Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Полночь окутала дворец тяжелым, непроглядным бархатом. В коридорах, освещенных редкими факелами, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами дворцовой стражи. Одиннадцать часов. Время, когда даже самые бодрствующие придворные уже разошлись по своим покоям, а сны опустились на усталый город.

Но для Кадзуйгэцу сна не существовало. Он стоял в своем кабинете, прислонившись лбом к холодному стеклу разбитого зеркала. Осколки, словно зазубренные осколки его собственного разума, впивались в кожу, но физическая боль была ничем по сравнению с тем адом, что бушевал у него внутри.

«Обманула...» – этот единокровный вихрь кружил в его голове, выжигая все на своем пути. «Всё... всё было ложью. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый шёпот...»

Он чувствовал себя не императором, не повелителем великой державы, а маленьким, жалким мальчишкой, которого жестоко и цинично одурачили. Он, который за годы служение и наблюдение научился читать в сердцах своих врагов и придворных как в открытых книгах, оказался слеп и глух перед самой простой, самой примитивной уловкой. Он верил ей. Слепо, безоговорочно, как тот самый «беззащитный котёнок», каким он никогда не был и не мог себе позволить быть.

Ярость, черная и густая, как деготь, поднималась из самых глубин его существа. Она смешивалась с унизительной, едкой обидой и горьким осадком предательства. Он хотел одного – чтобы она почувствовала то же, что чувствует он сейчас. Чтобы эта грязь, это отвращение к самому себе, эта боль – стали и её уделом. Чтобы она поняла цену той лжи, которую так легко и изощренно ему подавала.

Кадзуйгэцу никогда не был добрым. Доброта – роскошь, которую не может позволить себе правитель. Долгие годы он носил маску евнуха Джинши – услужливого, безобидного, почти невидимого. Он гнул спину, терпел унижения, скрывая стальную волю и холодный, расчетливый ум под личиной покорности. Потом маска сменилась на маску Императора – властного, недоступного, непогрешимого. Но с ней, с Маомао... с ней он пытался быть просто Кадзу. Человеком. Трепетным, уважающим её волю, её границы. Глупцом.

Теперь ни одной из этих масок не осталось. Джинши был мертв. Кадзу был растоптан и выброшен на помойку её обмана. Остался только Кадзуйгэцу. Император. И сегодня император собирался предъявить свой счёт.

Он резко выпрямился. Его отражение в уцелевших осколках зеркала было искажено, словно лицо демона из старой легенды. Глаза горели мрачным, нечеловеческим огнем. Без единой мысли, подчиняясь лишь первобытному порыву, он вышел из кабинета и направился в Изумрудный Зал. Его шаги гулко отдавались в пустынных коридорах, и редкие слуги, заслышав их, в страхе жались к стенам, чувствуя исходящую от него волну безумной ярости.

Он не постучал. Не предупредил. Он просто распахнул тяжелую дверь её покоев так, что та с грохотом ударилась о стену. В комнате, освещенной лишь одним ночником, дежурили две служанки. Они вскрикнули от неожиданности и страха, увидев его на пороге.

– Вон! – его голос прозвучал низко и хрипло, но в нем была такая неоспоримая власть, что женщины, не раздумывая, бросились к выходу, чуть не спотыкаясь в панике. – И чтобы никто не смел сюда войти до моего приказа!

Дверь захлопнулась. Он остался один в полумраке комнаты. Его взгляд упал на кровать. На неё.

Маомао спала. Мирно, безмятежно, как ни в чём не бывало. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, серебрил её щёку, выхватывал из темноты рассыпавшиеся по подушке изумрудные пряди. Её грудь медленно и ритмично поднималась в такт спокойному дыханию. Она тихо посапывала, и в этом не было ничего неприятного – лишь трогательная, хрупкая милота. Она выглядела как ангел, сошедший с небес, а не как лживая, коварная обманщица.

Кадзуйгэцу замер в нескольких шагах от кровати. Он смотрел на неё, и в его раздираемой яростью душе на мгновение шевельнулось что-то старое, тёплое и безвозвратно утраченное.

«Она ещё милее, когда спит...» – пронеслось в его голове обрывком той самой, преданной мысли. «Такая тихая... спокойная...»

Уголки его губ на мгновение дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Горькой, искажённой улыбке призрака. Настроение его было настолько паршивым, что ему хотелось убить каждого, кто встретится на его пути, но вид её спящего лица на секунду приглушил этот кровавый хаос. Он просто стоял и смотрел. Пять минут. Десять. Он впитывал в себя каждый её черту, ища в них ответы на вопросы, которые сводили его с ума.

«Почему, Маомао? Зачем? Что я сделал не так? Я бы ждал... Клянусь, я бы ждал, пока ты сама не захочешь меня. Я бы не торопил тебя. Я уважал тебя! Я... я любил тебя! А ты... ты обманула меня. Так жестоко. Так мерзко... Так лживо...»

Вдруг её дыхание сбилось. Веки дрогнули и медленно поднялись. Сначала в её голубых глазах, мутных от сна, было лишь недоумение. Она увидела его силуэт в темноте, не сразу осознав, кто это. Но потом её взгляд сфокусировался. Она увидела его лицо. Увидела его глаза.

И всё в ней изменилось. Сонная расслабленность испарилась в одно мгновение, сменившись леденящим, животным страхом. Зрачки расширились, губы приоткрылись в беззвучном крике. Она инстинктивно отодвинулась к изголовью, сжимая в пальцах край одеяла. Она всё поняла. Поняла, что он знает.

Он молча смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, полным немого вопроса, который висел в воздухе, как приговор: «Зачем?»

Она молчала, парализованная страхом и виной. Она видела, как в его глазах борются последние остатки той нежности, что он к ней испытывал, с накатывающей новой волной ярости. И ярость побеждала.

– Прости... – наконец выдохнула она, и её голос был тихим, надтреснутым от страха, но в нём звучала искренность. Искреннее, горькое сожаление. – Мне жаль... Мне так жаль, Кадзу...

Это имя, это «жаль», эта дрожь в её голосе – всё это стало последней каплей. Это не было оправданием. Это было признанием. Признанием во всём.

– Жаль? – его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько яда, что ей стало физически плохо. – Ты... ЖАЛЬ?

Он не выдержал. Тот последний, хрупкий мостик, что ещё связывал его с тем человеком, которым он был с ней, рухнул. С рычанием, полным боли и ненависти, он набросился на неё.

Это не были ласки. Это не был поцелуй. Это была атака. Яростная, грубая, не оставляющая места ни для чего, кроме боли. Он схватил её за плечи, с силой прижал к матрасу, его вес обрушился на неё, лишая воздуха.

– Нет! Кадзуйгэцу, нет! Прошу тебя! – взмолилась она, пытаясь вырваться, оттолкнуть его. Её тело, годами тренированное в боевых искусствах, знало приёмы защиты. Но сейчас всё её умение оказалось бесполезным. Её захлестнула паника, отнимающая силу, а его ярость придавала ему почти звериную мощь. Он был сильнее, тяжелее, безрассуднее.

Он грубо стащил с неё тонкую ночную рубашку, разорвав ткань. Его руки, большие и сильные, сжимали её запястья, пришпиливая их к кровати. Она пыталась брыкаться, вырваться, но он легко парировал её попытки, его колено грубо раздвинуло её бёдра.

– Перестань! Не надо! – её голос сорвался на визг, но он уже ничего не слышал. Он был ослеплён болью и гневом.

Он вошёл в неё одним резким, жестоким толчком. Без подготовки, без нежности, без единой мысли о её комфорте. Разрывая, входя в самое сердце её лжи силой и болью.

Пронзительный, душераздирающий крик вырвался из её глотки. Боль была острой, огненной, разрывающей изнутри. Она зажмурилась, пытаясь отстраниться, уйти от этого кошмара, но он был везде. Его тело, его вес, его движение внутри неё.

Он не останавливался. Он не замедлял темп. Наоборот, он лишь усиливал его, делая каждый толчок ещё более грубым, ещё более болезненным. Он хотел лишить её всего – и невинности, которую она так яростно, так лживо охраняла, и того спокойствия, с которым она его обманывала, и самого её достоинства.

– Больно... – простонала она, и её голос был полон слёз. – Пожалуйста, остановись... Больно...

Но он не слышал. Или слышал, и это лишь подстёгивало его. Его руки сжимали её грудь, не лаская, а сминая, оставляя на нежной коже красные, а затем и синеватые следы своих пальцев. Он прикусил её плечо так, что на коже выступила кровь. Он рычал что-то ей в ухо – обрывки фраз, полные горечи и ненависти: «...обманула... доверял... тварь... зачем...»

Она перестала сопротивляться. Силы покинули её. Она лежала под ним, безвольная и разбитая, принимая каждый его жестокий толчок, каждый укус, каждое грубое прикосновение. Слёзы текли из её закрытых глаз ручьями, смешиваясь с потом на её висках, впитываясь в подушку. К счастью, в комнате было темно, и он их не видел. Она не хотела, чтобы он видел её слёзы. Не хотела давать ему это последнее удовлетворение.

Он оставил свои следы везде. На её груди, бёдрах, ягодицах, шее – повсюду красовались ярко-алые и синюшные отпечатки его ярости. Всё её тело горело от жгучей, унизительной боли. Она чувствовала себя не женщиной, а куском мяса, подвергаемым жестокой экзекуции.

Он закончил не скоро. Казалось, эта пытка длилась вечность. Когда он наконец издал низкий, хриплый стон и замер, обрушившись на неё всем весом, в комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым, прерывистым дыханием и её беззвучными рыданиями.

Он пролежал так несколько мгновений, потом резко поднялся. Он не посмотрел на неё. Не сказал ни слова. Он просто встал с кровати, поправил свою одежду и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

И только тогда, когда он ушёл, Маомао прорвало. Тихие, сдержанные рыдания перешли в громкие, надрывные всхлипы. Она вся дрожала, её тело била крупная дрожь, сотрясаемая спазмами горя и боли. Она плакала так, как не плакала никогда в жизни. Плакала от физической боли, от унижения, от стыда, от осознания всей глубины того, что она натворила, и того, что он с ней сделал. Она плакала о нём – о том Кадзу, которого больше не было, которого она сама уничтожила своей ложью. Она плакала о себе – сломанной, осквернённой, грязной.

Служанки за дверью, услышав эти душераздирающие звуки, лишь переглянулись в ужасе и отошли подальше. Никто не смел войти. Все боялись.

Слёзы текли до тех пор, пока их просто не осталось. Она лежала на смятых, испачканных простынях, истекая не слезами, а какой-то пустотой. Глаза её горели, тело ныло, а в душе зияла огромная, чёрная дыра. Она не могла уснуть. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как последние остатки её прежней жизни, её иллюзий, её наивной веры в то, что всё как-нибудь обойдётся, утекают сквозь пальцы, оставляя после себя лишь горькую правду и невыносимую тяжесть расплаты.

Рассвет застал её всё в той же позе – сломанной куклы, брошенной на окровавленных простынях, в комнате, где пахло болью, грехом и смертью доверия.

Первые лучи утра, робкие и косые, пробились сквозь щели ставень, разрезая густую мглу покоев. Они выхватывали из темноты пылинки, кружащие в воздухе, словно пепел после пожара. Пожара, что случился здесь прошлой ночью.

Маомао не спала. Она и не пыталась. Её сознание было тягучим и мутным, как болотная вода. Она просто лежала, уставившись в резной потолок, и сквозь приоткрытые веки наблюдала, как темнота постепенно сменяется серым, безрадостным светом. Когда она наконец полностью открыла глаза, свет ударил в них, заставив зажмуриться от рези. На несколько секунд мир ослепительно побелел.

Потом зрение вернулось. Её глаза, обычно яркие, живые, цвета весенней листвы, сейчас казались блеклыми, выцветшими. Они были пусты. Ни мысли, ни эмоции, ни даже боли – лишь густая, бездонная пустота. Но вот веки и кожа вокруг них были ярко-алыми, распухшими от слёз, которые текли бесконечной рекой, пока не иссякли под утро. Эти красные, измученные круги были единственным свидетельством бури, бушевавшей в ней ночью.

Она медленно перевела взгляд на своё тело. И пустота в глазах на мгновение дрогнула, сменившись леденящим волнением. Всё было видно. Каждый след. Каждый отпечаток его ярости.

На её шее, там, где обычно лежала бы нежная тень, красовались тёмно-багровые синяки – следы его пальцев, сжимавших её с нечеловеческой силой. На ключицах и плечах – такие же пятна, а рядом с ними, чуть выше, зияли запёкшиеся ранки от укусов. Глубоких, жестоких, оставивших на ктуре чёткий контур его зубов.

Её взгляд скользнул ниже. Грудь, небольшая и аккуратная, была испещрена сине-лиловыми разводами. Отпечатки его ладоней, словно клеймо, покрывали нежную кожу. Она смутно припоминала, как эти руки сминали её, не лаская, а словно пытаясь уничтожить, стереть в порошок. Каждое прикосновение было ударом, каждое движение – пыткой.

Она не решалась смотреть дальше, но её взгляд, будто против её воли, пополз вниз, по животу, к бёдрам. И тут её охватила настоящая волна тошноты. Бёдра и ягодицы были покрыты яркой, почти фосфоресцирующей в утреннем свете гаммой синяков – от багрово-красных до уже проступающих тёмно-синих и зеленоватых. Следы его грубых хваток, его коленей, впивавшихся в её плоть, чтобы сильнее её зафиксировать.

Всё это было его. Его гнев. Его обида. Его месть. Они остались на ней, как уродливые татуировки, рассказывающие без слов о том кошмаре, что она пережила.

Она медленно повернула голову, и её взгляд упал на простыни. Они были смяты в безумный комок, испачканы. Кровь. Её кровь. Алая, уже потемневшая и засохшая, пятнами проступала на белоснежном полотне. Последнее доказательство её невинности, отнятой с такой жестокостью. Доказательство, которое он так яростно искал и нашёл самым ужасным из всех возможных способов.

Она снова закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но это было только хуже. Как только веки смыкались, перед ней вставал он. Не тот Кадзу, что смотрел на неё с нежностью, а тот, чьё лицо искажала маска чистой, необузданной ярости. Глаза-угли, горящие в полумраке. Искажённые гримасой губы, произносящие хриплые, непонятные слова, полные ненависти.

Она чувствовала призрак его рук на своей коже – грубых, требовательных, оставляющих боль. Слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание у самого уха. Вспоминала те резкие, разрывающие её изнутри толчки, от которых хотелось кричать, но не было сил. Не было ничего, кроме всепоглощающей, унизительной боли.

В той ночи не было ни капли страсти. Не было и тени той любви, о которой он так часто говорил. Не было нежности, ласки, заботы. Была только боль. Физическая, острая, раздирающая. И ярость. Его ярость, которая сожрала его самого и пыталась сожрать её.

Она снова открыла глаза, снова уставившись в потолок. Движение казалось ей непосильной задачей. Её тело ныло, каждая мышца, каждый сустав кричали от перенапряжения и побоев. Но ещё сильнее болела душа. Она чувствовала себя грязной. Не просто нечистой, а осквернённой. Использованной. Как последняя шлюха, которой воспользовались, заплатили болью и унижением, а потом выбросили на помойку, как ненужную ветошь.

«Так вот как это... быть вещью...» – пронеслось в её голове обрывком мысли. «Вещью, которую можно взять, сломать и выбросить...»

Она лежала так часами. Солнце поднялось выше, заливая комнату безжалостно ярким светом, который лишь подчёркивал уродство синяков на её коже и мрачную неприглядность смятой постели. Она не думала о еде. Не думала о воде. Мысль о том, чтобы встать и пойти умыться, казалась столь же невероятной, как полететь на луну. Она просто лежала. Апатичная, сломанная, безвольная. Смиренно ожидающая, когда же эта агония, называемая жизнью, наконец закончится.

***

Ближе к одиннадцати утра в покоях послышался тихий, почти неслышный скрип двери. В проёме показалась Аи, самая младшая из служанок, приставленных к Маомао. Девочке лет четырнадцати, с круглым, добрым лицом и большими, наивными глазами. В отличие от других, Аи никогда не участвовала в сплетнях и относилась к своей странной госпоже с искренним, почтительным любопытством.

Она вошла, неся кувшин со свежей водой для умывания, и её вечная, немного застенчивая улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись шоком и ужасом.

Комната была в беспорядке. Стул опрокинут. Ваза с цветами разбита – вероятно, ещё во время её схватки со служанками пару дней назад, но её так и не убрали. А воздух... воздух был тяжёлым, спёртым, пахнущим потом, слезами и чем-то ещё – медным, металлическим  запахом крови.
Но самое страшное было на кровати.

Её госпожа лежала на спине, укрытая лишь клочьями разорванной ночной рубашки. Большая часть её тела была обнажена, и то, что Аи увидела, заставило её руку непроизвольно подлететь ко рту, чтобы заглушить вскрик. Всё тело Маомао было покрыто ужасающими синяками. Они были повсюду – на шее, груди, бёдрах, руках. Яркие, багрово-синие пятна, укусы на плечах... Она выглядела так, будто её избили палками. Но Аи знала. Знала, что тут произошло. Знала, кто это мог сделать. Только один человек во всём дворце обладал такой властью и... и правом. От этой мысли у девочки похолодело внутри.

Но хуже всего были глаза Маомао. Они были открыты и смотрели в потолок, но в них не было ничего. Ни жизни, ни боли, ни страха. Лишь абсолютная, леденящая пустота. Она лежала совершенно неподвижно, словно не живое существо, а изваяние, вырезанное из мрамора страдания. Выражение её лица было отстранённым, почти святым в своём смирении. Она выглядела так, будто не просто ждёт – она жаждет смерти. Как измученный зверь, который перестал бороться и покорно подставляет горло под нож охотника.

Аи стояла, не в силах пошевелиться, её сердце колотилось где-то в горле. Она боялась подойти. Боялась нарушить эту жуткую, траурную тишину. Но долг и какая-то жалость, острее страха, заставили её сделать шаг вперёд.

– Госпожа? – её голос прозвучал шёпотом, таким тонким, что его едва можно было расслышать.

Никакой реакции. Даже зрачки Маомао не дрогнули.

– Госпожа Маомао? – Аи подошла ближе, её собственное дыхание стало прерывистым. – Вам... вам нужно принять ванну. Я... я помогу.

Она ожидала протеста, молчаливого отказа, чего угодно. Но Маомао просто медленно, очень медленно повернула голову в её сторону. Её взгляд скользнул по лицу служанки, не видя его, и снова уставился в пространство. Потом, без единого слова, она начала двигаться.

Это не было нормальным движением. Это было медленное, механическое поднимание тела, будто её конечности были сделаны из свинца, а суставы заржавели. Она не пыталась прикрыться. Не испытывала стыда за свою наготу. Она просто встала с кровати, её ноги дрожали, но она удержалась на них, и молча, как сомнамбула, побрела в сторону ванной комнаты, волоча за собой лохмотья своего ханьфу.

Аи, сжавшись от жалости и ужаса, молча последовала за ней, подбирая с пола разорванную одежду. Она видела спину Маомао – и там тоже были синяки. Следы от грубых прикосновений, отпечатавшиеся на её позвоночнике.

Ванная комната была просторной, с большой деревянной купелью, уже наполненной горячей водой, которую успели принести другие служанки. Пар поднимался над ней, запотевая зеркала и кафель. Аи, как обычно, приготовила полотенца, мыло и ароматные масла, но сегодня всё это казалось таким неуместным, таким жалким поползновением к нормальности.

Маомао остановилась у края купели. Она смотрела на воду, на поднимающийся пар, и её лицо оставалось каменной маской. Потом, не раздеваясь дальше, она ступила в воду. Горячая жидкость обожгла её кожу, и она невольно вздрогнула, но не издала ни звука. Она просто опустилась на дно, погрузившись по плечи, и уставилась в одну точку на противоположной стене.

Аи, постояв в нерешительности, вышла, оставив её одну, как это всегда и делалось. Но сегодня её грызла тревога. Та пустота в глазах госпожи... она была опасной. Она просидела в коридоре, прижав ухо к двери, минут десять, не слыша ни единого звука. Ни всплесков, ни вздохов. Ничего.

Тревога пересилила. Она тихо приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Маомао сидела в той же позе, неподвижно, как статуя. Вода остывала, но она, казалось, не замечала этого. И только тогда Аи разглядела – по её щекам, смешиваясь с каплями воды, беззвучно текли слёзы. Они текли ручьями, но её лицо при этом оставалось абсолютно бесстрастным. Она не всхлипывала, не дрожала. Она просто плакала, тихо и беспомощно, глядя в одну точку, словно её душа исторгала эту влагу без участия разума и воли.

Это зрелище было настолько пронзительным, настолько душераздирающим, что у Аи самой подступили слёзы к глазам. Она видела не госпожу, не наложницу императора, а сломанную, униженную девушку, тонущую в океане собственной боли и стыда.

– Госпожа... – снова прошептала Аи, подходя ближе. Она опустилась на колени рядом с купелью. – Позвольте... позвольте мне помочь вам. Помыть вас.

Маомао медленно, очень медленно перевела на неё свой пустой взгляд. Казалось, она с огромным трудом осознала, что ей сказали. Прошла долгая, тягучая пауза. Потом её голова, тяжелая и неповоротливая, едва заметно кивнула. Один раз.

Это было разрешение. Приказ. Капитуляция.

Аи, стараясь дышать ровно, взяла мягкую губку и мыло с ароматом лаванды – любимый запах госпожи. Она начала осторожно, с невероятной бережностью, промывать её спину. Но даже самое лёгкое прикосновение к синякам заставляло Маомао непроизвольно вздрагивать. Её тело всё ещё горело огнём, и горячая вода лишь разжигала эту боль.

Аи работала молча, её пальцы дрожали. Она мыла её руки, плечи, осторожно обходя самые страшные синяки и укусы. Она видела, как напрягается тело Маомао при каждом прикосновении, как она зажмуривается, пытаясь сдержать очередную волну слёз. Но та не сопротивлялась. Она позволяла делать с собой всё что угодно, словно её воля была сломана вместе с телом.

«Что же он с тобой сделал...» – думала Аи, и её сердце сжималось от боли и гнева. «Как можно... так... с любимым человеком?»

Она помыла её волосы, осторожно массируя кожу головы, надеясь, что это хоть немного принесёт утешение. Но Маомао лишь сидела с закрытыми глазами, и слёзы продолжали катиться по её щекам.

Когда всё было закончено, Аи помогла ей выйти из остывшей воды и закутала в большое, мягкое полотенце. Она вытерла её с той же бережностью, с какой мать вытирает ребёнка, потом накинула на неё чистый, просторный халат.

– Пойдёмте, госпожа, – тихо сказала Аи, взяв её за руку. Её ладонь была холодной и безжизненной.

Маомао позволила отвести себя обратно в спальню. За это время служанки успели сменить постельное бельё, убрав страшные свидетельства прошлой ночи. Комната проветривалась, и в неё врывался свежий воздух, но он не мог выгнать тяжёлую атмосферу горя, что висела тут..

День тянулся бесконечно, словно густая, липкая патока. Солнце, поднявшись в зенит, теперь медленно скатывалось к горизонту, отбрасывая длинные, уродливые тени, которые ползли по стенам покоев Маомао, словно пытаясь дотянуться до неё, до её неподвижной фигуры на кровати.

Она не двигалась. Она лежала на спине, укрытая тонким шёлковым одеялом, её руки вытянуты вдоль тела, ладонями вверх – жест полной капитуляции. Её взгляд, всё такой же пустой и бездонный, был прикован к одному и тому же резному цветку на потолке. Она изучала каждый его лепесток, каждую завитушку, пока узор не начинал расплываться перед глазами, превращаясь в абстрактное пятно. Но она не отводила взгляда. Это был её якорь. Единственная точка в реальности, за которую она могла зацепиться, чтобы не утонуть полностью в пучине своих мыслей.

А мыслей было много. Слишком много. Они накатывали волнами, каждая – острее и болезненнее предыдущей.

«Зачем я солгала?» – это был главный вопрос, который гвоздем засел в её мозгу. «Что я хотела доказать? Сохранить свою мнимую независимость? Свою глупую, наивную гордость?»

Она вспоминала его лицо в ту ночь. Не то, что было искажено яростью, а то, каким оно было до этого. Полное любви, доверия, нежности. Она вспоминала, как он смотрел на неё, как бережно прикасался, как шептал слова, от которых щемило сердце. И она ему лгала. Прямо в глаза. С холодным, расчётливым спокойствием.

«Он доверял мне... а я... я плюнула в его доверие. Я использовала его чувства. Я думала, я умная. Я думала, я всё контролирую. А в итоге... в итоге я всё разрушила».

В её памяти всплывали их разговоры. Его попытки сблизиться, её холодные, отстранённые ответы. Его терпение, которое она принимала как должное. Она играла с огнём, думая, что полностью контролирует пламя. Но огонь вышел из-под контроля и сжёг её дотла.

«А что, если бы я сказала правду с самого начала?» – пронеслась ещё одна мучительная мысль. «Он бы рассердился? Да. Но... быть может, не так? Быть может, он бы просто отвернулся? Прогнал меня? Это было бы... лучше. Гораздо лучше, чем это... это уничтожение».

Она чувствовала себя не просто обманщицей. Она чувствовала себя убийцей. Она убила того Кадзу, который был с ней нежен. Она убила те светлые чувства, что он к ней испытывал. Она сама своими руками, своей ложью, выковала того монстра, что явился к ней прошлой ночью.

«Я сама во всём виновата... Я заслужила это...» – этот вывод, горький и окончательный, осел в её душе тяжёлым, холодным камнем. «Он был прав. Я – тварь. Лживая, подлая тварь. И он... он просто показал мне, кто я есть на самом деле. Снаружи и... внутри».

Физическая боль от синяков была ничем по сравнению с этой душевной пыткой. Стыд жёг её изнутри, словно раскалённые угли. Каждое воспоминание о его прикосновениях – не нежных, а грубых, властных – заставляло её сжиматься от отвращения. Но отвращения не к нему. К себе. К тому, как её тело, её сама сущность, позволила этому случиться. Как она, в какой-то момент, перестала бороться и просто... позволила.

«Я сломалась... Окончательно».

Она слышала тихие шаги за дверью. Приглушённые голоса. Это были служанки. Они приносили еду. Аромат тёплого супа и свежего хлеба доносился из-за двери, но он вызывал у неё лишь тошноту. Её желудок сжимался в комок, горло перехватывало. Мысль о еде была так же абсурдна, как мысль о полёте.

Аи заходила несколько раз. Девочка ставила на прикроватный столик поднос с едой, меняла кувшин с водой на свежий, поправляла одеяло. Она не говорила лишних слов. Она просто смотрела на свою госпожу большими, полными жалости глазами и тихо спрашивала:

– Госпожа... может, хотя бы воды? Или бульону?

Маомао медленно переводила на неё взгляд и так же медленно качала головой. «Нет». Это было её единственное сообщение миру.

Иногда Аи спрашивала:

– Вам холодно? Открыть окно?

Маомао могла кивнуть. «Да». Или снова покачать головой. «Нет».

Эти редкие, скупые жесты были единственным доказательством, что она ещё жива. Что внутри этой оболочки ещё тлеет какая-то искра сознания.

Аи, уходя, каждый раз бормотала:

– Я рядом, госпожа. Если что... позовите.

Но Маомао не звала. Она не хотела никого видеть. Она хотела лишь одного – раствориться в этой тишине, в этом безвременье, исчезнуть.

***

За стенами её покоев жизнь, казалось, шла своим чередом. Но это была видимость. Изумрудный дворец бурлил, как растревоженный улей. И главной темой, на устах у каждого, были они – Император и его наложница.

В коридорах, у фонтанов, в служебных помещениях – повсюду собирались кучки служанок, пажей, евнухов. Их голоса, вначале приглушённые, быстро набирали силу и ядовитость.

– Видели? Видели её сегодня? – шипела одна из служанок, полная женщина с лицом, вечно искажённым недовольством. Её звали Фэй. – Бледная, как смерть, ходит, как тень. И глаза... пустые совсем.

– А как же иначе? – подхватила другая, худая и вертлявая, по имени Сяо. – После того, что Его Величество с ней устроил! Говорят, он её чуть ли не до полусмерти избил! Всё тело в синяках!

– И правильно сделал! – вступила третья, с лицом, на котором застыло выражение праведного гнева. – Сама виновата, шлюха! Думала, может водить за нос самого Императора! Прикидывалась невинной овечкой, а сама... кто её знает, с кем путалась!

Слова были острые, как отравленные кинжалы. Они летели в сторону запертой двери, словно пытаясь пробить её и достичь цели.

– Я всегда знала, что с ней что-то не так! – продолжала Фэй, смакуя каждый момент. – Слишком уж она себя вела, высокомерно. Всех врачей учила, на всех свысока смотрела. Думала, её положение неприкосновенно.

– А вы слышали, что она ему сказала? – Сяо понизила голос, делая вид, что сообщает страшную тайну, хотя сама лишь повторяла очередную сплетню. – Говорят, она призналась, что ребёнок... не его!

Все ахнули, их глаза загорелись возмущённым и в то же время жадным любопытством.

– Не может быть!

– Ещё как может! Вот он и взбесился! Кто ж будет терпеть такое оскорбление?

– Да уж... получить по заслугам. Теперь будет знать, как обманывать Императора.

Их смех, резкий и неприятный, эхом разносился по коридору. Они не видели человека за титулом. Не видели боли за скандалом. Они видели лишь пикантную историю, которая скрашивала их скучные будни.

Аи, проходившая мимо с корзиной свежего белья, услышала этот разговор. Её лицо залилось краской стыда и гнева. Она остановилась и, сжимая корзину так, что пальцы побелели, сказала, обращаясь к ним:

– Как вам не стыдно? Сплетничать так о своей госпоже!

Три пары глаз уставились на неё с презрением.

– А ты что, её защитница? – фыркнула Фэй. – Или тоже в её «дележе» участвовала?

– Она не такая! – выдохнула Аи, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия. – Вы не знаете, что произошло на самом деле!

– А ты знаешь? – язвительно спросила Сяо. – Или тебе одной она всё по секрету рассказала? Может, вы подружки?

– Она... она страдает! – больше Аи ничего не могла придумать. Она видела эти синяки. Видела эту пустоту в глазах. Это не было наказанием «по заслугам». Это было уничтожение.

– Страдает? – Фэй закатила глаза. – Заслужила. Всем шлюхам одна дорога. Теперь, гляди, её вообще со дворца прогонят. И правильно.

Аи не выдержала. Она развернулась и почти побежала прочь, по коридорам, где из каждой ниши, из-за каждой колонны доносились такие же перешёптывания, такие же смешки, такие же ядовитые предположения.

«Они не понимают...» – думала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. «Они не видели её глаз. Они не видели, как она смотрела в потолок, будто прощаясь с жизнью... Они просто... змеи. Все они – змеи!»

Она добежала до покоев Маомао и, прислонившись лбом к прохладной деревянной двери, тихо плакала. Она плакала за свою госпожу, которая лежала внутри, сломанная и одинокая. Она плакала от собственного бессилия что-либо изменить. Она плакала от жестокости этого мира, где чужое горе становится лишь поводом для злорадных пересудов.

А за дверью, в гробовой тишине, Маомао лежала и слушала. Она не разбирала слов, но до неё доносился приглушённый гул голосов, смех. Она знала, о чём они. Она всегда знала, что будет так. Двор – это болото, которое питается чужими несчастьями.

И в её пустых глазах, на миг, мелькнула не боль, не обида, а нечто похожее на горькое понимание. Это был естественный порядок вещей. Она обманула Императора. Она была наказана. Теперь она – изгой. Предмет насмешек и презрения.

Она медленно перевернулась на бок, повернувшись спиной к двери, к этому миру. Она снова уставилась в стену. Слёз больше не было. Была лишь всепоглощающая, усталая пустота. И тишина. Такая громкая, что она оглушала.

***

Утро после той ночи было для Кадзуйгэцу таким же, как и все предыдущие. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шелковые занавеси, разбудил его ровно в пятый час. Он открыл глаза, потянулся и сел на краю своей массивной кровати из черного дерева. В голове была привычная утренняя пустота, легкая тяжесть в веках после не самого долгого сна.

Он не помнил. Не помнил ничего.

Его разум, словно защищаясь от невыносимой правды, воздвиг непроницаемую стену, отсекшую воспоминания о тех нескольких часах, когда он перестал быть человеком. В его памяти был вечер, проведенный за бумагами, потом – раздражение, гнев, какая-то смутная, но знакомая тяжесть на душе, и затем – провал. Как будто кто-то вырезал кусок его жизни острым ножом.

Он позвал слуг. Его одели в парадные одежды императора – тяжелые, расшитые золотом драконами шелка. Он принял утренний отчет от начальника стражи, выслушал доклад главного евнуха о делах в гареме. Всё было как всегда. Только взгляды, которые он ловил на себе, казались ему сегодня какими-то... странными. Не испуганными, не подобострастными, а скорее недоумевающими. Люди смотрели на него так, будто видели впервые. Но он отмахнулся от этой мысли. У него не было времени на подобные мелочи.

Весь день прошел в бесконечной череде встреч, докладов и решений. Он подписывал указы, выслушивал прошения, разбирал споры между министрами. Его разум был занят полностью, каждая минута расписана. И эта привычная, утомительная рутина была его спасением. Она не оставляла места для вопросов, для той смутной тревоги, что тихо шевелилась на задворках сознания, словно зверёк в клетке.

Он был Императором. А Император не имеет права на слабость, на сомнения, на пустые мысли. Он – функция, воплощение власти. И Кадзуйгэцу с головой погрузился в эту роль, как в спасительный кокон.

***

На следующее утро он проснулся с тем же ощущением – что что-то не так, но он не может понять, что именно. Голова была чуть тяжелее, чем обычно, а за грудиной сидел маленький, холодный камешек беспокойства.

Рабочий день начался так же, но сегодня, по счастливой – или роковой – случайности, дел оказалось меньше. Не было срочных докладов с границ, не было чрезвычайных посольств. У него появилось то, чего у Императора почти никогда не бывает – свободное время.

И в этой тишине, в промежутках между делами, он начал замечать то, что игнорировал вчера. Шёпот. Тихий, едва слышный гул голосов за дверьми его приёмной. Он ловил на себе взгляды слуг – быстрые, украдкой, полные не столько страха, сколько какого-то непонятного ему осуждения, смешанного с жалостью. Один из молодых чиновников, вручая ему папку с документами, не смог сдержать лёгкий, нервный вздох.

Кадзуйгэцу нахмурился. Что происходит? Он не был параноиком, но чутьё правителя, отточенное в дворцовых интригах, подсказывало ему – во дворце что-то случилось. Что-то важное. И что-то, что имеет к нему прямое отношение.

Он попытался сосредоточиться на бумагах, но буквы расплывались перед глазами. Тот холодный камешек беспокойства в груди начал обрастать ледяной коркой.

Ближе к обеду, когда он собирался ненадолго отлучиться в свои покои, дверь в кабинет тихо открылась. На пороге стоял Гаошунь. Его верный советник, человек, прошедший с ним долгий путь от униженного евнуха до всесильного сановника. Его лицо, обычно бесстрастное и спокойное, сегодня было серьёзным, даже мрачным.

– Ваше Величество, – Гаошунь склонился в почтительном поклоне, но его голос звучал не так, как всегда. В нём была какая-то несвойственная ему напряжённость. – Прошу прощения за беспокойство в столь неподходящее время. Могу я отвлечь вас на несколько минут? Есть дело, которое не терпит отлагательств.

Кадзуйгэцу кивнул, жестом приглашая его войти. Он был даже рад прервать это томительное безделье.

– Говори, Гаошунь. В чём дело?

Гаошунь закрыл дверь и сделал несколько шагов вперёд. Он не садился, хотя Император указал ему на кресло. Он стоял, слегка опустив голову, его пальцы нервно перебирали складки своего простого, но дорогого ханьфу.

– Ваше Величество... это... крайне деликатный вопрос, – начал он, явно подбирая слова. – И прошу меня простить за мою наглость и неподобающую прямоту. Но как человек, который... который видел многое, я не могу молчать.

Кадзуйгэцу насторожился. Гаошунь никогда не был многословен и тем более никогда не позволял себе подобных предисловий.

– Говори прямо, – приказал он, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

Гаошунь глубоко вздохнул и поднял на него взгляд. Его глаза, умные и проницательные, были полны не упрёка, а... сожаления. Глубокой, неподдельной печали.

– Ваше Величество... госпожа Маомао... – он произнёс это имя, и Кадзуйгэцу почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Смутное, тёмное и тревожное. – Она, конечно, совершила ужасный проступок. Она обманула ваше доверие. Но... разве нельзя было решить этот вопрос... иначе? Более... цивилизованно? Поговорить с ней? Выслушать её?

Кадзуйгэцу смотрел на него, и его мозг отчаянно пытался понять, о чём идёт речь. Маомао? Обман? Да, он знал об обмане. Он помнил свой гнев, свою боль. Но что значит «решить иначе»? Что он сделал? Он же... он просто...

– О чём ты, Гаошунь? – его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. – Я не понимаю.

Гаошунь смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде была такая неподдельная боль, что Кадзуйгэцу стало не по себе.

– Ваше Величество, я понимаю, что вы – Император. Что для вас её ложь, её предательство – это оскорбление, которое нельзя простить. Что её чувства, её душа... возможно, не имеют для вас такого значения, как для простого человека. Но... – он сделал паузу, и его голос дрогнул. – Разве вы не любили её? Разве то, что вы сделали... это не слишком? Слишком жестоко даже для наказания?

И в этот миг стена рухнула.

Это было похоже на удар молота по стеклу. Одна секунда – и его сознание затопила лавина образов, звуков, ощущений. Тёмная комната. Её испуганное лицо в лунном свете. Её шёпот: «Прости...». Его собственная, чёрная, душащая ярость. Её крик. Резкий, пронзительный, полный невыносимой боли. Ощущение её тела под ним – хрупкого, сопротивляющегося, а потом... безвольного. Запах её страха, её слёз.
Ощущение её тела под ним – хрупкого, сопротивляющегося, а потом... безвольного. Запах её страха, её слёз. Его собственные рыки, полные ненависти. Яркие, багровые синяки, проступающие на её бледной коже под его пальцами. Её глаза, полные слёз и ужаса, смотрящие на него, но уже не видящие его...

Он вспомнил всё.

Каждую ужасную секунду. Каждую деталь своего падения.

Его лицо побелело. Глаза расширились от шока и неверия. Он отшатнулся назад, словно получив физический удар, и его рука непроизвольно схватилась за грудь, где сердце вдруг заколотилось с такой силой, что ему показалось, оно разорвёт грудную клетку.

– Нет... – это был не голос, а хриплый выдох, полный ужаса. – Нет... Этого не могло быть... Я... я не...

Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы, сжимая их с такой силой, что боль пронзила кожу. Но эта боль была ничто по сравнению с тем адом, что разверзся в его душе.

– Я... я взял её силой... – он прошептал это, и слова показались ему отравленными, жгущими губы. – Я... я сделал ей больно... Я...

Он поднял на Гаошуня взгляд, полный животного, немого ужаса. В его глазах читалась одна-единственная мольба: «Скажи, что это не правда. Скажи, что я сплю».

Но Гаошунь лишь грустно покачал головой, и его молчание было красноречивее любых слов.

– Как она? – голос Кадзуйгэцу сорвался на визгливый, истеричный шёпот. Он вскочил с трона, схватив Гаошуня за рукав. – Скажи мне, как она? Говори!

– Ваше Величество... – Гаошунь положил свою руку на его дрожащую кисть, пытаясь успокоить. – Она... она не в себе. С тех пор... с той ночи... она не ест. Не пьёт. Не спит. Она просто лежит на кровати и смотрит в одну точку. Служанка, та девочка Аи, говорит... что её взгляд пустой. Мёртвый. Что она... что она выглядит как живое тело, но без души. Она ни с кем не говорит. Ни на что не реагирует. Она просто... сломлена.

Каждое слово Гаошуня вонзалось в Кадзуйгэцу как отравленный кинжал. Он видел это. Ясно, как наяву. Её бледное, неподвижное лицо. Её пустые глаза, в которых погас весь свет. Он сам сделал это. Своими руками. Своей яростью. Он не просто отнял у неё невинность. Он отнял у неё волю к жизни. Он уничтожил её.

А потом... потом он забыл. На два дня. Он спал, ел, работал, решал судьбы империи, в то время как она, та, кого он... любил... лежала в своих покоях, умирая заживо от той боли, что он ей причинил.

Чувство вины, острое и всепоглощающее, накрыло его с головой. Оно смешалось с отвращением к самому себе, с леденящим ужасом от осознания содеянного. Он был чудовищем. Хуже любого зверя. Зверь убивает, чтобы выжить. Он искалечил душу тому, кого должен был защищать.

– Я должен к ней... – он бросился к двери, его движения были порывистыми, нескоординированными. – Я должен её видеть! Я должен... объяснить... просить прощения...

– Ваше Величество! – Гаошунь преградил ему путь, его голос прозвучал твёрдо, хотя в глазах по-прежнему была жалость. – Стойте. Вы не можете сейчас к ней идти.

– Отойди! – рыкнул Кадзуйгэцу, пытаясь оттолкнуть его. – Я – Император! Я прикажу!

– И что вы ей скажете? – спросил Гаошунь, не отступая. – Что сожалеете? Что это была ошибка? Вы думаете, она вас сейчас услышит? Взгляните на себя! Вы в ярости. В отчаянии. Вы придёте к ней не с покаянием, а с новой бурей. И вы добьёте её окончательно.

Эти слова остудили пыл Кадзуйгэцу, как ушат ледяной воды. Он замер, его плечи обвисли. Гаошунь был прав. Что он мог ей сказать? Какие слова могли бы исцелить раны, которые он нанёс? «Прости»? После того, что он сделал? Это звучало бы как насмешка.

– Она никого не хочет видеть, Ваше Величество, – тихо, но настойчиво продолжал Гаошунь. – Особенно... вас. Её душа сейчас слишком хрупка. Малейшее прикосновение – и она рассыплется в прах. Ей нужно время. Одиночество. Покой.

Кадзуйгэцу медленно отступил назад, к своему трону, и рухнул на него, как подкошенный. Он закрыл лицо руками. Его тело сотрясала мелкая дрожь. Слёз не было. Они просто не могли пробиться сквозь толщу шока и самоотвращения.

Он сидел так, не двигаясь, а Гаошунь молча стоял рядом, понимая, что никакие слова не смогут утешить Императора в его личном аду. Ад, который он сам для себя и создал.

За окном медленно спускались сумерки, окрашивая небо в багровые тона, напоминающие цвет засохшей крови на простынях в покоях Маомао. И Кадзуйгэцу понимал, что с этого момента для него никогда больше не будет спокойного утра. Каждый новый день будет начинаться с осознания того, что он – чудовище. И что та, кого он любил больше жизни, лежит в нескольких сотнях шагов от него, разбитая и опустошённая, и он не имеет права даже приблизиться к ней, чтобы не причинить ещё больше боли.

Он был Императором. Повелителем величайшей империи. Но в тот момент он чувствовал себя самым ничтожным, самым презренным существом на свете. И самым одиноким.

***

Третий день.

Солнечный свет, настойчивый и безразличный, снова пробивался сквозь ставни, рисуя на полу пыльные золотые прямоугольники. Маомао лежала в той же позе, уставившись в тот же резной цветок на потолке. Но сегодня что-то изменилось. Не в мире вокруг, а внутри неё.

Два дня. Сорок восемь часов абсолютной пустоты, пронзительного молчания и бесконечного прокручивания одних и тех же мыслей по замкнутому кругу. Два дня самобичевания, стыда и осознания собственной вины. И за это время её измученный разум, словно раненый зверь, зализывающий раны, нашёл в себе последние силы не для того, чтобы умереть, а чтобы выжить.

Мысль пришла не внезапно. Она зрела постепенно, как кристалл на дне холодного озера. Сначала – просто осознание того, что так продолжаться не может. Потом – холодная, безэмоциональная констатация факта: она либо встанет сейчас, либо не встанет никогда. И наконец – решение. Твёрдое, как гранит, и горькое, как полынь.

«Хватит».

Всего одно слово, прозвучавшее в тишине её сознания. Но за ним стояло всё.

Она виновата. Да. Она признавала это. Она солгала. Она играла с огнём, наивно полагая, что контролирует пламя. Она сама подлила масла в тот костёр, что в итоге спалил их обоих. Она разрушила его доверие, ту хрупкую, нежную связь, что начала формироваться между ними. Она была архитектором собственного крушения.

Но лежать здесь и жалеть себя – это не искупление. Это – капитуляция. И она не собиралась сдаваться.

«Рано или поздно это должно было случиться», – холодно констатировал внутренний голос, лишённый всякой эмоциональной окраски. «Ты – наложница Императора. Ты должна была делить с ним ложе. Ты сама выбрала этот путь, согласившись остаться во дворце. Ты просто... ускорила неизбежное. Самым ужасным из всех возможных способов».

Мысль о той ночи по-прежнему вызывала приступ тошноты и леденящий ужас. Призрак его грубых рук, его вес, его ярость – всё это было живым кошмаром, выжженным в её памяти. Но сейчас она отгоняла эти образы, как назойливых мух. Она не позволяла себе погружаться в это. Не сейчас. Сейчас ей нужно было выжить.

Она медленно, с невероятным усилием, поднялась и села на краю кровати. Голова закружилась, в глазах потемнело. Два дня без еды и воды давали о себе знать. Её тело, всё ещё покрытое жуткими сине-багровыми пятнами, ныло и горело. Каждое движение отзывалось болью. Но она стиснула зубы и упёрлась ладонями в матрас, стараясь удержать равновесие.

Она должна привести себя в порядок. Вернуть себе хотя бы видимость контроля. Она не могла позволить себе сломаться окончательно. Слишком много зависело от её способности мыслить, действовать, существовать.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами, и попыталась позвать. Первая попытка закончилась неудачей. Из её горла вырвался лишь хриплый, скрипучий звук, похожий на скрежет ржавых петель. Голос, не использовавшийся двое суток, отказывался слушаться.

Она сглотнула, чувствуя, как пересохшее горло саднит от усилия.

– Аи... – на этот раз получилось чуть громче, но голос всё ещё был чужим, надтреснутым и слабым.

Она подождала несколько секунд, затем, собрав всё своё дыхание, позвала снова, чётче и громче:

– Аи!

Звук её собственного голоса, прозвучавший после долгого молчания, отозвался в тишине комнаты эхом, полным странной торжественности.

За дверью послышались торопливые, лёгкие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Аи. Девочка выглядела взволнованной и испуганной. Её глаза были широко раскрыты, а в руках она сжимала край своего передника.

– Аи, – начала она, и её речь, хоть и медленная, была обдуманной и ясной. – Подготовь мне ванну. И попроси, чтобы на кухне приготовили мне еду. Что-нибудь лёгкое. Бульон, возможно, кашу. Моё... моё тело пока не готово к тяжёлой пище.

Она сделала паузу, давая служанке осознать сказанное. Аи стояла, застыв, её лицо выражало целую гамму эмоций – от шока до безудержной радости.

– И ещё, – продолжила Маомао, её взгляд стал твёрже. – После того как я приведу себя в порядок и поем, я пойду в свою лабораторию. Мне нужно... поработать.

Аи, казалось, не могла поверить своим ушам. Она несколько раз моргнула, прежде чем смогла вымолвить что-то связное.

– Д-да, госпожа! К-конечно! Всё... всё будет сделано! Я... я сейчас же всё организую!

И тут слёзы, которые она, видимо, сдерживала всё это время, брызнули из её глаз. Она не рыдала, просто слёзы текли по её щекам ручьём, но на её лице при этом сияла самая широкая, самая искренняя улыбка.

– Я... я так рада! – выдохнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я так рада, что вы... что вы приходите в себя, госпожа! Не волнуйтесь, я всё сделаю! Всё будет так, как вы сказали!

Она ещё раз низко поклонилась и, почти подпрыгивая от счастья, выскочила из комнаты, чтобы исполнить поручения.

Маомао смотрела ей вслед, и в её окаменевшем сердце шевельнулось что-то тёплое, хрупкое и почти забытое. Доверие. Нет, не то всепоглощающее, слепое доверие, что она когда-то питала к Кадзуйгэцу. Это было другое. Маленькая, но прочная ниточка, протянутая к другому человеку. К тому, кто, казалось, искренне заботился о ней. Кто радовался её возвращению к жизни.

«У меня есть тот, кому я могу хоть чуть-чуть доверять», – подумала она, и эта мысль была глотком свежего воздуха в её застоявшемся, затхлом мире. Это была не опора, нет. Но хотя бы точка опоры. Маленький островок в бушующем океане дворцовых интриг и её собственного горя.

Вскоре всё было готово. Ванна, наполненная горячей водой с успокаивающими травами. Простая, но питательная еда, аккуратно разложенная на подносе. Чистая, удобная одежда.

Маомао приняла ванну. На этот раз она делала это сама, без помощи Аи. Она смотрела, как вода омывает её тело, и видела в ней отражение своих синяков. Они стали менее яркими, но всё ещё отчётливыми, как карта её позора. Она не позволяла себе надолго задерживать на них взгляд. Она просто механически намыливала тело, смывала грязь и пот двух прошедших дней, и вытиралась. Действия были отточенными, лишёнными какого-либо намёка на самолюбование или, наоборот, отвращения. Это была гигиена. Необходимая процедура для поддержания жизнедеятельности.

Потом она села за стол и начала есть. Еда не имела вкуса. Она была просто топливом. Она медленно, маленькими глотками, съела бульон и несколько ложек рисовой каши. Её желудок, сжавшийся за время голодовки, сначала сопротивлялся, но потом принял пищу. Она чувствовала, как по телу разливается слабая волна тепла и энергии. Этого было мало, но это было начало.

И наконец, одевшись в простое рабочее платье, скрывающее большую часть синяков, она вышла из своих покоев и направилась в свою лабораторию.

Шаг за шагом. Одно действие за другим. Она не позволяла себе думать ни о чём, кроме текущего момента. Она загружала себя практическими, конкретными задачами, чтобы не оставалось времени и сил на саможаление, на воспоминания, на боль.

Лаборатория встретила её знакомым запахом – смесью сушёных трав, химикатов и пыли. Всё было на своих местах. Колбы, реторты, ступы с пестиками, полки, заставленные склянками с зельями и порошками. Это был её мир. Мир, который она понимала и которым могла управлять.

И первое, что ей предстояло сделать здесь, была не какая-нибудь изысканная микстура или яд. Нет. Ей нужно было приготовить зелье, которое она, быть может, надеялась никогда не использовать. Зелье для предотвращения беременности.

Мысль о том, что внутри неё может зародиться новая жизнь в результате той ужасной ночи, была невыносима. Она не могла себе этого позволить. Она бы не смогла. Не смогла бы полюбить этого ребёнка. Ребёнка, зачатого в насилии, в боли, в ненависти. Каждая клетка её существа восставала против этой возможности. Да и её тело, измученное и ослабленное, вряд ли вынесло бы беременность и роды. Это был бы смертный приговор.

Она подошла к полке и стала искать нужные ингредиенты с холодной, безжалостной эффективностью. Её движения были точными, выверенными. Руки не дрожали. Взгляд был сосредоточенным. Она не была сейчас жертвой. Она была учёным, решающим сложную, но понятную проблему.

«Пенника корневище... Листья дикой мяты... Порошок из раковин устриц...» – её разум, отточенный годами изучения фармакологии, работал как часы.

Она измельчала, смешивала, нагревала на маленькой спиртовой горелке. Пар поднимался над колбой, и его запах был резким, горьким. Как и её мысли.

«Я больше не буду слабой», – дала она себе обещание, глядя на булькающую жидкость. «Я не позволю себе сломаться. Я не позволю ему... или кому бы то ни было ещё... снова обидеть меня».

Это не было громким заявлением. Это было тихое, железное решение, принятое в глубине её души. Она не знала, что ждёт её в будущем. Не знала, как она будет жить под одной крышей с человеком, который так жестоко её осквернил. Не знала, сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя чистой.

Но она знала одно: она выживет. Она будет дышать, есть, работать. Она будет существовать. И, возможно, со временем, пустота внутри заполнится не болью, а чем-то другим. Чем-то своим. Чем-то, что принадлежит только ей.

Она процедила готовое зелье в маленькую тёмную склянку. Жидкость была мутной, с неприятным зеленоватым оттенком. Она не колебалась. Она поднесла склянку к губам и залпом выпила содержимое. На вкус оно было таким же горьким, как и её нынешняя жизнь. Но это была горечь выбора. Её выбора.

Она поставила пустую склянку на стол и, опершись руками о столешницу, закрыла глаза. Тело всё ещё болело. Душа всё ещё была покрыта шрамами. Но она стояла на ногах. И это был её первый, самый маленький и самый важный шаг вперёд. В неизвестность. В будущее, которое пугало её, но которое она больше не боялась встретить лёжа.

От автора:
Отличается от канона, возможно есть ошибки. Всем спасибо за прочтение. Буду ждать вашего мнения, насчет этой истории. Надеюсь вам понравится, всех люблю ❤️