глава 14. «Тихий крик»
Два дня протекли, слившись в один бесконечный, давящий марафон. Дни, наполненные едким запахом полыни и ментола в тесной, душной лаборатории, чередовались с изнуряющими тренировками в её импровизированном спортзале. Маомао не искала утешения. Она искала забвения в работе и боли в мышцах, чтобы заглушить ту боль, что разъедала её изнутри.
Лаборатория была её спасением. Здесь, среди пробирок, колб и трав, она чувствовала себя собой. Пальцы, всегда проворные и точные, смешивали ингредиенты, создавая лекарства для дворцовых нужд, снотворные зелья для тех, кто страдал бессонницей, и даже, порой, едва заметные яды – на всякий случай. Каждый кристалл, каждая капля, каждый порошок были под её контролем. В этом хаосе её собственной души, порядок и предсказуемость химии были единственной константой. Она двигалась механически, но её мысли, словно рой потревоженных пчёл, кружили вокруг одного и того же: той ночи, того унижения, того ужаса, который она пережила. И, конечно, вчерашнего срыва.
Её мини-спортзал – скромные покои, очищенные от всего лишнего – стал ареной её битвы с самой собой. Здесь, под тусклым светом масляной лампы, она отжималась до дрожи в руках, приседала до жжения в бёдрах, отрабатывала удары, которые когда-то преподал ей Кован. Каждый мах ногой, каждый удар кулаком был направлен не на невидимого врага, а на саму себя – на свою слабость, на свою уязвимость. Пот стекал по её лицу, смешиваясь со слезами, которые она позволяла себе лить только здесь, в темноте и одиночестве, где никто не увидит её сломленной.
Появлялись воспоминания, как раскалённые клейма
Лануа. Глаза, полные любопытства, погасшие в страхе. Образ Лануа, маленькой, любопытной девочки, всегда был с ней. Но теперь, после того, что произошло, он стал ещё более острым, ещё более болезненным. Маомао видела её ясные, наивные глаза, её тонкие пальчики. А затем – этот ужас. Этот крик, что так и не сорвался с губ, застряв в горле. Генерал Ганг. Его слова, выгравированные на её памяти, как раскалённым клеймом: "Слабость нужно искоренять." «Неужели Лануа была слабой?» – шептала Маомао, её голос был хриплым от напряжения. «Её любопытство было слабостью? Её невинность? Разве это не делает нас всех слабыми? Разве не каждый из нас несёт в себе частичку уязвимости, которую мир так стремится уничтожить?» Она вспоминала, как пыталась чтото сделать, но её маленькие ручки были бессильны против мощи власти. Ей не хватило силы. Не хватило смелости, или, быть может, отчаяния? Этот вопрос жег её. А теперь? Теперь она сама подняла руку. Она, Маомао, которая презирала насилие, причинила боль. «Разве это не доказывает, что я слаба? Что я не смогла найти другой выход? Что я поддалась инстинктам, как дикий зверь?» Горький ком подкатывал к горлу. Она чувствовала себя грязной, испачканной, опозоренной. И в то же время – странно опустошенной, словно совершила нечто необратимое.
Лоумынь. Молчание смерти, крик одиночества. Самая глубокая рана. Её папаша. Лоумынь. Мудрый, добрый, единственный, кто понимал её без слов. Его руки, что когда-то учили её распознавать травы, его голос, что рассказывал сказки, его смех, что наполнял их скромный дом теплом. Он умер. В одиночестве. Пока она, его дочь, была здесь, в золотой клетке, играя в дворцовые интриги, разгадывая загадки для… для принца. «Он умер один. Я была здесь. Здесь!» – эта мысль была кинжалом, вонзающимся ей в сердце. Она сжимала кулаки до побеления костяшек. «Я предала его. Я оставила его. Ради чего? Ради этой лживой роскоши? Ради этих фальшивых улыбок? Ради этого… парня, который оказался сыном императора, Кадзуйгэцу?» Образ Джинши, теперь Кадзуйгэцу, который раньше был источником её раздражения и невольного интереса, теперь вызывал лишь холод. Он, кто был так близок, кто, возможно, единственный, кто мог бы понять её горе, – теперь казался чужим, частью того дворцового мира, что забрал у неё всё. Ей не хотелось его видеть. Не хотелось, чтобы он видел её в таком состоянии. Сломанной, потерянной. Она должна была собрать себя по кусочкам. Должна была стать нерушимой.
Его смерть была последним гвоздём в гроб её прежней жизни, её прежней, немного наивной веры в справедливость. Мир стал серым, потерял краски. Она чувствовала, как внутри неё образуется ледяная пустота, поглощающая все остатки тепла. «Никого не осталось. Я одна. Совсем одна.» – эта мысль, такая обыденная, теперь звучала как приговор, как эхо, обречённо отзывающееся в бездонной пропасти её души.
Кован. Уроки силы, уроки выживания. И затем – Кован. Её учитель. Суровый, но справедливый. Он научил её держать меч, хотя она и не была воином. Научил её боевым искусствам, чтобы она могла защитить себя. Он был рядом, когда Лануа… когда Лануа не стало. Его поддержка, его молчаливое понимание. «Сила – в духе, Маомао, – его голос звучал в её голове. – Твоё тело – это инструмент. Но дух – это твой щит.» После того, что произошло со служанками, эти слова приобрели новый, более острый смысл. Физическая сила, которую она так усердно тренировала, теперь казалась не просто способом защиты, но способом проявления её внутренней ярости, её отчаяния. Она не хотела быть слабой. Не хотела, чтобы её сломали снова. Кован научил её бороться, и она будет бороться. Она подняла голову, её взгляд был прикован к собственному отражению в блестящей поверхности металла, служившего ей зеркалом. В её глазах не было ни слёз, ни страха. Была лишь холодная, почти ледяная решимость. Она провела ладонью по своим напряженным мышцам. «Я не буду больше жертвой, – прошептала она. – Никогда.»
Маомао, решила уйти вся во всякие дела. Она не хотела вспоминать о той ночи. Все же, ей нельзя было долго его избегать. Она же решила показать то, что она не слаба и не будет плакать. Слезы кончились, пора заканчивать это.
***
На третий день после инцидента Маомао покинула свои покои, чтобы спуститься в лазарет. Ей было необходимо пополнить запасы трав и проверить новые поступления. Воздух в коридорах был тяжёлым, на электризованным. Она ощущала на себе взгляды служанок, их быстрые шаги, их шепот, который мгновенно замолкал, как только она появлялась. Но Маомао игнорировала их. Её лицо было непроницаемым, её движения – чёткими и уверенными, словно у хищника, вышедшего на охоту.
Она направилась в кладовую лазарета, чтобы найти редкую настойку, которая, по её мнению, могла помочь одной из фрейлин, страдающей от хронических головных болей. Дверь кладовой была приоткрыта. Изнутри доносились голоса. Женские голоса. Смех. И знакомые интонации.
Служанки.
Маомао остановилась. Её сердце сжалось. Она не хотела слушать, но ноги словно приросли к полу. Голоса становились всё громче, всё отчётливее.
— ...Ты слышала? Сяофень до сих пор ходит с синяком! – это был голос служанки, той, что вчера убежала. В её голосе звучали смех и явное ехидство.
— Ха-ха-ха! Поделом ей! Нечего было лезть к ней с разговорами! – отозвалась другая служанка, которую Маомао знала как Юи. – Но ты видела её лицо? Она словно одержимая была! Глаза горели, как у демона!
- да, да! Я точно видела, она так смотрела, что мне страшно стала. Ведьма! - он немного останавливалась, говоря, почти без перерыва. - Как ее вообще полюбил император? Она ж не взрачная, ни лица, ни тела! - она расхохотался, девушка, что была рядом с ней подхватила этот смех. Будто зараза..
— Я же говорила, что она странная, – добавила третья, Каори, её голос был полон отвращения. – Все эти её травы, эти яды! Наверняка она что-то себе подмешивает!
Маомао почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ненависть. Холодная, жгучая ненависть. Она сжала кулаки. Они говорили об этом. О том, как она сорвалась. О её боли. И теперь, они не просто обсуждали. Они смеялись. Смеялись над её агонией, над её позором.
— А я слышала, что она и так не совсем в себе, – снова заговорила Сяофень, её голос понизился до шепота, полного смакования. – Помнишь ту ночь? Когда её нашли?
Момент. Застывший, леденящий момент. Эти слова. "Ту ночь". "Когда её нашли".
Это был удар под дых. Все её тщательно возведенные стены рухнули. Все её тренировки, вся её решимость – всё пошло прахом. Перед её глазами вспыхнула картина: темнота, боль, мерзость, его руки на себе, его рычание… и чувство абсолютной беспомощности, когда она думала, что это конец. Она чувствовала, как её тело обмякает, но в тот же миг, словно электрический разряд, её пронзила ярость. Не просто гнев, а первобытная, животная ярость.
Это было слишком. Слишком много.
Её боль – это её боль. Её позор – это её позор. Но говорить об этом так, смаковать каждую деталь её унижения, смеяться над этим? Это было невыносимо.
Она сделала шаг вперёд. Дверь кладовой с громким стуком распахнулась, ударившись о стену.
Три головы резко повернулись в её сторону. Смех замер. Лица служанок – Сяофень, Юи, Каори – мгновенно исказились: от беззаботного веселья до шока, а затем до испуга. Их глаза расширились, рты приоткрылись, словно они увидели призрака.
Маомао стояла на пороге, её тело напряглось, как натянутая струна. Волосы слегка растрепались от быстрого шага, но это не смягчало её облик. Глаза, обычно прищуренные в задумчивости, теперь горели неистовым, почти безумным огнём. Они были сухими, но отражали всю глубину её боли и ненависти. Нижняя губа дрожала, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. Её скулы напряглись, а пальцы, казалось, готовы были впиться в плоть.
— Вы… – Голос Маомао был низким, хриплым, едва слышным шёпотом, но таким пронзительным, что он словно пронзил каждую клеточку их тел. – Вы… что вы говорите?
Сяофень, та, что начала разговор о "той ночи", побледнела. Она отступила назад, её глаза бегали, ища пути к отступлению.
— Госпожа маомао! Я… я ничего… мы просто… – её голос задрожал, она запнулась.
— Что ничего?! – Маомао сделала ещё один шаг, и ещё один. Её движения были резкими, механическими, словно она была марионеткой, которую тянет невидимая нить гнева. – Что просто?! Вы смеётесь?! Интересно узнать.. Над чем вы смеётесь? - ее голос был тверд и решителен. В глазах была ненависть и раздражительность.
Слова застряли у неё в горле. Она не могла произнести их вслух. Это было слишком унизительно. Слишком больно. Но её глаза говорили всё. Они кричали о том ужасе, который она пережила, о той ночи, которая оставила на ней неизгладимый шрам.
— Мы… мы не хотели! – пролепетала Юи, её лицо было белее мела. Она прижала руки к груди, пытаясь защититься. – Мы не знали…
— Не знали?! – Маомао остановилась прямо перед Сяофень. Её лицо было так близко, что Сяофень могла видеть каждую жилку, пульсирующую на шее фармацевта. Запах трав и пота был резким, но страх был ещё сильнее. – Не знали?! Вы смеялись! Я слышала ваш смех! Ваш мерзкий, отвратительный смех!
Мэй попыталась отступить ещё дальше, но её спина уперлась в полку. Она была загнана в угол.
— Госпожа маомао пожалуйста… – начала она.
Но Маомао её не слушала. Все её воспоминания, вся её боль, вся её ярость слились в один чудовищный ком. Лануа, Лоумынь, Кован, та ночь, унижение, смех этих служанок – всё это взорвалось внутри неё.
Её рука взметнулась.
Хлоп!
Резкий, оглушительный звук разнесся по маленькой кладовой. Пощёчина пришлась Сяофень прямо по щеке. Её голова резко откинулась в сторону, на мгновение она потеряла равновесие. На её лице медленно, но верно проступал алый отпечаток пальцев Маомао. Глаза девушки наполнились слезами, но не от боли, а от абсолютного шока и непонимания.
Маомао не остановилась. Её рука, дрожащая от напряжения, но ведомая неумолимой силой, снова взметнулась. Она повернулась к Юи, которая пыталась спрятаться за Каори.
— Ты! – Голос Маомао снова был хриплым. – Ты смеялась над своей госпожой! Над моей слабостью!
Хлоп!
Вторая пощёчина. Юи охнула, закрыла лицо руками и сползла по стене, её тонкие плечи тряслись от рыданий. На её лице тоже расцветал красный след.
Теперь взгляд Маомао остановился на Каори, которая стояла неподвижно, её глаза были широко раскрыты от ужаса, она была парализована страхом.
— А ты! Ты думала, что я подмешиваю себе яды?! Что я сошла с ума?! – Словно отголосок её собственных сомнений, её собственного страха сойти с ума, эти слова больно ударили. – Вы все одинаковые! Все! Вы видите только то, что хотите видеть! Вы судите, не зная правды!
Голос Маомао сорвался на крик. В её глазах, полных невыносимой боли, отражалось безумие. Она не контролировала себя. Ярость, отчаяние, горе – всё это выплеснулось наружу.
Её рука замахнулась в третий раз.
Хлоп!
Каори не успела даже вскрикнуть. Пощёчина была такой силы, что она отлетела в сторону, ударившись плечом о стену. Она рухнула на пол, прикрывая лицо руками, её тело сотрясалось от беззвучных рыданий.
Маомао стояла посреди кладовой, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, как у загнанного зверя. Руки дрожали, кончики пальцев пульсировали от жжения. Она смотрела на трёх служанок, которые корчились на полу, их рыдания наполняли маленькое помещение. Они были такими же напуганными, как Лануа в тот день. Такими же беззащитными. И она, Маомао, стала той, кто причинил им боль.
Медленно, очень медленно, ярость начала отступать, оставляя после себя жуткую пустоту. И стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд.
*«Что я наделала?»* – эта мысль, холодная и ясная, пронзила её сознание. Она посмотрела на свои руки. Они, всегда такие умелые и точные, способные исцелять, смешивать яды с филигранной точностью, только что причинили боль. Не только служанкам – но и ей самой.
Она ощущала тошноту, отвращение к себе, к этой первобытной, необузданной силе, что вырвалась наружу. Это было не в её характере. Она всегда презирала насилие, считала его уделом слабых, тех, кто неспособен использовать разум. И вот она, Маомао, сама поддалась ему.
Внутри, казалось, плакала каждая клеточка её тела. Это был не просто слёзный поток, это был исток глубочайшей, почти физической боли. Она чувствовала себя опустошенной, полностью выгоревшей, словно её душа, подобно листу бумаги, сгорела дотла.
Служанки, продолжая рыдать, медленно поднялись. Их взгляды были полны ужаса и обиды. Они не стали ничего говорить. Просто повернулись и, хромая, быстро покинули кладовую, их быстрые шаги удалялись по коридору, оставляя после себя лишь давящую тишину.
Маомао осталась одна. Покосившаяся дверь, которую она толкнула, чтобы ворваться, медленно закрылась со скрипом, словно старая рана, которая никак не хочет затягиваться.
Тишина. Оглушительная, давящая тишина. Она была настолько плотной, что, казалось, давила на барабанные перепонки, на каждый нерв в её теле. Комната, только что сотрясаемая её криками и ударами, теперь казалась ещё более пустой и холодной. Маомао стояла посреди неё, тяжело дыша, её грудь вздымалась, как у загнанного зверя, только что пережившего смертельную схватку. Она прикоснулась к своей собственной щеке, ощущая жжение, которого не было, но которое, казалось, пронзало её изнутри.
Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Обняла колени, прижалась к ним лицом. Она больше не плакала. Слёз не осталось. Была лишь всепоглощающая боль. Боль от утрат, боль от унижения, боль от собственного поступка. Она чувствовала себя сломанной. Наконец-то сломанной. Тот страх, что она не выдержит, сбылся. Она потеряла контроль. Она стала тем, кого презирала.
Кладовая. Запах пыли, полыни и свежего, обжигающего стыда. Маомао сидела на холодом полу, прислонившись спиной к полке с сушёными травами, чьи ароматы обычно успокаивали её, но сейчас казались едкими, разъедающими. Её грудь всё ещё тяжело вздымалась, хотя ярость уже отступила, оставив после себя лишь жуткую, ноющую пустоту. Руки, которые недавно бездумно хлестали по чужим щекам, теперь сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до белых полумесяцев на коже. Она чувствовала нестерпимый жар на кончиках пальцев, словно чужие слёзы, которых она не видела, но ощущала, прожигали её насквозь.
Образы служанок – Сяофень, Юи, Каори – их искажённые от шока, а затем от боли лица, их беззвучные рыдания, их страх – вспыхивали перед её внутренним взором, как раскалённые клейма. Она видела их глаза, в которых отражался тот же ужас, который она сама так хорошо знала. Ужас перед необъяснимой, внезапной жестокостью. Она, Маомао, которая презирала подобные методы, которая всегда считала силу разума выше грубой силы, опустилась до этого. Она стала тем, кого презирала.
Не так.. – прошептала она, и её голос был настолько хриплым, что она едва узнала его. Слова, сказанные Каори о её безумии, вдруг обрели зловещую правду. Она чувствовала, как рассудок, тонкая нить, на которой держалась её хрупкая стабильность, растянулся до предела, готовый порваться в любой момент. Боль от потери отца, боль от трагедии Лануа, боль от собственного унижения – всё это слилось в одну отвратительную субстанцию, отравившую её душу.
Медленно, с трудом, она поднялась. Тело казалось чужим, тяжёлым, каждый мускул ныл, словно она пережила изнурительную тренировку. Или скорее, смертельную схватку. Она оглядела кладовую – разбросанные травы, опрокинутая склянка с чем-то маслянистым. Хаос, который был отражением хаоса в её душе. Она должна была это исправить. Должна была навести порядок. Сначала здесь, потом, возможно, внутри себя.
Её ноги сами понесли её в лабораторию. Это было её убежище, её храм, её тюрьма. Место, где она могла быть собой, или, по крайней мере, той версией себя, которая ещё не полностью сломалась. Запах трав, масел, спиртов – знакомый, утешающий. Она начала механически наводить порядок, расставлять пробирки, перебирать сушёные корни. Каждый жест был точным, отработанным до автоматизма, но мозг продолжал лихорадочно работать, перемалывая события последних дней.
Ярость… отчаяние… – мысли кружились, как листья в вихре. – Мне нужна цель. Что-то, что выжжет это из меня. Что-то, что позволит мне контролировать себя, вместо того чтобы… ломаться.
Её взгляд упал на старый деревянный манекен в углу, который она иногда использовала для проверки ударов или для отработки рефлексов. Несколько лет назад, когда Кован учил её основам самообороны, он говорил, что дисциплина – это ключ к контролю над телом и духом. Тогда это казалось просто интересным занятием. Теперь это было необходимостью. Острой, насущной потребностью.
Она провела в лаборатории около часа. Часа, который показался вечностью и в то же время пролетел незаметно. В конце концов, она приняла решение. Тяжёлое, но необходимое. Она должна была найти способ.
- Позовите Гаошуня-сама, – её голос прозвучал тихо, но твёрдо, когда она обратилась к одной из молодых служанок, которая по счастливой случайности проходила мимо. Её глаза избегали прямого контакта, но её тон не допускал возражений. Девушка, побледнев, тут же удалилась.
Маомао чувствовала, как её сердце бьётся тяжело, отдаваясь глухими ударами в висках. Зачем Гаошунь? Почему не Джинши? Ответ был прост, как высушенная трава: Гаошунь был надёжен, как скала, беспристрастен, как закон, и, главное, он не задавал лишних вопросов. Он был человеком действия, а не эмоций. А эмоции сейчас были самым страшным врагом Маомао. Джинши… его имя теперь вызывало странное смешение чувств: отголоски прежнего раздражения, уязвлённой гордости, и что-то похожее на холодный, колючий страх быть снова раненой. Нет, только не он. Не сейчас.
Шаги Гаошуня были мягкими, почти бесшумными, но Маомао, словно затравленный зверь, уловила их ещё до того, как он появился в дверях лаборатории. Она выпрямилась, придав своему лицу максимально невозмутимое выражение.
Гаошунь вошёл, его высокий, внушительный силуэт заполнил дверной проём. Его всегда аккуратно причёсанные волосы, безупречная форма, спокойное, сосредоточенное выражение лица – всё в нём излучало стабильность. Но даже в его обычно непроницаемых глазах Маомао уловила едва заметное изменение, тень беспокойства. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом – не осуждающим, но проницательным. Он, вероятно, уже слышал слухи. Или видел состояние служанок. Или, что вероятнее всего, узнал от Кадзуйгэцу.
Госпожа маомао – его голос был низким и ровным, без единой нотки укора, но в его интонации чувствовалось что-то тяжёлое, будто он несёт на себе бремя её боли. – Вы звали меня. Как вы себя чувствуете?
Маомао почувствовала укол. Укол чего-то вроде стыда, но быстро заглушила его. Она не могла позволить себе слабость. Не перед ним. Не перед кем-либо.
- Всё в норме, господин Гаошунь – её голос был плоским, лишённым всяких эмоций, словно она читала ответ по бумаге. Она посмотрела ему прямо в глаза, стараясь выглядеть абсолютно спокойной. – Я хотела обсудить с вами кое-что.
Гаошунь кивнул, его взгляд не отрывался от её лица, словно он пытался прочитать между строк. Его обычно невозмутимое выражение лица было чуть более напряженным, чем обычно. Он словно видел невидимые трещины в её броне.
- Я слушаю вас, – ответил он, сложив руки за спиной.
Маомао сделала глубокий вдох. Воздух казался слишком тяжёлым, слишком разреженным. Сказать это вслух было сложнее, чем она думала. Это было почти признанием её потери контроля, её внутренней борьбы.
- Я… хотела бы узнать, возможно ли мне организовать тренировку на мечах? – она произнесла слова чётко, но внутренне почувствовала, как её щёки слегка порозовели от смущения. Это было так… нетипично для неё. Она, фармацевт, просящая о мечах. Это звучало почти абсурдно.
Гаошунь моргнул. Это был едва заметный жест, но для Маомао, которая тщательно изучала людей, он был как вспышка молнии. Удивление. Настоящее, неподдельное удивление.
Тренировка на мечах? – переспросил он, и в его голосе проскользнула интонация, которая говорила: - Вы уверены, что слышу вас правильно?
Да, – твёрдо подтвердила Маомао, сжимая кулаки. – «Мне нужна… дисциплина. И возможность выплеснуть… накопленную энергию. -
Она старалась избегать слов "гнев", "ярость", "боль". Вместо этого она использовала обезличенные "энергия", "дисциплина". Ложь. Чистая, прозрачная ложь. Но ей нужно было оправдание. Ей нужно было что-то физическое, что могло бы заглушить внутренний крик. Что-то, что требовало бы полной сосредоточенности, полного контроля над телом, чтобы исключить любое отклонение от цели.
Гаошунь на мгновение задумался. Его взгляд стал далёким, словно он прокручивал в голове все возможные сценарии и последствия. Маомао наблюдала за ним, затаив дыхание, её надежда, хрупкая, как стекло, висела на волоске. Она видела, как его брови слегка сошлись на переносице, как он едва заметно сжал губы.
Он думает о рисках, – мелькнула мысль в голове Маомао. – О том, что служанка, которая только что… нанесла побои, теперь просит меч. Это выглядит как безумие. Как опасный прецедент.
Её сердце сжалось. Она понимала, что её просьба была из ряда вон выходящей. Но она отчаянно нуждалась в этом. Это было не просто желание. Это была почти животная потребность. Потребность в боли, которая была бы контролируемой, осмысленной, а не хаотичной и разрушительной. Потребность в ощущении силы, которая не была бы направлена против невинных.
Наконец, Гаошунь медленно выдохнул. Его глаза снова остановились на Маомао, и в них не было ни осуждения, ни насмешки, лишь глубокая, почти отеческая забота, скрытая под маской профессиональной невозмутимости. Он, кажется, понимал больше, чем она говорила.
Тренировки на мечах – это не просто физические упражнения, госпожа маомао – начал он, его голос был мягким, но твёрдым. – это военное дело. Обучение обращению с оружием для гражданских лиц, тем более для тех, кто служит во внутреннем дворце, требует особого разрешения. И такого разрешения, как правило, даёт только Император.
Слова Гаошуня обрушились на Маомао, словно лавина. Император.
Её взгляд метнулся в сторону, к окну, за которым виднелись высокие стены дворца. Вся её хрупкая надежда рухнула. Император. Это означало, что решение будет принимать не просто Гаошунь, а высшая власть. Это означало, что её просьба будет проходить через бесчисленные бюрократические барьеры, а возможно, и через уши Кадзуйгэцу.
Внутри Маомао что-то оборвалось. Разочарование было настолько острым, что ей физически стало больно. Она почувствовала, как горячая волна поднимается по её груди, но она стиснула зубы, не позволяя ни единой эмоции отразиться на лице. В этот момент она была похожа на хрупкий, но обветренный камень.
Император, значит, – горькая мысль пронеслась в её голове. – Это значит, что всё будет зависеть от Кадзуйгэцу. От Джинши. От того, как он представит это своему отцу. Или, что вероятнее всего, он сам будет решать.
Раньше, он был для неё загадкой, источником раздражения, но теперь… теперь он был воплощением той золотой клетки, что удерживала её, тех стен, что не давали ей свободы. Его власть была неоспорима. И он был сыном человека, который приказывал, который решал судьбы. Человеком, который, хоть и косвенно, но имел отношение к её текущему положению.
Она вспомнила все его визиты, его странные просьбы, его настойчивость. Он всегда проникал в её личное пространство, нарушал её покой. А теперь, даже в этой её отчаянной попытке найти хоть какую-то опору, он снова вставал на её пути. Он был частью этой системы, частью этого мира, который так легко разрушил её прежнюю жизнь.
Он увидит мою слабость, – с ужасом подумала Маомао. – Он увидит, что я сломлена. Что я отчаянно нуждаюсь в чём-то, чтобы не сойти с ума. И он… он использует это.
Она уже предвидела его снисходительный взгляд, его хитрую ухмылку, его скрытые мотивы. Он всегда что-то от неё хотел. И эта просьба о тренировке, для него, будет просто ещё одним рычагом давления, ещё одной ниточкой, за которую он сможет её дёргать.
Эта мысль была настолько отвратительна, что Маомао ощутила тошноту. Она хотела просто исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой. Она хотела уединения, а не его внимания. Ей нужен был не его "подарок", а возможность. Возможность самой найти путь.
Её взгляд, который секунду назад был полон решимости, потух. Плечи едва заметно опустились. Вся её поза выдавала глубокое разочарование, хотя она старалась этого не показывать.
- понимаю, – прошептала она, и это слово было словно вырвано из её души. Оно несло в себе тяжесть усталости, безысходности и глубокого, всепоглощающего отчаяния. – Тогда… придётся ждать.
Гаошунь, обладавший феноменальной наблюдательностью, уловил каждое едва заметное изменение в её позе, в её голосе. Он видел, как её взгляд угас, как ушла та тонкая, почти незримая нить надежды, что горела в её глазах. Он знал, что она разочарована. И, вероятно, понимал причину её разочарования – не просто задержку, а необходимость взаимодействия с Кадзуйгэцу..
Я передам вашу просьбу, госпожа маомао – тихо сказал он, и в его голосе, обычно таком ровном, теперь проскользнула нотка сочувствия, столь редкая для этого человека. Он не стал давить, не стал задавать лишних вопросов. Он просто смотрел на неё, словно пытаясь понять ту бурю, что бушевала внутри этой хрупкой девушки. – Приложу все усилия, чтобы решение было принято как можно скорее.
Маомао лишь кивнула, не поднимая глаз. Она чувствовала, как внутри неё снова поднимается волна горечи. Это не было его виной. Гаошунь просто выполнял свои обязанности. Он был верным слугой. Но этот ответ, этот неизбежный путь через Императора, был для неё ещё одним напоминанием о её бессилии, о её зависимости.
Я загнана в угол, – подумала она, и эта мысль была холодной, как лезвие. – Как животное, которое отчаянно ищет выход, но все пути перекрыты.
Её желание бороться, её потребность в контроле, теперь казались отдалёнными, несбыточными мечтами. Она чувствовала себя марионеткой, чьи нити дёргают невидимые руки. Даже её собственная боль, её собственная ярость – всё это теперь было лишь частью этой сложной, запутанной игры власти, в которой она была всего лишь пешкой.
Она представила себе, как Кадзуйгэцу будет читать её запрос. Его брови изогнутся в лёгком удивлении, а затем в хитрой усмешке. Он, возможно, придёт к ней сам, чтобы "обсудить" эту просьбу, чтобы в очередной раз попытаться понять её, проникнуть в её мир, который она так тщательно оберегала. И ей придётся ему отвечать. Придётся играть по его правилам. Придётся показывать ему ту часть себя, которую она хотела спрятать ото всех.
Боль. Тупая, ноющая боль наполнила её грудь. Это была не физическая боль, а боль души. Боль от того, что даже её самое сокровенное, её отчаянная попытка найти спасение, теперь будет выставлена на всеобщее обозрение, будет проанализирована и, возможно, использована.
Спасибо. – произнесла Маомао, её голос был едва слышен. Она сжала руки ещё сильнее, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. Она чувствовала себя так, словно только что прошла через очередное испытание, и снова потерпела поражение. Но в то же время, в глубине её души, под слоем боли и разочарования, зародилось крошечное, но упрямое зёрнышко новой решимости. Она будет ждать. И она будет бороться. Даже если ей придётся пройти через Кадзуйгэцу, через Императора, через весь этот мир. Она не сломается. Она выживет. И она найдёт способ обрести контроль.
Гаошунь, задержавшись ещё на мгновение, как будто хотел сказать что-то ещё, но, видимо, решил, что слова сейчас будут излишни. Он лишь слегка склонил голову и, так же бесшумно, как и появился, покинул лабораторию, оставив Маомао в тишине, наполненной ароматами трав и эхом её собственного, глубокого отчаяния.
Маомао осталась одна. Она подошла к столу, взяла склянку с горькой настойкой валерианы. Запах был резким, земляным. Она откупорила её, сделала большой глоток. Горечь разлилась по горлу, обжигая, но в то же время принося странное, почти наркотическое облегчение. Она закрыла глаза. Перед её внутренним взором мелькали образы: Лануа, Лоумынь, Кован, служанки, Кадзуйгэцу, и теперь – этот меч, который она так хотела держать, но который был недосягаем.
Этот день, начавшийся с яростного выплеска эмоций, заканчивался лишь глубокой, затаённой печалью и ожиданием. Ожиданием того, что принесёт следующий рассвет. Ожиданием решения Императора. Ожиданием встречи с тем, кто держал в своих руках нити её судьбы. И в этом ожидании была боль, но и новая, холодная, железная воля. Воля к выживанию. Воля к контролю. Воля к тому, чтобы никогда больше не быть сломленной.
Чтож, как же отреагировал на этот запрос Кадзуйгэцу?
**
- ваше величество, у меня к вам дело - говорил Гаошунь обращаясь к своему господину. Он говорил твердо и чётко. Как всегда он был собран, не было какой либо растерянности. Он говорил по делу и по факту. - насчет госпожи маомао. - как только он это сказал, глаза Кадзуйгэцу загорелись. Он давно ее не видел, хоть и хотел. После того, что он сделал, ему лучше было не появляться, чтобы не стало хуже.
- говори, с ней что-то не так? - он смотрел в глаза своего слуги, он искал надежду.. Он надеялся на то, что она в порядке, что она пришла в себя. Понимая, что именно он сделал ей больно, ему становилось все хуже и больнее..
Выглядит она уже лучше, ходит говорит. Все же осадок того состояния остался. - сказал Гаошунь. - она попросила об одной услуге. - глаза Кадзуйгэцу загорелись, он должен исполнить эту просьбу. Хотя бы попытаться добиться ее прощения, хоть и понимая, что он его не заслуживает..
Тем временем, в покоях императора, обстановка была иной. Роскошь, покой, лёгкий аромат благовоний. Джинши, или Кадзуйгэцу, как его теперь должны были называть, сидел за низким столиком, просматривая какие-то документы. Его обычно идеальное выражение лица, казалось, было слегка омрачено, хоть и едва заметно.
Джинши нахмурился, его чуткий слух уловил фальшь в тоне верного слуги.
В порядке? Ты уверен? – его голос стал более резким. – Я видел служанок, которых несла медсестра. Что там произошло, Гаошунь? И не пытайся скрыть.
Гаошунь вздохнул, его плечи едва заметно опустились. Он знал, что от Джинши ничего не скроешь.
Я могу подтвердить, что госпожа Маомао была… крайне расстроена, Господин, – он осторожно подбирал слова. – Служанки, к сожалению, были неосторожны в своих словах. Они… упомянули некие прошлые события, которые вызвали у госпожи Маомао сильную эмоциональную реакцию.
Джинши стиснул кулаки под столом. Он не был глупым. Он прекрасно понимал, о каких "прошлых событиях" идёт речь. Та ночь, о которой ходили слухи, но которую Маомао тщательно скрывала. Он всегда чувствовал, что за её отстранённостью, за её неприязнью к нему, скрывается глубокая, невыносимая боль. И теперь эта боль вырвалась наружу, да ещё и так… разрушительно.
И она… нанесла им побои? – Голос Джинши был низким, почти угрожающим, но не в адрес Гаошуня. В нём была скорее боль, чем гнев.
Гаошунь медленно кивнул, избегая взгляда своего господина.
Да, Господин. К счастью, без серьёзных травм, но… это было довольно серьёзно. Она, кажется, потеряла контроль над собой.
Джинши закрыл глаза.
Она сильна духом, Господин, но слишком хрупка внутри. Берегите её.. - Он не смог. Он, Кадзуйгэцу который должен был её защищать, позволил ей сломаться. Он, кто видел её боль, но не смог добраться до неё.
Он открыл глаза. В них горел огонь – огонь решимости и глубокой, почти болезненной тревоги.
- И что же она хотела от тебя? – спросил он, меняя тему, но его голос всё ещё был напряжённым.
Гаошунь, почувствовав изменение в настроении императора, ответил:
Госпожа попросила организовать ей тренировки на мечах. Для… дисциплины и выплеска энергии, как она выразилась.
Джинши застыл. Тренировки на мечах? Маомао? Сейчас это было в ее характере, но все же. Его сердце сжалось от боли. Она, фармацевт, которая всегда предпочитала травы и яды грубой силе, теперь искала сталь. Это был крик о помощи, замаскированный под требование.
Она хочет сражаться. Но с кем? С миром? Или с собой? – подумал Кадзуйгэцу, и эта мысль пронзила его. Он понимал, что её просьба была не прихотью, а жизненной необходимостью, способом найти опору, когда всё остальное рухнуло. Способом заглушить внутреннюю боль внешней.
- И ты ей отказал? – его голос стал почти обжигающим.
Я объяснил ей, что это требует разрешения Императора, вашего – Гаошунь сохранял спокойствие, но его внутренняя напряжённость была очевидна. – Я сказал, что передам вашу… её просьбу вам..
Кадзуйгэцу отмахнулся.
Не Императору, – его взгляд стал целенаправленным, хищным. – мне..
- хорошо, можно провести. Как она и сама помнит, если она хочет провести учебный бой, то это будет только со мной. - он стал серьёзнее. Он хотел с ней сблизиться, понять ее. Добиться ее прощения, постараться..
- будет сделано, ваше величество. - Гаошунь сказал. Поклонившись, он направился вновь в изумрудный зал.
**
Как только пришел Гаошунь, его сразу отвели в комнату для переговоров. Там же она и была, девушка, сидела и смотрела на гаошуня. Четко, не отводя взгляд, он стал жёстче, сильнее.
- госпожа маомао, ваше величество передал то, что он согласен на вашу просьбу, но - сказал Гаошунь. Но в его голосе была странная интонация. Особенно это «но», очень насторожило девушку. - он сказал то, что согласен организовать вам бой, только с ним, и не с кем более. - его интонация изменилась. Лицо поменялось, но все также сохраняя спокойствие.
Маомао, в принципе предполагала такой исход событий, но все же надеялась на лучшее. Ей хотелось верить, но жизнь, жестокая штука, не всегда получается то, что ты хочешь..
- хорошо, я согласна. - ответила девушка. Ее голос был ровным, чётким, без лишних слов. Она понимала то, что это неизбежно. Их встреча, так и так должна состояться. Она его наложница, и обязана разделить с ним ложе, хочет она это или нет. Тот случай лишь доказал это, а также, она лишь сделала это момент худшим, из всех вариантов, что могли быть. Она отмахнула эту мысль, дабы больше себя не расстраивать.
Гаошунь, как только это услышал, поклонился и направился к выходу. Позже он пришел к императору и передал ее слова, он же нормальный отреагировал, сказал то, что сообщит когда и где.
Этот день завершился для маомао не с облегчением, а лишь началом нового этапа в ее борьбе.
Кадзуйгэцу же много думал насчет этого.
Мечь. Пусть это будет меч, маомао. Если тебе это поможет, я дам его тебе. Но ты должна знать, что настоящий бой будет не с врагом, а с собой. И я буду рядом, даже если ты будешь меня ненавидеть...
Он не мог оставить ее одну, это лишь может добить ее, но и присутствие его, тоже может сломать ее. Он был близок уже к этому, если не сломал. Сделав ей больно, заставив чувствовать себя униженной, использованной, что после выкинули на помойку. Он и не ждал от нее благодарности, кроме того, что ты будешь в порядке.
От автора:
Прошу прощения за такую маленькую главу, у меня очень мало сейчас времени. Учеба + тренировки, стараюсь делать, но пока не очень получается. Плюс вчера перестал работать Wattpad и я не могла написать. Также отличается от канона, прошу прощения за ошибки. Надеюсь вам понравилось, всех люблю ❤️. Чем больше актива, тем чаще выходят главы!