра, затих. Шум придворной жизни стал приглушенным, словно все затаились в ожидании. Воздух был наполнен не праздной беззаботностью, а напряженным спокойствием, как перед грозой.
Для Маомао эти дни были странной смесью облегчения и... чего-то еще, чего она не могла определить. Облегчение было очевидным. Не нужно было каждую ночь готовиться к визиту, дрожать от страха быть разоблаченной, травить и себя, и его. Не нужно было по утрам встречать его полный надежды взгляд и лгать ему в ответ. Ее нервы, натянутые как струны, наконец-то смогли расслабиться.
Она заполняла свои дни привычными делами. Уроки этикета с терпеливой, но строгой наставницей. Часы, проведенные в ее лаборатории, где она наконец-то могла заниматься настоящими исследованиями – изучала свойства местных трав, составляла каталог ядов и противоядий, ставила эксперименты, не связанные с обманом. Она читала трактаты по медицине и алхимии, привезенные из императорской библиотеки по ее просьбе. Она была предоставлена самой себе.
И в этой самой себе и заключалась проблема. Тишина, которая сначала была благословением, постепенно стала давить. Просторные, роскошные покои Изумрудного Зала казались слишком большими, слишком пустыми. Шелковые драпиницы, дорогие безделушки, идеальная чистота – все это было безжизненным, стерильным. Здесь не было ни души ее скромного дома с отцом, ни хаотичной энергии квартала красных фонарей. Здесь была лишь безупречная, удушающая красота.
И одиночество. Глубокое, пронизывающее. Она была одна. По-настоящему. Служанки, приставленные к ней, были тенью, не более. Они выполняли свои обязанности с безупречной вежливостью, но их глаза оставались пустыми, а улыбки – нарисованными. Они были частью этого дворца, его механизма, и она для них была временной деталью, фавориткой, чье положение висело на волоске милости императора.
И, как и все во дворце, они любили сплетни. Маомао знала это. Она слышала их шепот, доносившийся из-за дверей, видела быстрые, оценивающие взгляды, которые они бросали на нее, когда думали, что она не видит. Ей было почти все равно. Слухи о ней самой – о ее странностях, о ее происхождении, о том, как она удостоилась «милости» императора – вызывали в ней лишь легкое раздражение, похожее на назойливый звон комара. Она давно привыкла к тому, что о ней говорят. В квартале красных фонарей сплетни были валютой, и она научилась не обращать на них внимания.
Но все изменилось в тот день, когда она случайно услышала не просто сплетни о себе, а нечто иное.
Это было поздним утром. Она возвращалась из лаборатории в свои покои, чтобы сменить одежду перед уроком каллиграфии. Проходя по одному из внутренних двориков, прилегающих к ее апартаментам, она услышала приглушенные голоса. Две служанки, Цзинь и Ли, те самые, что обычно прислуживали ей по утрам, стояли, склонившись друг к другу, за большим декоративным валуном.
Маомао уже собралась пройти мимо, не обращая внимания, но ее имя, произнесенное с определенной интонацией, заставило ее замедлить шаг. Она остановилась в тени арки, став невидимой слушательницей.
«...ничего удивительного, что Его Величество так быстро охладел, – говорила высокая и худая Цзинь, с лицом, всегда сохранявшим выражение легкого недовольства. – Провел с ней, сколько, несколько недель? И сразу в поход собрался. Искал предлог уехать, не иначе».
«Ты права, – поддакивала пухленькая Ли, с круглым, обычно улыбчивым лицом, которое сейчас было искажено злорадством. – Говорят, в постели она как бревно. Лежит себе, как мертвая. Ни страсти, ни огня.
Какой мужчине, да еще такому как наш Император, это понравится? Он же не из тех, кто будет довольствоваться холодной статуей».
Маомао почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не от обиды. Слова о ней были грубы, но правдивы в своей основе. Она и была в его постели «как бревно». Холодной и расчетливой обманщицей. Но ее лицо оставалось невозмутимым.
Но затем Ли продолжила, и ее голос стал еще более ядовитым: «Наверное, он уже понял, что ошибся. Взял в фаворитки какую-то простолюдинку, думая, что в ней дикая страсть. Ан нет – нашла себе дурочку, которая только травы свои нюхает. Теперь, пока в походе, наверняка найдет себе утешение в объятиях какой-нибудь пленной воительницы с севера. Или, может, уже нашел? Говорят, в его свите есть несколько знатных дам, которые с радостью скрасят досуг нашего Повелителя...»
И тут что-то в Маомао щелкнуло.
До этого момента она слушала с отстраненным любопытством, как ученый, наблюдающий за поведением подопытных насекомых. Но последние слова – не о ней, а о нем – вызвали странную, мгновенную и очень острую реакцию.
Мысль о нем, о Кадзуйгэцу, ищущем «утешение» в объятиях другой женщины... Картина, которую нарисовала служанка, возникла в ее воображении с пугающей яркостью. Она увидела его – сильного, могущественного, с тем огнем в глазах, который он обращал только на нее, – склонившимся над кем-то другим. Услышала его низкий голос, шепчущий не ей слова любви. Почему-то именно это, а не оскорбления в ее адент, пронзило ее, как ледяная игла.
Это была не ревность. Нет, конечно. Это было... что? Возмущение? Оскорбленное чувство справедливости? Он, со всей своей искренней, пусть и удушающей, любовью... он заслуживал лучшего, чем эти грязные, мелкие сплетни. Он был Императором. Его личная жизнь, его чувства – не были темой для пересудов каких-то служанок.
И прежде чем она сама успела осознать свои действия, ее ноги уже понесли ее вперед. Она вышла из тени арки и бесшумно подошла к двум женщинам сзади. Они, увлеченные своей злобной болтовней, не заметили ее приближения.
Маомао остановилась в шаге от них. Она не повысила голос. Он прозвучал тихо, ровно, но с такой стальной твердостью, что воздух вокруг, казалось, застыл.
– Если вы еще раз будете так говорить об Императоре, вас казнят.
Цзинь и Ли вздрогнули так, словно их ударили током. Они резко обернулись, их лица вытянулись от ужаса. Рот Ли был приоткрыт в беззвучном крике, а глаза Цзинь стали огромными, полными животного страха.
Маомао смотрела на них. Она не кричала, не жестикулировала. Она просто стояла, прямая и невысокая, но в ее позе была такая неоспоримая власть, что две женщины, старше и крупнее ее, казалось, съежились, уменьшились в размерах.
– Сейчас я вас помилую, – продолжила Маомао, ее слова падали, как обточенные льдинки. – Будьте благодарны. Но не смейте больше никогда даже подумать об этом. Я вас предупредила.
Она закончила и продолжала смотреть на них. В ее изумрудных глазах не было гнева. Не было и тени эмоций. Только холод. Абсолютный, пронизывающий холод, от которого кровь стыла в жилах. Это был взгляд хищника, взгляд существа, которое знает свою силу и не собирается ей злоупотреблять, но и не потерпит неповиновения.
Атмосфера во дворике стала ледяной. Даже птицы, щебетавшие на ветвях, замолчали. Служанки стояли, парализованные страхом. Они видели перед собой не ту странную, тихую девушку, которая целыми днями возилась со склянками, а Фаворитку Императора. Женщину, обладающую реальной властью. Женщину, одно слово которой могло бы уничтожить их.
– П-простите, госпожа! – выдохнула наконец Цзинь, падая на колени и ударяясь лбом о каменную плиту. – Мы... мы были глупы! Мы не подумали!
– Да, простите! – взвизгнула Ли, последовав ее примеру. – Мы больше никогда! Клянемся!
Их голоса дрожали, тела била мелкая дрожь. Они действительно были напуганы до смерти.
Маомао смотрела на них несколько секунд, ощущая странное, горькое послевкусие на языке. Ей не доставляло удовольствия их унижение. Это было... необходимо. Как прижигание раны.
– Встаньте, – сказала она, и ее голос снова стал обычным, ровным. – Идите. И помните мое предупреждение.
Они поднялись, не поднимая на нее глаз, и, бормоча извинения, почти побежали прочь, их спины выражали чистую панику.
Маомао осталась одна во дворике. Тишина снова обрушилась на нее, но теперь она была другой. Напряженной. Она медленно выдохнула и поднесла руку к груди. Ее сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы.
«Что это было?» – пронеслось у нее в голове.
Почему она так отреагировала? Почему ее задели именно эти слова? Ей было все равно, что о ней говорят. Но услышать подобное о нем... это вызвало в ней мгновенную, почти инстинктивную вспышку чего-то очень острого и очень неприятного.
Она попыталась анализировать свои ощущения, как всегда анализировала все. Это не была ревность. У нее не было прав ревновать. Она сама обманывала его каждую ночь. Она не имела никаких моральных оснований требовать от него верности, даже мысленной.
Может быть, это была благодарность? За его доброту? За его терпение? За те подарки, которые он ей делал, включая лабораторию? Но нет, это чувство было горячее, острее. Более... личным.
Она представила его лицо. Его улыбку, которую он дарил только ей. Его глаза, полные той самой, неподдельной нежности, когда он смотрел на нее по утрам, веря в ее ложь. Этот человек, со всей своей силой и властью, был удивительно... чист в своих чувствах к ней. Глуп, наивен, но чист.
И мысль о том, что эту чистоту, эту искренность пачкают грязными языками какие-то служанки, обсуждая его как обычного распутника... это было оскорблением. Не ее, а его. Оскорблением того света, который он, сам того не ведая, зажег в ее собственной, холодной и расчетливой душе.
Она не любила его. Она в этом была уверена. Любовь – это было что-то горячее, всепоглощающее, безумное. То, что она чувствовала, было сложным клубком из страха, неприязни к своей роли, чувства долга, вины... и какого-то странного, зарождающегося уважения. Да, именно уважения. К его силе. К его терпению. К той любви, которую он был способен дарить, даже не получая ничего взамен.
И это уважение, эта странная, новая нить в их отношениях, не позволяла ей равнодушно слушать, как его имя смешивают с грязью.
Она понимала, что ее предупреждение, вероятно, ничего не изменит. Сплетни не умрут. Они уйдут вглубь, станут еще более ядовитыми. Но она хотя бы обозначила границу. Она дала им понять, что есть темы, которые не должны становиться достоянием дворцовой толпы.
Почему ей было так неприятно, когда говорили о нем? Она не знала. Не могла понять. Но ей это явно не нравилось. Это вызывало в ней ту самую, редкую и потому такую пугающую эмоцию – желание защитить. Защитить его. От чего? От слов? От сплетен? Или... от разочарования, которое она сама же ему готовила?
Она снова глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Воздух во дворике снова стал теплым, наполненным ароматом цветущих магнолий. Но внутри нее оставался холод. Холод от осознания, что игра становится все сложнее. И что в этой игре она, сама того не желая, начинает занимать какую-то новую, непонятную ей самой позицию.
Она повернулась и медленно пошла к своим покоям, оставляя за собой тишину дворика и тяжесть новых, неудобных вопросов, на которые у нее не было ответов.
Дни, проведенные в походе, были для Кадзуйгэцу не чередой военных советов и смотров войск, а одним долгим, изматывающим ожиданием возвращения. Пыль дорог, запах походного лагеря, суровые лица военачальников – все это было лишь фоном для единственного образа, что жил в его сердце и мыслях. Образа Маомао.
Он ловил себя на том, что в самый неподходящий момент – во время обсуждения тактики, приема послов мятежного клана – его губы сами растягивались в улыбке. Он вспоминал ее. Ее утренний поцелуй. Ее смущенный взгляд. Ее тихий голос, говорящий «доброе утро». И тот самый, уже начавший бледнеть, но все еще видимый засос на его шее. Он проводил пальцами по нему, словно по талисману, и чувствовал прилив тепла. Это было доказательство. Доказательство ее страсти. Ее близости. Ее... любви? Он так хотел в это верить.
Сомнения Гаошуня, те самые, что грызли его перед отъездом, растворились в пламени его надежды. Он выстроил в своем воображении идеальную картину: он возвращается, она бросается ему в объятия, и их ночи, наконец, обретут ясность в его памяти. Он будет любить ее, а она... она ответит ему взаимностью. Настоящей, а не притворной.
И вот, наконец, возвращение. Дворец встретил его торжественным гулом, поклонами, раболепными улыбками. Он едва сдерживал нетерпение, отдав необходимые распоряжения, почти бегом прошел через лабиринты коридоров, ведущих в Изумрудный Зал. Его сердце колотилось, как у юноши, идущего на первое свидание.
Он распахнул дверь без предупреждения. Она сидела у окна, склонившись над книгой, и лучи заходящего солнца играли в ее изумрудных прядях, превращая их в жидкое золото. Она была так прекрасна, что у него перехватило дыхание.
Маомао вздрогнула и подняла голову. Увидев его, ее глаза расширились от искреннего, неподдельного удивления. Она явно не ждала его так скоро.
– Маомао! – вырвалось у него, и в этом одном слове была вся его тоска, все его ожидание.
Он не стал церемониться. За две недели разлуки его терпение истощилось. Он большими шагами пересек комнату, схватил ее за руки и притянул к себе, прежде чем она успела встать. Его объятия были железными, почти грубыми от переполнявших его чувств. Он прижал ее к своей груди, чувствуя, как хрупко ее тело, и погрузил лицо в ее волосы, вдыхая знакомый, сладкий запах... но сегодня это был просто запах ее шампуня, трав и мыла. Никакой лаванды. Его сердце екнуло от надежды.
– Я так по тебе скучал, – прошептал он, его губы коснулись ее виска. – Каждый день. Каждую ночь. Я думал только о тебе.
Маомао замерла в его объятиях, как пойманная птица. Ее разум лихорадочно работал. Он здесь. Слишком скоро. Она не готова. Не приготовила зелье. Не выпила противоядие. Лавандовых духов сегодня на ней не было. Она была абсолютно беззащитна перед его напором, перед его искренностью.
Ей пришлось ответить. Она медленно, будто скованно, обняла его за шею. – Я... я тоже, – прошептала она, и ее голос прозвучал слабо, неуверенно. Это была не ложь, а констатация факта. Да, она думала о нем. Но эти мысли были далеки от тех, что он, вероятно, хотел услышать.
Он отстранился, чтобы посмотреть на ее лицо, и его глаза сияли таким счастьем, что ей стало больно. Он был так прекрасен в этот момент – могущественный император, счастливый, как простой смертный от того, что просто держит ее в объятиях.
– Маомао, сегодня... – он наклонился и поцеловал ее, глубоко, страстно, вкладывая в этот поцелуй все свои unspoken desires. – Сегодня я хочу тебя. По-настоящему. Я хочу все помнить.
Его слова, его горячий поцелуй обожгли ее, как раскаленное железо. Паника, холодная и тошнотворная, поднялась внутри. Нет. Только не это. Не сейчас.
Она отстранилась, ее руки уперлись в его грудь. – Нет... – выдохнула она. – Прошу прощения, но я... навряд ли смогу.
Ее слова повисли в воздухе, словно удар хлыста. Сияние в его глазах померкло, сменившись сначала недоумением, а потом – легкой тенью обиды.
– Почему? – спросил он, и его голос потерял свою теплоту, став более властным.
Она искала оправдание, любое оправдание. – У меня сегодня... не очень самочувствие, – сказала она, опуская глаза.
– Что с тобой? – теперь в его тоне зазвучала тревога. Он снова прикоснулся к ее щеке, но теперь его прикосновение было более осторожным, изучающим. – Ты бледна. Ты больна?
– Голова болит... и живот, – солгала она, чувствуя, как горит от стыда. Это была самая банальная, самая глупая отговорка, но ее охваченный паникой разум не мог придумать ничего лучше.
И тут в его глазах вспыхнула новая эмоция. Не тревога, а нечто большее. Надежда. Вспышка такой яркой, ослепительной надежды, что она ослепила его на мгновение. Живот болит... Голова... Первые симптомы...
– Маомао... – его голос стал тихим, почти благоговейным. Он взял ее руки в свои, сжимая их с нежностью. – Дорогая моя... а вдруг... вдруг это оно? Первые признаки?
Она смотрела на него, не понимая. – Что? – глупо спросила она.
– Беременность, – прошептал он, и его лицо озарилось такой радостью, таким счастьем, что ей захотелось провалиться сквозь землю. – Ты можешь быть беременна! Ты можешь носить моего наследника!
Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковал ее. Это было хуже, чем любое подозрение в обмане. Это была ловушка, в которую она сама себя загнала.
– Нет... я не думаю... – попыталась она возразить, но он уже не слушал.
– Не двигайся! Ничего не делай! – он приказал, его голос дрожал от возбуждения. – Я сейчас же позову врача. Лучшего врача! Тебя нужно обследовать! Немедленно!
Он снова поцеловал ее, быстрый, ликующий поцелуй в лоб. – Не волнуйся, моя любовь. Все будет хорошо. Я позабочусь о тебе.
И он ушел, почти выбежал из комнаты, оставив ее одну в центре роскошных покоев, с ощущением надвигающейся катастрофы. Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног. Ее тайна... ее главная тайна... сейчас раскроется. Они поймут, что она обманывала его все это время. Что она – девственница.
Она медленно опустилась на пол, обхватив колени руками. Холодный ужас проникал в каждую клеточку ее тела. Что он сделает? Казнит? Изгонит? Ее обман был не просто капризом. Это было оскорблением его как мужчины, как императора. Он поверил ей. Он был счастлив. А она... она выставляла его дураком.
Прошло не больше часа, но для Маомао это время растянулось в вечность. Дверь снова открылась. Вошла пожилая женщина с умными, спокойными глазами и седыми волосами, убранными в строгую прическу. Ее сопровождала старшая служанка. Это была лекарь Хуа, известная своим искусством в женских болезнях и акушерстве.
– Госпожа Маомао, – поклонилась лекарь. – Его Величество повелел мне вас осмотреть. Прошу вас, не тревожьтесь. Это стандартная процедура.
Маомао молча кивнула. У нее не было выбора. Она позволила служанке помочь ей лечь на кровать и раздеться. Процедура осмотра была быстрой и профессиональной. Лекарь Хуа была тактична, ее руки были мягкими, а выражение лица – невозмутимым. Но когда ее взгляд встретился с взглядом Маомао, в ее глазах промелькнуло нечто – не удивление, а скорее... понимание? Сожаление?
Осмотр закончился. Лекарь велела ей одеваться и вышла в соседнюю комнату, чтобы составить отчет для императора. Маомао сидела на кровати, дрожащими руками застегивая халат. Она знала. Она знала, что все кончено.
***
Кадзуйгэцу ждал в своем кабинете. Он не мог усидеть на месте. Он ходил взад-вперед, его сердце колотилось в унисон с быстрыми шагами. Беременна. Она должна быть беременна. Это объясняет все. Ее странности, ее усталость, ее недомогание. Это будет его наследник. Его сын. Плод его любви к этой удивительной, загадочной женщине. Он представлял, как она будет сиять, как будет расти ее живот, как он будет охранять ее сон, как он будет держать на руках их ребенка... Он был на вершине блаженства.
В дверь постучали. – Войдите! – его голос прозвучал резко, полный нетерпения.
Вошла лекарь Хуа. Ее лицо было серьезным, почти суровым. Она опустилась на колени и склонилась в глубоком поклоне.
– Встаньте, встаньте! – нетерпеливо махнул он рукой. – Ну что? Говорите! Она беременна?
Лекарь Хуа поднялась. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была тяжесть дурной вести.
– Ваше Величество, – начала она, и ее голос был тихим, но четким. – Прошу простить меня за то, что я вынуждена развеять ваши надежды. Но... госпожа Маомао... не беременна.
Кадзуйгэцу замер. Улыбка медленно сползла с его лица. – Не беременна? Но... но тогда что с ней? Почему она плохо себя чувствовала?
Лекарь Хуа сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости. – Ваше Величество... причина ее недомогания, вероятно, иная. И... я должна сообщить вам нечто, что, полагаю, вам необходимо знать.
Она замолчала, глядя на него с таким сочувствием, что у него похолодело внутри.
– Говорите, – приказал он, и его голос стал низким, опасным.
– Ваше Величество... при осмотре... я установила, что госпожа Маомао... – лекарь снова сделала паузу, словно не в силах выговорить это. – ...девственница. Она чиста. И не могла быть беременна ни при каких обстоятельствах.
Сначала его разум отказался воспринимать эти слова. Они прозвучали как бессмысленный набор звуков. Девственница? Чиста? Но как? Они же... они проводили вместе ночи! Он видел следы! Он чувствовал ее рядом! Он... он помнил...
И тут ледяная волна прокатилась по его телу, смывая все – и надежду, и радость, и любовь. Память вернулась к нему. Не память о ночах, а память о подозрениях. О запахе лаванды. О провалах. О словах Гаошуня. Все кусочки мозаики, которые он так старательно игнорировал, сложились в одну ужасающую, ясную картину.
Она обманывала его. Все это время. Каждую ночь. Каждое утро. Ее поцелуи, ее ласки, ее «доброе утро»... все это была ложь. Холодная, расчетливая, беспощадная ложь.
Любовь, которая секунду назад наполняла его сердце, исчезла. Испарилась, как будто ее и не было. Ее место мгновенно заняла ярость. Горячая, слепая, всепоглощающая ярость. Она сожгла все на своем пути – и нежность, и надежду, и саму память о счастье. За ней пришла обида. Глубокая, унизительная обида оскорбленного мужчины, императора, которого выставили дураком.
Его лицо стало маской из камня. Только глаза горели темным, адским пламенем. Его руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые зарубки.
– Уйдите, – прошипел он, и его голос был так страшен, что даже опытная лекарь Хуа невольно отступила на шаг.
– Ваше Величество, я...
– УЙДИТЕ! – это был уже не шип, а рык раненого зверя.
Лекарь, не говоря ни слова, бросилась к выходу и выскользнула за дверь, затворив ее за собой.
Кадзуйгэцу остался один. Тишина в кабинете была оглушительной. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась. Перед его глазами проплывали образы. Ее лицо. Ее улыбка. Ее ложь. Каждый ее взгляд, каждое прикосновение теперь виделись ему в новом, ужасающем свете. Она не любила его. Она никогда его не любила. Она терпела его. И чтобы избавиться от него, она придумала этот изощренный, жестокий обман.
«Девственница...» – это слово жгло его мозг.
Он подошел к большому зеркалу на стене и посмотрел на свое отражение. Сильный, могущественный император. Повелитель миллионов. И он позволил какой-то девчонке, какой-то простушке, так унизить себя. Он верил ей. Он благодарил ее. Он был счастлив от ее прикосновений, которые были не чем иным, как частью спектакля.
Ярость снова накатила на него, такая сильная, что в глазах потемнело. Он с силой ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, осколки со звоном посыпались на пол, оставляя на его костяшках кровавые порезы. Но физическая боль была ничто по сравнению с той агонией, что разрывала его..
— хорошо, раз ты не хочешь по хорошему, то будет иначе.. — он сказал это усмехаясь. В его глазах появился огонек.
Он был опозорен. Она водила его вокруг пальца. Сколько раз его обманывала, а он как дурак верил.. — Но сейчас, все поменяется.. Маомао, моя милая и маленькая травница...
От автора:
Далеко от канона. Могут быть ошибки. Прошу прощения !
Ну что ребятки? Надеюсь вам интересно читать. Давайте больше актива, чтобы я могла понимать, выпускать ли мне дальше глава) Всем спасибо за прочтение! Всех люблю ❤️