глава 15. «Осколки достоинства»
Вечер опустился на резиденцию подобно тяжелому, но беззвучному пологу. День, и вправду, прошел «вполне обычно» — это словосочетание стало для Маомао мантрой, щитом, за который она цеплялась, чтобы не сойти с ума. Обычно — значит, не было криков. Обычно — значит, он не появлялся на ее горизонте. Обычно — значит, она могла дышать, не ощущая каждый вдох как предательство собственного тела. Но эта «обычность» была обманчивой, хрупкой, как тончайший фарфор, поставленный на край стола. И вот, вечером, Гаошунь вручил ей тот самый невидимый молот, что угрожал разбить ее хрупкий покой.
Информация была простой, почти будничной, переданной без эмоций, как отчет о поставках провизии. «Господин Кадзуйгэцу разрешил вам проводить тренировку. Но только с ним. Завтра. В обед». Слова, произнесенные тихим, почти безжизненным голосом слуги, отозвались в ней грохотом обвала.
Первой реакцией была вспышка радости. Острая, жгучая, почти детская. Тренировка! Меч! Движение, сила, контроль — все то, что составляло суть ее прежней жизни, жизни до него. Эта радость была настолько яркой, что на мгновение ослепила ее, заставив забыть о всей тяжести, давящей на плечи. Уголки ее губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Сердце учащенно забилось в груди, как птица, увидевшая открытую дверцу клетки.
Но эйфория длилась ровно до тех пор, пока ее взгляд не упал на ее собственные руки. На запястья. И тогда радость сгорела дотла, как бумажный фонарь, поднесенный к огню, оставив после себя лишь горстку пепла и едкий дым страха.
Тренировка? С ним? — пронеслось в голове, и мысль эта была подобна лезвию. Ее тело… Оно больше не принадлежало ей. Оно стало картой, испещренной чужими отметинами, хроникой одного вечера, который растянулся в бесконечность. Как она возьмет в руки меч? Как будет двигаться? Эти запястья, которые он сжимал с такой силой, что кости, казалось, скрипели от напряжения… Они до сих пор горели тупой, ноющей болью. Постоянный, фоновый шум страдания, к которому она уже почти привыкла, но который никогда не стихал полностью.
Она поблагодарила Гаошунь кивком, голос застрял у нее в горле комом. Слуга удалился, оставив ее наедине с этой новостью и с ее телом — ее главным врагом и тюрьмой.
Теперь, спустя несколько часов, она стояла в своей комнате после вечерней ванны. Воздух был влажным и парким, пах травами, которые она добавила в воду — ромашкой и лавандой, в тщетной надежде, что их успокаивающий аромат сможет проникнуть сквозь кожу и унять боль внутри. На ней был простой хлопковый халат, мягкий, но сейчас он казался ей грубым, каждое прикосновение ткани к коже было напоминанием.
Она медленно, будто совершая какой-то священный, но мучительный ритуал, подошла к большому зеркалу в резной деревянной раме. Зеркало было ее исповедником и палачом. Каждый вечер она подходила к нему, чтобы оценить ущерб. Как лекарь, оценивающий ход болезни. Только болезнь эта была не физической, а душевной, и ее симптомы были выведены на ее теле яркими, безобразными буквами.
Маомао глубоко вздохнула и распахнула халат.
И снова, как и каждый предыдущий вечер, ее охватил приступ острого, физического отвращения. Не к себе, нет. Она, как медик, понимала природу синяков, ссадин, гематом. Она знала, что это просто кровь, скопившаяся под кожей. Но отвращение было к тому, что они значили. К насилию, которое они олицетворяли. К памяти, вписанной в ее плоть.
Ее взгляд скользнул вниз, к запястьям.
«Вот они, — прошептала она мысленно, ее губы беззвучно повторили слова. — Главные свидетельства».
Синяки на запястьях были самыми страшными. Они были не просто фиолетовыми или синими. Они были цветом гниющей сливы, с вкраплениями желтого и зеленого по краям. По форме они точно повторяли очертания его пальцев — четыре четких, темных отпечатка с одной стороны и один, большой палец, с другой. Это были не просто пятна. Это были слепки его хватки, его силы, его полного контроля. Она прикоснулась пальцами к одному из запястий. Кожа под пальцами была горячей, воспаленной. Легкое давление отозвалось резкой, пронзительной болью, заставившей ее вздрогнуть.
Пять дней, — подумала она, глядя на эти отметины. Пять дней, а они все еще здесь. Все еще яркие. Все еще болят. Как будто время застряло. Как будто эти пять дней — одна сплошная, нескончаемая ночь.
Она мысленно вернулась к тому моменту. Не хотела, но память была предателем, она вламывалась без спроса.
Его руки. Холодные, несмотря на жару в комнате. Железные тиски. Она пыталась вырваться, инстинктивно, как любое живое существо, попавшее в капкан. Но чем сильнее она дергалась, тем туже он сжимал хватку. Боль была ослепляющей. Она кричала, но звук застревал в горле, перекрываемое паникой. Он что-то говорил ей, его голос был низким, спокойным, и от этого еще более ужасающим. Она не разбирала слов. Она видела только его глаза — пустые, бездонные, в них не было ни гнева, ни страсти, лишь холодное, безразличное любопытство, будто он проводил эксперимент над живым существом. А она и была для него живым существом — подопытной мышкой, чью боль он наблюдал, фиксируя результаты.
«Нет!» — вслух вырвалось у нее, и звук собственного голоса, резкий и испуганный, вернул ее в реальность. Она снова была перед зеркалом. Дрожащая. Одинокая.
Слезы подступили к глазам, горячие и едкие. Она сжала кулаки, и новая волна боли в запястьях заставила ее разжать пальцы.
*Завтра. Тренировка. Он будет рядом. Он будет смотреть на эти руки. На эти синяки. Он увидит их. Он знает, что они там есть. Он их создал. Это его работа. Его клеймо.*
Она представила, как передает ему меч. Как ее пальцы, украшенные его фиолетовыми браслетами, смыкаются на рукояти. Сможет ли она удержать его? Или меч выпадет из ее ослабленных, предательских рук, и он посмотрит на нее с тем же холодным любопытством? «Слабая», — скажет он, возможно, даже не вслух, но она прочтет это в его взгляде. И это будет хуже любой физической боли.
Ее взгляд пополз дальше, вверх, к шее. Еще одно трудное для сокрытия место. Засосы. Грубые, темно-багровые, почти черные в центре. Их было несколько. Они лежали на ее коже, как гниющие ягоды. Один прямо на ключице, другой чуть ниже, у основания горла. Когда она поворачивала голову, они выходили из тени халата, заявляя о своем присутствии.
Она вспомнила, как натягивала сегодня утром воротник кимоно, стараясь поднять его как можно выше. Ткань натирала синяки, вызывая мурашки и легкую боль. Каждый взгляд, брошенный на нее в коридорах, заставлял ее внутренне сжиматься. Они видят? Они знают? Она ловила на себе взгляды слуг, и ей казалось, что в них читается жалость, или, что хуже, любопытство. Она ненавидела эти взгляды почти так же сильно, как ненавидела его прикосновения.
А если кто-то спросит? — терзала ее мысль. Что я скажу? «Упала»? «Поранилась о доспехи»? Кто поверит в такие синяки? Они кричат правду. Они кричат о насилии. Но никто не слышит. Или не хочет слышать.
Она закрыла глаза, пытаясь отогнать накатившую волну стыда. Стыда — совершенно иррационального, но оттого не менее гнетущего чувства. Почему она должна была стыдиться? Она ничего не сделала неправильно. Но это тело, выставленное напоказ, пусть и под одеждой, заставляло ее чувствовать себя грязной, опозоренной.
Медленно, почти механически, она позволила взгляду скользнуть ниже. Грудь. Белые, почти фарфоровые кожные покровы были испещрены синяками другого характера — не от захватов, а от сдавливания, от грубого давления. Они были более размытыми, но не менее выразительными. На бедрах, с внутренней стороны — темные, продолговатые пятна, следы от его коленей, которыми он раздвигал ее ноги. На ягодицах — отпечатки его пальцев, впившихся в плоть. На плечах — еще одни следы от его хватки, когда он переворачивал ее, лишая последних остатков контроля.
Она была вся исписана. Весь ее ландшафт был изуродован одним человеком за одну ночь.
«Лекарь… — прошептала она, и в голосе ее прозвучала горькая ирония. — Я лекарь. Я знаю, как лечить раны. Охлаждать компрессами, накладывать мази из арники, пить отвары для улучшения кровообращения». Она делала все это. Усердно. Как самому важному пациенту. Но эти раны не поддавались лечению. Потому что лекарство от них было не в травах и не в мазях.
Оно было в чувстве безопасности. В возможности забыть. В возможности смотреть на свое тело не как на поле битвы, а как на свой дом.
А его не было. Не было безопасности. Каждый скрип половицы заставлял ее вздрагивать. Каждый шаг за дверью — замирать. Он был повсюду. Даже когда его не было в комнате, он был в этих синяках. В этой боли. В страхе, который сидел глубоко внутри, как червь, выгрызающий ее изнутри.
Она снова посмотрела в зеркало. В свои собственные глаза. В них не было слез сейчас. Была только пустота. Глубокая, бездонная пустота усталости. Усталости от борьбы. От необходимости скрывать. От необходимости быть сильной, когда все внутри разбито вдребезги.
Завтра… — это слово снова повисло в воздухе, тяжелое и неумолимое.
Она представила себе зал для тренировок. Солнечный свет, льющийся сквозь высокие окна. Пахнущее деревом и сталью помещение. И он. Кадзуйгэцу. Стоящий напротив. Его спокойная, почти ленивая поза. Его взгляд, скользящий по ней, изучающий. Он увидит ее неуверенность. Ее страх. Ее боль. И что он сделает?
Варианты проносились в ее голове, один страшнее другого.
Он прикажет мне взять меч. Я протяну руку. Она дрогнет. Он заметит. Он подойдет ближе. Возьмет мою руку в свою. Его пальцы лягут точно поверх синяков. Он сожмет. Спросит: «Болит?» И будет ждать ответа, зная его заранее. Или… он просто заставит меня делать упражнения, снова и снова, пока боль не станет невыносимой, пока слезы не хлынут из глаз, а он будет стоять и наблюдать, как я ломаюсь.
Мысль о том, что он снова прикоснется к ее запястьям, даже через одежду, вызывала у нее приступ тошноты. Горло сжалось. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но воздух, казалось, не доходил до легких.
«Я не могу, — прошептала она, и на этот раз вслух. Голос ее был тихим, надтреснутым, полным отчаяния. — Я не могу пойти. Я не вынесу этого».
Но что было альтернативой? Ослушаться его? Вызвать его гнев? Последствия могли быть куда страшнее тренировки. Он был не тем, кто прощает неповиновение. Его «милость» в виде разрешения на тренировку была лишь новой формой контроля, новой игрой, в которую он решил поиграть.
Она чувствовала себя в ловушке. Западня сходилась со всех сторон. Пойти — означало подвергнуться новым мучениям, физическим и психологическим. Не пойти — означало спровоцировать непредсказуемую, но гарантированно ужасную реакцию.
Она медленно завязала пояс халата, снова пряча свое тело от себя самой. Отражение в зеркале стало чуть менее пугающим, но знание о том, что скрыто под тканью, никуда не делось. Оно было с ней. Всегда.
Она подошла к окну и распахнула его, впуская ночной воздух. Он был прохладным, свежим. Где-то вдали кричала сова. Мир жил своей обычной, спокойной жизнью. А ее мир сузился до размеров ее комнаты и до боли в ее теле.
Она стояла так долго, опершись о подоконник, и смотрела в темноту. Мысли путались, перескакивая с ужасов прошлого на страх будущего. Воспоминания о том, каково это — держать меч, чувствовать его идеальный баланс, легкость и мощь движений, смешались с пронзительной памятью о боли.
Раньше меч был продолжением меня, — думала она, глядя на свои руки. — Теперь мои же руки мне не принадлежат. Как я могу держать его?
Она попыталась представить движение — простой взмах. Но в воображении ее запястье тут же пронзала острая, сухая боль, и образ рассыпался.
«Может быть… может быть, это и есть конец? — пронеслась в голове предательская мысль. — Может, та Маомао, которая умела фехтовать, которая была сильной, которая не боялась… может, она умерла той ночью? А я… я всего лишь ее тень. Призрак, обреченный носить на себе следы..
Утро пришло слишком быстро. Маомао проснулась от собственного крика, застрявшего в горле. Еще один кошмар. Еще одна ночь, бесконечно повторяющаяся в ее сознании. Но сегодня было иначе - она спала. Пусть всего несколько часов, но это была победа над бессонницей, мучившей ее все эти дни.
Она села на постели, проводя ладонями по лицу. "Сама виновата," - прошептала она в тишине комнаты. Эта мысль стала ее постоянной спутницей. Да, она обманула его. Жестоко, цинично, глядя прямо в глаза. Рассказывала о нежных ночах, которых никогда не было. О ласках, которых он бы действительно дарил, если бы... Если бы она приняла его.
"Нужно было просто сказать, что мне нужно время," - думала она, глядя на свои руки. Но разве у наложницы есть право просить время? Ее статус не предполагал таких вольностей. Ее дерзость была подобна удару меча по скале - бесполезная и опасная.
Она встала и подошла к зеркалу. Синяки все еще были видны, но сегодня у нее родилась новая идея. Она не стала замазывать их косметикой. Пусть видит. Пусть смотрит на результаты того, что сделал.
Завтрак прошел механически. Она почти не чувствовала вкуса еды. В лаборатории пыталась работать, но мысли постоянно возвращались к предстоящей тренировке.
Когда пришло время, она надела боевой костюм. Длинные рукава скрывали большую часть синяков, но шея и ключица оставались частично открытыми. На руки она намотала бинты - только на ладонях, для защиты от мозолей. Собрав волосы в высокий пучок, она посмотрела на свое отражение. Это был не образ наложницы. Это был воин.
***
Зал для тренировок был залит полуденным солнцем. Кадзуйгэцу уже ждал ее, прислонившись к стене. Когда она вошла, его лицо озарила улыбка, но почти сразу же сменилась легкой тревогой.
Маомао, - кивнул он.
Она не ответила, лишь коротко поклонилась. Ее лицо было бледным, глаза - без привычного блеска. Уголки губ опущены, веки слегка покрасневшие. Но в этой усталости была какая-то новая, стальная решимость.
Ты хорошо выглядишь, - сказал он, но она уже отвернулась, начинала разминку.
Ее движения были резкими, точными. Каждое растяжение мышц отзывалось болью в синяках, но она не подавала вида.
Сегодня только бой, - сказала она, не глядя на него. - никаких тренировок.
Как пожелаешь, - согласился он, удивленный ее тоном.
Когда они взяли в руки тренировочные мечи, первое же движение вызвало острую боль в запястьях. Маомао стиснула зубы. Боль была терпимой. Ничто по сравнению с тем, что она уже пережила.
И тогда в ней что-то переключилось. Глаза сузились, в них вспыхнул огонь, которого Кадзуйгэцу не видел с тех пор, как все это началось. Но это был не прежний, живой огонь любопытства и азарта. Это была холодная, направленная ярость.
Она атаковала первой. Ее удар был быстрым, точным, наполненным такой силой, что Кадзуйгэцу едва успел парировать. В ее движениях не было ни грации, ни изящества - только чистая, нефильтрованная агрессия.
Интересно, - пробормотал он, отступая под ее натиском.
Она не слышала. В ее глазах был не тот Кадзуйгэцу, которого она когда-то знала. Перед ней стоял тот самый человек из той ночи - с холодными глазами и железной хваткой.
Во время одного из обменов ударами, когда ее меч скользнул вдоль его клинка, рукав ее кимоно сполз, обнажая запястье. И Кадзуйгэцу увидел.
Темно-фиолетовые следы, все еще яркие, все еще отчетливые. Отпечатки его пальцев.
Его собственные руки дрогнули. На мгновение он потерял концентрацию, и ее меч едва не коснулся его плеча.
Маомао, твое запястье... - начал он, но она уже снова атаковала, ее лицо искажено гримасой боли и гнева.
Он отступил, парируя удар автоматически, его мысли путались. Он видел теперь и другие следы - на шее, там, где воротник костюма отходил, обнажая кожу. Темные пятна, засосы... Его работа.
Остановись, - сказал он, но она не слушала.
От автора: Я НЕ присваюваю себе этот арт, он был взят из пинтерест. Не буду задерживать.
Ее ярость была прекрасна и ужасна одновременно. Она двигалась с грацией хищницы, каждое движение выверено, каждый удар наполнен такой ненавистью, что ему стало физически больно.
Вдруг он понял, что смотрит не на тренирующуюся наложницу, а на воина, сражающегося за свою честь. За свое достоинство.
Они продолжали бой еще около полутора часов, с короткими перерывами, во время которых Маомао молчала, лишь кивая в ответ на его редкие замечания. Ее молчание было громче любого крика.
Когда они наконец закончили, она отступила, ее грудь тяжело вздымалась от усилий.
Спасибо за тренировку," - сказала она формально, не глядя ему в глаза. Если позволите, я пойду.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из зала, оставив его одного с грузом новых мыслей и старой вины.
Кадзуйгэцу остался стоять посреди зала, все еще чувствуя эхо их боя в напряженных мышцах. Он смотрел на дверь, в которую она вышла, и впервые за долгое время почувствовал что-то, от чего сжалось сердце.
Она была прекрасна в своей ярости. Совершенна. Но в ее глазах он видел нечто, что не мог определить. Не ненависть - нет. Что-то более сложное, более глубокое. Что-то сломанное.
И он понимал, что это он сломал это. Своими руками. Своей жестокостью, которую до сих пор не мог объяснить даже себе.
Он любил ее. Дорожил ею. Тогда почему? Почему он сделал ей так больно?
Воспоминания о той ночи были туманными, как будто кто-то другой управлял его телом. Боль? Да, ему было больно от ее лжи. Но разве это оправдывало то, что он сделал?
Я опустился до такого зверства, - прошептал он в тишине пустого зала. Слова повисли в воздухе, тяжелые и беспощадные.
Он поднял свои руки, рассматривая их. Те самые руки, что оставили синяки на ее коже. Те самые руки, что держали ее так жестоко.
И впервые за долгое время Кадзуйгэцу почувствовал нечто, с чем не сталкивался годами - стыд.
***
Маомао шла по коридорам, не видя ничего перед собой. Каждое движение отзывалось болью в запястьях, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у нее внутри.
Он видел. Она знала, что он видел синяки. Видел боль в ее глазах, когда она двигалась. И что? Пожалел? Сомневалась.
В своей комнате она медленно размотала бинты с ладоней. Руки дрожали. От усталости? От гнева? От чего-то еще?
Она подошла к умывальнику, плеснула холодной воды на лицо. Вода смешалась со слезами, которых она даже не заметила.
"Сильная?" - прошептала она своему отражению. "Нет. Я просто выживаю."
Но в глубине души она знала - сегодняшний бой был не просто тренировкой. Это было начало чего-то нового. Возможно, начала конца. Или начала настоящей войны между ними.
А Кадзуйгэцу все еще стоял в тренировочном зале, глядя на свои руки и понимая, что некоторые раны не заживают, даже когда синяки проходят. И что некоторые ошибки не исправить простым "прости".
Он довел ее до этого. До этой прекрасной, ужасающей ярости. И теперь ему предстояло решить - что делать с этим знанием. И с той пустотой в ее глазах, которая преследовала его теперь куда сильнее, чем любая ненависть.
Изумрудный зал встретил Маомао прохладной тишиной, которая всегда царила здесь в послеобеденные часы. Солнечный свет, проникая сквозь ажурные решётки окон, рисовал на полированном деревянном полу причудливые узоры, но сегодня эти световые пятна казались ей особенно холодными, отстранёнными, будто и они отвернулись от неё.
Её шаги по коридору отдавались глухим эхом, и с каждым шагом напряжение в плечах нарастало. Тело всё ещё ныло после тренировки, запястья горели огнём, но физическая боль была лишь фоном для того, что творилось у неё внутри.
Аи появилась перед ней так тихо, что Маомао вздрогнула, когда девушка возникла в дверном проёме. Маленькая служанка стояла, склонив голову в почтительном поклоне, но в её глазах читалось не раболепие, а искренняя забота.
Госпожа, вам угодно что-то? — голос Аи был тихим, мелодичным, как шелест листвы.
Ванну, Аи. Пожалуйста, — Маомао почувствовала, как её собственный голос звучит устало, почти надломленно.
Служанка кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Она не спрашивала лишнего, не делала тех замечаний, которые так любили другие. Просто повернулась и пошла готовить всё необходимое, её невысокая фигура скользнула в полумраке коридора, словно тень.
Маомао прошла в свою спальню, медленно снимая тренировочный костюм. Каждое движение давалось с трудом. Когда ткань соскользнула с её плеч, она снова увидела в зеркале те самые синяки — тёмные, безобразные пятна на её коже. Но сегодня они вызывали в ней не отвращение, а странное безразличие. Будто это были не следы унижения, а просто медицинские симптомы, требующие наблюдения.
Она мысленно вернулась к тренировке, к тому моменту, когда Кадзуйгэцу увидел её запястья. Что он почувствовал? Раскаяние? Или просто любопытство? Она не знала, да и не хотела знать. Слишком устала пытаться разгадывать его мысли.
Ванная комната уже наполнялась паром, когда она вошла туда. Аи аккуратно разложила полотенца, проверила температуру воды. В воздухе витал аромат лаванды и полыни — трав, которые Маомао сама подбирала для успокоения нервов.
Позвольте помочь вам, госпожа, — Аи приблизилась, но Маомао покачала головой.
Спасибо, Аи. Я сама.
Служанка отступила, но осталась стоять у двери, готовая в любой момент прийти на помощь. В её молчаливой преданности было больше тепла, чем во всех словах других служанок, вместе взятых.
Маомао погрузилась в горячую воду, и первое мгновение было почти болезненным — тепло обжигало синяки, заставляя их пульсировать с новой силой. Но потом мышцы начали расслабляться, и она закрыла глаза, пытаясь отогнать прочь все мысли.
Но мысли не хотели уходить. Они кружились в голове, как назойливые мухи — тренировка, Кадзуйгэцу, его взгляд, полный какого-то непонятного ей смятения, и конечно же, служанки. Эти вечные шептуньи, чьи сплетни разъедали атмосферу в покоях, как ржавчина железо.
Она мысленно перебирала их всех. Шесть служанок, шесть разных характеров. Аи — единственная, кому она могла доверять. Фанли и Куань — те выполняли свои обязанности исправно, но без особого рвения, держась на почтительной дистанции. И тогда три — Сяофень, Каори и Юи. Трио сплетниц, чьё лицемерие уже переходило все границы.
Маомао вспомнила, как ещё несколько дней назад застала их в коридоре, шепчущимися за её спиной. Они не замолчали сразу, когда увидели её — лишь снизили голос, продолжая перешёптываться, бросая на неё скользящие, оценивающие взгляды. В их глазах читалось не уважение, а какое-то странное любопытство, смешанное с презрением.
Она погрузилась глубже в воду, пытаясь смыть с себя не только пот и усталость, но и это гнетущее ощущение постоянного наблюдения. Вода ласкала её кожу, но не могла смыть память.
После ванны она почувствовала себя немного свежее, но усталость никуда не делась — она поселилась глубоко в костях, стала частью её существа.
Ужин подавали в Малой столовой — уютном помещении с низким столом и циновками на полу. Когда Маомао вошла, все шесть служанок уже стояли на своих местах, застывшие в почтительных позах. Но даже в этой кажущейся идиллии чувствовалось напряжение.
Аи помогла ей сесть, её движения были плавными и точными. Фанли и Куань молча расставляли блюда — их лица были невозмутимы, взгляды опущены. А те трое — Сяофень, Каори и Юи — стояли чуть поодаль, и в их позах читалась какая-то неестественная скованность.
Юи, как старшая из служанок, отвечавшая за проверку еды, сделала несколько формальных движений, пробуя блюда специальными палочками. Всё было совершено с показной тщательностью, но Маомао заметила, как взгляд девушки скользнул по её шее, где виднелись следы засосов. В глазах Юи мелькнуло что-то — не сочувствие, нет, скорее любопытство, смешанное с каким-то странным удовлетворением.
Маомао взяла палочки, её пальцы дрожали. Она сделала вид, что не заметила этого взгляда, и начала есть. Еда была превосходной — повар знал её вкусы, но сегодня даже любимые блюда казались безвкусными, как песок.
И тогда это началось. Сначала тихий шёпот за её спиной. Она не разбирала слов, но тон был достаточно красноречив — это были не служебные переговоры, а те самые сплетни, которые сводили её с ума.
Маомао продолжала есть, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но внутри всё закипало. Каждый шёпот был как игла, вонзающаяся в её сознание. Она видела, как Аи бросила на трёх служанок предупредительный взгляд, но те сделали вид, что не заметили его.
Сяофень что-то прошептала Каори, и та сдержанно хихикнула, прикрыв рот рукой. Их взгляды скользили по Маомао, изучая её, оценивая, осуждая.
Она вспомнила, какие слухи они распускали. Что она специально провоцирует Кадзуйгэцу, чтобы добиться его внимания. Что её травмы — не результат жестокости, а следствие её собственной неопытности и глупости. Самое ужасное, что слухи были противоречивы — в одних она была хитрой интриганкой, в других — глупой девчонкой, не знающей своего места.
Маомао медленно положила палочки. Аппетит пропал совершенно. Она посмотрела на служанок, и в этот момент их взгляды встретились. Юи быстро опустила глаза, но на её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.
Госпожа, вы закончили? — спросила Аи, и в её голосе прозвучала тревога.
Да, — Маомао встала, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. — Благодарю.
Она вышла из столовой, не глядя на служанок, но чувствуя их взгляды на своей спине. Шёпот стал громче, теперь они даже не старались его скрывать.
В своих покоях Маомао закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрывая глаза. Сердце бешено колотилось в груди, в висках стучало. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.
Она подошла к книжным полкам, её пальцы скользнули по корешкам медицинских трактатов. Вот «Тысяча золотых рецептов» Сунь Сымяо, вот «Трактат о болезнях» Хуа То... Эти книги всегда были её убежищем, миром, где всё подчинялось логике, где каждое заболевание имело причину и лечение.
Но как лечить ядовитость человеческой души? Какой отвар поможет против сплетен и лицемерия?
Она взяла один из томов, но слова расплывались перед глазами. Мысли снова возвращались к служанкам.
Я предупреждала их, — прошептала она, листая страницы, но не видя текста. — Прощала снова и снова. Но всему есть предел.
Она представила, как увольняет их. Сцена вырисовывалась в воображении со всей отчётливостью — их испуганные лица, притворные слёзы, мольбы о прощении. Но что сказать? Правду? Тогда их накажут, возможно, даже высекут. Маомао содрогнулась при этой мысли. Она не хотела, чтобы из-за неё кто-то страдал, даже эти мерзкие сплетницы.
Сказать, что они не подходят? Но тогда придётся объяснять почему. А как объяснить то, что нельзя потрогать руками? Как доказать злость взгляда, ядовитость шёпота?
Она отложила книгу и подошла к окну. Ночь уже опустилась на сад, в темноте мерцали фонари, отбрасывая длинные тени от деревьев. Где-то пела цикада, её монотонный стрекот казался единственным настоящим звуком в этом мире притворства.
Может, просто терпеть? — задала она себе вопрос, но тут же покачала головой. Нет, терпение тоже имеет свои границы. Их поведение уже влияло на её душевное состояние, а значит, и на способность выполнять свои обязанности лекаря.
Она вспомнила лицо Аи — единственной, кто сохранял верность и искренность. Бедная девушка, наверное, тоже страдала от поведения других, но молчала, не желая добавлять хлопот.
Маомао медленно разделась и легла в постель. Глаза закрывались от усталости, но сон не шёл. Перед глазами снова проплывали лица служанок — притворно-почтительные, но с хитринкой в глазах.
Я найду способ, — пообещала она себе. — Найду решение, которое не принесёт никому излишних страданий, но восстановит порядок в моих покоях.
Она перевернулась на бок, глядя в темноту. Завтра будет новый день. Возможно, она найдёт ответ. А пока... пока нужно просто пережить эту ночь.
Последней мыслью перед сном было лицо Кадзуйгэцу — не то, что она видела сегодня на тренировке, а другое, каким она помнила его раньше. Задумчивое, немного отстранённое, но без той жестокости, что появилась в нём в последнее время.
Спокойной ночи, — прошептала она в темноту, не зная, кому адресованы эти слова — себе, ему, или может быть тем призракам прошлого, что всё ещё витали в этих стенах.
И тогда сон медленно начал окутывать её, унося в мир, где не было ни сплетен, ни боли, ни этого вечного чувства одиночества среди множества людей.
Следующий день начался с обманчивого спокойствия. Солнце поднималось над дворцом, заливая светом коридоры и покои, но для Маомао этот свет казался приглушённым, будто проходящим сквозь толщу воды. Она провела утро в лаборатории, механически перебирая склянки с травами, записывая наблюдения в журнал, но её мысли были далеко.
Что-то было не так. Что-то изменилось в самой атмосфере её покоев. Служанки — те самые три сплетницы, что обычно не упускали случая перешёптываться за её спиной — сегодня вели себя непривычно тихо. Их взгляды, обычно полные скрытого любопытства и осуждения, теперь были опущены. Движения стали более осторожными, почти робкими. Даже Фанли и Куань, обычно сохранявшие нейтралитет, сегодня казались более собранными, более внимательными к своим обязанностям.
Маомао сидела за столом, перетирая в ступке сушёные цветы хризантемы, но её пальцы двигались медленно, почти нехотя. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку за дверью, к каждому шагу в коридоре. Эта тишина была тревожной, будто затишье перед бурей.
Она вспомнила вчерашний разговор с собой, свои мысли об увольнении служанок. Может, они что-то почувствовали? Или Аи, верная Аи, предупредила их? Нет, Аи не из тех, кто вмешивается в такие дела. Значит, это просто совпадение. Или её собственное воображение, разыгравшееся от усталости и напряжения.
Она отложила ступку и подошла к окну. Сад был прекрасен в утреннем свете. Цветы пестрели яркими красками, деревья шелестели листьями под лёгким ветерком. Где-то вдали слышалось пение птиц. Всё дышало миром и гармонией, так контрастируя с тем, что творилось в её душе.
Внезапно в дверь постучали. Лёгкий, почти неслышный стук, но он заставил Маомао вздрогнуть. Она обернулась, стараясь придать своему лицу выражение спокойствия.
Войдите.
Дверь открылась, и на пороге появился Гаошунь. Его высокая, стройная фигура почти заполнила собой проём. Лицо его, как всегда, было бесстрастным, но в глазах читалась какая-то особая серьёзность.
Госпожа, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Я принёс весть.
Маомао кивнула, приглашая его войти. Она уже знала, о чём он скажет. Что-то в его позе, в выражении лица подсказывало ей это.
Император изволит посетить вас сегодня вечером, — произнёс Гаошунь, опуская взгляд. — Он желает провести время в ваших покоях.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Маомао почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. Не страх, нет. Скорее, странное оцепенение, смешанное с горькой иронией. Так вот почему служанки были такими тихими. Они уже знали.
Благодарю, Гаошунь, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Я готова.
Слуга кивнул и вышел, оставив её наедине с этой новостью. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Маомао снова осталась одна. Она медленно вернулась к столу, смотря на свои руки. Они не дрожали. Это было странно. Она ожидала паники, страха, чего угодно, но не этой пустой, холодной покорности.
Она снова взяла ступку и продолжила перетирать цветы. Движения её пальцев стали более резкими, почти яростными. Она вспоминала ту ночь. Не все подробности — они были размыты, как плохой сон, — но отдельные моменты врезались в память с пугающей чёткостью. Его руки на её запястьях. Боль. Холод в его глазах. И этот ужас, всепоглощающий ужас, от которого не было спасения.
Но сегодня что-то было иначе. Она приняла этот факт, как принимала неизбежное — болезнь, смерть, смену времён года. Это было частью её жизни, частью её судьбы. Она не стала ничего делать — не готовилась особенно, не выбирала одежду, не прихорашивалась. Просто продолжала заниматься своими делами, будто весть о визите императора была такой же обыденной, как сообщение о поставке новых трав.
День тянулся медленно. Она провела его в лаборатории и за чтением медицинских трактатов. Страницы перелистывались, слова складывались в предложения, но смысл ускользал от неё. Она читала о лечении ран, о заживлении переломов, о срастании тканей, но нигде не находила рецепта для души, израненной предательством и насилием.
Вечер пришёл незаметно. Сумерки окрасили небо в нежные тона — розовые, лиловые, золотые. Маомао сидела в своей гостиной, держа в руках книгу, но не читая её. Она просто смотрела в окно, наблюдая, как день уступает место ночи.
И тогда он пришёл.
Стук в дверь был твёрдым, уверенным. Она знала, что это он. Поднялась, поправила платье — простое, непарадное, из мягкого серого шёлка — и подошла к двери.
Открыв её, она увидела его. Кадзуйгэцу стоял на пороге, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не холод, не жестокость, а какая-то странная неуверенность, почти растерянность.
Маомао, — произнёс он, и его голос прозвучал тише, мягче, чем обычно. — Можно?
Она отступила, пропуская его внутрь. Он вошёл, оглядев комнату взглядом, будто видел её впервые. Его взгляд скользнул по книгам, по склянкам с травами, по простой, почти аскетичной обстановке.
Я пришёл просто поговорить, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Не более.
Эти слова застали её врасплох. Просто поговорить? После всего, что произошло? Это насторожило её, заставило насторожиться. О чём они могли говорить? Что он хотел услышать?
Она кивнула, не в силах произнести ни слова. И только сейчас, в первый раз за этот вечер, она посмотрела ему прямо в глаза. И то, что она увидела там, заставило её сердце сжаться.
В его глазах была боль. Глубокая, настоящая боль, которую он не пытался скрыть. И отчаяние — такое же всепоглощающее, как её собственное. Но больше всего её поразило другое — любовь. Да, любовь. Та самая, что была в его глазах раньше, до той ужасной ночи. Она была всё ещё там, под слоем боли и раскаяния, но она была там.
Он начал говорить. Рассказывал о своём дне — о встречах, о решениях, о мелких происшествиях. Его слова текли плавно, почти монотонно, будто он пытался заполнить ими тягостное молчание. Маомао слушала, не перебивая, удивляясь этой внезапной откровенности.
Он видел, как она напряжена. Видел, как её пальцы сжимают край платья, как её плечи напряжены. Он попытался разрядить обстановку шуткой — неуклюжей, неловкой, но искренней. Это не сработало. Воздух между ними оставался густым, насыщенным невысказанными словами и непрощёнными обидами.
И тогда он задал тот самый вопрос. Тот, что висел между ними с того самого утра, когда она проснулась с синяками на теле и пустотой в душе.
- Зачем ты меня обманула?
Его голос был тихим, почти шёпотом, но эти слова прозвучали громче любого крика. Маомао вздрогнула, удивлённая такой резкой сменой темы. Она смотрела на него, видя, как его лицо искажается от боли, которую причинял ему этот вопрос.
Она медленно опустила взгляд, размышляя. Что она могла сказать? Как объяснить то, что сама до конца не понимала? Она искала слова, подходящие слова, которые могли бы передать всю сложность её чувств.
Наконец, она подняла на него глаза. Вы честно хотите знать?
Кадзуйгэцу смотрел на неё с удивлением, будто не ожидал такого вопроса. Затем кивнул, его взгляд стал твёрже. Да. Я хочу услышать правду. Всю правду.
Маомао вздохнула. Этот вздох был полон такой усталости, такой грусти, что ему стало больно слушать его.
Честно, мне и самой непонятно. — её голос был тихим, но твёрдым. — Да, мне не хотелось делить с вами ложе. Уж точно не в это время. Я не была готова. Я не готова и сейчас. — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но я понимаю, что это неизбежно. Что это часть моей обязанности. И да, я сама виновата в случившемся. Это бы случилось рано или поздно, но... не в таком варианте. Не так жестоко.
Она произнесла эти последние слова почти шёпотом, но они прозвучали для него громче любого обвинения. Его лицо исказилось от боли, когда он услышал фразу «я сама виновата». Эти слова вонзились в него, как нож. Нет, думал он. Нет, это не её вина. Да, она обманула его, но то, до чего дошло, то, что он сделал — это его вина. Только его.
Он смотрел на неё, видя, как она сидит перед ним — хрупкая, но не сломленная. Гордая, но не высокомерная. И в нём что-то перевернулось.
Если бы ты сказала мне, что не готова... — его голос дрогнул. — Я бы ждал. Столько, сколько потребуется.
Он говорил это нежно, с любовью. Так, как говорил с ней раньше, до того, как всё пошло наперекосяк. Каждое слово шло от самого сердца, было выстрадано, продумано.
Да, — продолжил он, — ты обманула меня. Но я тоже виноват. Я сам не заметил, что ты не хочешь. Не спросил. Не попытался понять.
Он замолчал, и в его глазах была та самая любовь, что она помнила, но теперь к ней добавилась грусть. Глубокая, всепоглощающая грусть и разочарование — не в ней, а в самом себе.
Маомао слушала его, удивляясь его словам. Почему он говорит так? Почему берёт часть вины на себя? Она смотрела на ситуацию со своей точки зрения так долго, что его перспектива казалась ей чуждой. Но теперь, слушая его, она начала понимать. Его слова обретали смысл, тяжёлый, болезненный, но настоящий.
А вы думаете, у меня есть такое право? — спросила она, и в её голосе прозвучала горечь. — Моя главная задача — родить вам наследника. Да и к тому же все высокие люди по статусу докучают вам с этим вопросом. Не так ли?
Он понимал, что насчёт вопросов она права. Придворные постоянно напоминали ему о необходимости наследника. Но в этот момент все их голоса казались ему такими далёкими, такими незначительными по сравнению с болью в её глазах.
Маомао, чёрт возьми! — его голос прозвучал резче, чем он планировал, но в нём не было гнева, только отчаяние. — Мне плевать на этих людей! Пусть ты и не родишь мне... — он запнулся, видя, как её глаза расширяться от удивления. — Да, не спорю, я хочу от тебя детей. Только от тебя. Но ты должна тоже хотеть этого. Разве по-другому можно? Разве может быть иначе?
Он подошёл к ней ближе, но не прикасаясь, уважая её пространство. Его взгляд был полон такой мольбы, такой надежды, что у неё перехватило дыхание.
Пожалуйста, запомни, — прошептал он. — Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Просто... позволь мне быть рядом.
Эти слова, произнесённые так тихо, так искренне, сделали то, чего не смогли сделать ни угрозы, ни приказы, ни насилие. Они проникли сквозь её защиту, сквозь стены, которые она возвела вокруг своего сердца.
Маомао смотрела на него, и впервые за долгое время она видела не императора, не насильника, не тирана. Она видела человека. Человека, который любит её, который совершил ужасную ошибку и который теперь пытается её исправить. Человека, который страдает так же, как страдает она.
Она кивнула. Медленно, почти нерешительно. Но это был кивок. Не согласие, не прощение, но... начало. Начало чего-то нового. Возможно, начала исцеления.
После этого разговор изменился. Стал легче, свободнее. Они говорили о книгах, о науке, о событиях во дворце. Маомао постепенно начала чувствовать себя комфортнее. Напряжение в её плечах ослабло, дыхание стало ровнее. Она даже улыбнулась пару раз — неярко, осторожно, но это были настоящие улыбки.
Через какое-то время он ушёл. Не резко, не внезапно, а мягко, как будто не хотел нарушать хрупкий мир, что установился между ними. Дверь закрылась за ним, и Маомао осталась одна.
Но на этот раз одиночество не было тягостным. Оно было... спокойным. Мирным.
Она легла в постель, и сон пришёл к ней почти сразу. Не тот тяжёлый, беспокойный сон, полный кошмаров, к которому она привыкла, а глубокий, целительный. Ей снились хорошие сны. Она не помнила, что именно, но чувства, которые они оставили, были светлыми, свободными. Не было той тяжести, что обычно давила на её грудь. Не было страха.
Когда она проснулась утром, солнце уже светило в окно, и впервые за долгое время она почувствовала... не счастье, нет, до этого было ещё далеко. Но что-то вроде надежды. Хрупкой, как первый весенний цветок, но настоящей.
Она встала, подошла к окну и смотрела на просыпающийся сад. Что-то изменилось. Не во дворце, не в служанках, не в Кадзуйгэцу. Что-то изменилось в ней самой. И просто, может быть, этого было достаточно для начала.
От автора:
Отличается от канона. Прошу прощения за ошибки. Давайте больше актива, что бы у меня была также мотивация писать главы. К сожалению, сейчас они выходят гораздо хуже. Я загружена по полной, но стараюсь выкроить для вас время. Надеюсь вам понравилось, спасибо за прочтение. Всех люблю❤️