Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Чтож. Немного расскажу вам о персонаже «Ганг».

В иерархии имперской армии генерал Ганг занимал положение, которое можно было назвать одновременно прочным и шатким. Он не был выходцем из знатного рода, не обладал покровительством при дворе с рождения. Его путь был выложен не фамильным серебром, а холодной сталью и холодным же расчетом. Чин у него был высокий — генерал Третьего Дракона, командующий Западной армией, отвечающей за охрану границ и подавление внутренних мятежей. Этот пост давал ему значительную военную мощь, доступ к императору и, что важнее всего, иллюзию неуязвимости.

Внешность его была как, — исполин с глазами бури

При росте в 187 сантиметров Ганг возвышался над большинством придворных и военных. Его телосложение нельзя было назвать богатырским; это была скорее жилистая, собранная в упругий жгут сила, выработанная годами походов и тренировок. Он не был широк в плечах, но каждое его движение было экономным и точным, словно у крупного хищника, берегущего энергию для решающего прыжка.

Его лицо, вытянутое и с резко очерченной, почти квадратной линией челюсти, казалось высеченным из старого, потемневшего от времени дуба. Кожа, обветренная суровыми кампаниями на западных границах, имела смуглый, землистый оттенок, что резко контрастировало с его пронзительными глазами. Они были узкими, с тяжёлыми веками, что придавало ему вид постоянно находящегося настороже или пребывающего в лёгкой дремоте. Но это обманчивое впечатление мгновенно развеивалось, когда он смотрел на собеседника. Цвет его глаз был тёмно-синим, настолько глубоким и насыщенным, что при определённом освещении они казались почти чёрными, как воды глубочайшего океана в безлунную ночь. В них не было ни капли безмятежности моря — лишь холодная, неумолимая мощь надвигающегося шторма. Когда он гневался, а гневался он редко, демонстрируя это открыто, его глаза будто вспыхивали изнутри синим пламенем, от которого кровь стыла в жилах.

Его лицо обрамляла аккуратная, коротко подстриженная борода, скрывающая часть щёк и подбородок, но оставляющая на виду жёсткую линию рта. Борода, как и его короткие, уложенные с безупречной точностью волосы, была тёмно-каштанового цвета с проседью на висках — единственная уступка возрасту, которую он позволял себе демонстрировать. Густые, тёмные брови почти срастались на переносице, создавая постоянную складку озабоченности или сосредоточенности.

Одевался Ганг с подчёркнутой, почти аскетичной простотой, которая, однако, стоила целое состояние. Он предпочитал тёмно-синие тона — от цвета полуночного неба до глубокого сапфирового оттенка. Его парадный мундир был из тончайшей шерсти, украшенный лишь серебряными застёжками в виде драконьих голов и нашивками, обозначающими чин. Повседневная форма была ещё строже — простой синий кафтан без лишних деталей, тёмные штаны и сапоги из мягкой кожи, всегда начищенные до зеркального блеска. В этом образе не было ни блеска, ни позолоты, лишь подавляющая тяжесть авторитета и намёк на скрытую мощь. Синий был его цветом — цвет холодной глубины, верности долгу и бездонной, невысказанной тоски.

Его характер как — лабиринт изо лжи и боли

Ганг был человеком-противоречием, живым лабиринтом, где за каждой видимой стеной скрывалась другая, ещё более запутанная. На поверхности — он был образцовым генералом. Дисциплинированный, расчётливый, беспристрастный. Его доклады на военных советах были краткими, точными и неопровержимыми. Он умел слушать, кивать в нужных местах, излагать свои мысли с каменной логикой, против которой трудно было возразить. Он был остроумен, его шутки, всегда уместные и отточенные, могли разрядить обстановку или, наоборот, незаметно уничтожить оппонента. Он создавал впечатление человека, полностью контролирующего себя и ситуацию.

Но это была лишь первая, самая очевидная маска. За ней скрывался человек глубоко двуличный. Его верность империи и императору была бесспорна, но мотивы этой верности были тёмными и сложными. Он не служил из любви к стране или долгу. Он служил потому, что служба была единственным, что у него осталось. Единственным оправданием его существования.

И в этом служении он видел не честь, а возможность для маневра, для укрепления своей личной власти и защиты от призраков прошлого.

Его двуличие проявлялось в мелочах. Он мог публично поддерживать одного чиновника, а в приватной беседе с другим — отпускать ядовитые комментарии в его адрес. Он давал обещания, которые не собирался выполнять, и заключал союзы, которые был готов разорвать в мгновение ока, если того требовала выгода. Он мастерски играл на слабостях других, подставляя одних, чтобы возвысить других, всегда оставаясь в тени, всегда с чистыми руками. Для него люди были пешками в сложной партии, ценность которых определялась их полезностью. И когда пешка становилась обузой или угрозой, он без сожаления убирал её с доски.

Парадоксально, но при всей своей изощрённости Ганг мог быть поразительно глуповат в некоторых вещах. Его интеллект был избирательным, заточенным под интриги и военную стратегию. Но в бытовых вопросах, в понимании простых человеческих радостей, в искусстве светской беседы, не несущей скрытого смысла, он был беспомощен. Он мог запомнить сложнейшую диспозицию войск противника, но забыть имя дочери важного союзника. Он не понимал шуток, основанных на простодушии или самоиронии. Его попытки казаться «своим» в неформальной обстановке часто выглядели неуклюжими и фальшивыми, словно он пытался надеть костюм, сшитый не по его мерке. Эта «глуповатость» была не недостатком ума, а следствием глубокой отчуждённости от мира обычных людей и их забот.

Чтоже сказать о его прошлом, так это — Склеп с двумя гробами

Ключ к пониманию Ганга лежал в его прошлом, в том склепе, который он носил в своей душе. Когда-то, давным-давно, у него была семья. Жена, Айлинь. Женщина с тихим голосом и тёплыми руками, которая могла развеять любое его мрачное настроение. Он любил её той всепоглощающей, почти болезненной страстью, на которую способен только человек, выросший в холоде и лишениях. Она была его светом, его якорем в бурном море жизни.

Их сын, Лиен, родился слабым. Мальчик, унаследовавший тёмные глаза отца и хрупкое здоровье матери. Ганг, закалённый в боях солдат, видел в сыне не продолжение себя, а слабость. Ту самую слабость, которую, как он считал, нужно искоренять. Он был суров с мальчиком, пытаясь «закалить» его железной дисциплиной и непосильными тренировками. Айлинь умоляла его быть мягче, но Ганг был непреклонен. Он видел в её любви и жалости к сыну потворство слабости, которое в итоге погубит мальчика.

Айлинь умерла первой. Быстрая, коварная болезнь, унесшая её за несколько недель. Ганг остался один с семилетним сыном, с которым не знал, как говорить, которого не понимал и в котором видел лишь живое напоминание о своей потери.

Смерть Лиена окутана тайной и тёмными слухами. Официальная версия — несчастный случай. Мальчик упал с лошади во время тренировки и разбился насмерть. Но по дворцу и армии пополз шёпот. Шёпот, который говорил, что это не был несчастный случай. Что Ганг, видя «неисправимую слабость» сына, его неспособность стать воином, либо подтолкнул его к этому, либо сам устроил падение. Никто не смел сказать это вслух. Не было ни доказательств, ни свидетелей. Была лишь леденящая душу убеждённость в том, что Ганг способен на такое. Способен уничтожить всё, что считает слабым, даже если это его собственная плоть и кровь.

После их смерти что-то в Ганге окончательно сломалось и замкнулось. Свет в его глазах погас, уступив место той самой тёмно-синей буре. Он изгнал из своего сердца всё, что могло причинить боль. Любовь, привязанность, жалость. Он оставил только долг, амбиции и холодную, всепоглощающую ненависть ко всему, что напоминало ему о его собственной утрате и его собственной, запрятанной глубоко, слабости. Он стал тем, кем был сейчас — генералом в синем мундире, чья душа была таким же пустынным и холодным полем боя, как и западные границы, которые он охранял.

Его взаимодействие с миром, как — Хищник в позе созерцания.

В присутствии Ганга воздух становился гуще. Он не требовал к себе внимания громкими словами или вызывающим поведением. Он просто был. Его молчание было весомее чужих речей. Когда он входил в зал, разговоры стихали, не из-за страха, а из-за неосознанного почтения к той силе, что от него исходила.

С подчинёнными он был строг, но справедлив по-своему. Он не терпел неуважения, невыполнения приказов и, что самое главное, проявления той самой «слабости», которую так ненавидел. Но он никогда не наказывал без причины и всегда вознаграждал за заслуги. Его солдаты боялись его, но и уважали, зная, что под его командованием они не проиграют ни одной битвы, которую можно выиграть холодным расчетом.

С равными по статусу и выше он был вежлив, почтителен, но в его почтительности всегда чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. Он умел льстить, но лесть его была подобна отточенному кинжалу — точной и опасной. Он никогда не лез в открытые конфронтации, предпочитая действовать чужими руками, оставаясь в тени.

И лишь изредка, в самые непредсказуемые моменты, его маска идеального солдата и холодного стратега давала трещину. Это могла быть вспышка ярости, быстро подавленная, но успевшая ошпарить всех вокруг ледяным огнём его глаз. Или, наоборот, мгновение странной, неловкой растерянности, когда он сталкивался с чем-то простым и человечным, что не вписывалось в его картину мира — с искренним смехом ребёнка, с наивным вопросом, с проявлением бескорыстной доброты. В такие моменты он выглядел почти жалким — огромный, сильный мужчина, потерявшийся в мире, который он сам для себя создал: мире, состоящем только из силовых линий, стратегий и теней мёртвых.

Генерал Ганг был не просто злодеем. Он был монстром, созданным болью. Он был тюремщиком, заточившим самого себя в темницу из долга, ненависти и памяти. И его тёмно-синий мундир был не просто одеждой. Это был саван, в который он добровольно облачился, хороня в себе того человека, которым мог бы стать, если бы когда-то позволил себе остаться слабым.

Не буду задерживать. Приступим к главе.

***

Ярость.

Она была не пламенем, сжигающим всё на своём пути, а чем-то иным — холодным, тяжёлым, как расплавленное олово, заливающим каждую клеточку её тела. Оно поднималось из глубины, из того тёмного уголка души, где она годами хранила самые болезненные воспоминания, и теперь, выпущенное на волю словами Ганга, оно не желало возвращаться.

Маомао стояла неподвижно, застывшая статуя посреди оживлённого бала. Музыка, смех, шелест шёлковых платьев — всё это доносилось до неё как сквозь толстое стекло, приглушённое, искажённое, лишённое смысла. Единственным реальным ощущением была та ледяная волна ненависти, что пульсировала в её висках и сковывала конечности.

«Слабость нужно искоренять».

Слова Ганга звучали в её голове на повторении, каждый раз отзываясь новым витком ярости. Она видела его лицо — спокойное, надменное, с той жестокой усмешкой, что кривила его губы. Она видела Лануа. Маленькую, любопытную Лануа, чья жизнь оборвалась так жестоко и так бессмысленно.

Он дышал тем же воздухом, что и я. Стоял в нескольких шагах. Улыбался. Как он смеет улыбаться? Как он смеет жить, дышать, существовать после того, что сделал?

Её пальцы, спрятанные в складках испорченного платья, сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Если бы кто-то прикоснулся к ней в этот момент, он бы почувствовал ледяной холод, исходящий от её кожи. От неё действительно веяло холодком — холодом абсолютной, безжизненной ярости.

Она не замечала, как время идёт. Не замечала, как гости постепенно начинают расходиться, как музыка стихает, уступая место усталому гулу голосов. Она была заперта в капсуле собственной ненависти, и мир вокруг перестал существовать.

Именно поэтому она не услышала его сразу.

Кадзуйгэцу

Он наблюдал за ней уже несколько минут, стоя в тени колонны. После их ухода из зала и того... того поцелуя, что до сих пор заставлял его губы гореть, а разум — метаться в попытках осмыслить произошедшее, он старался дать ей пространство. Но что-то было не так.

Сначала он подумал, что она просто устала. Вечер выдался чрезвычайно напряжённым. Покушение, кровь, необходимость публично защищать её действия... Даже для него, привыкшего к дворцовым интригам, это было испытанием. Для неё, всегда стремившейся к уединению и простоте, и подавно.

Но чем дольше он смотрел, тем сильнее его охватывало беспокойство. Она не просто стояла. Она застыла. Её поза была неестественно прямой, плечи — напряжёнными. И выражение её лица...

Он никогда не видел на её лице ничего подобного. Да, он видел её злой — холодной, острой, язвительной злостью, которую она обрушивала на него после той ночи. Видел её испуганной, сдержанной, уставшей. Но это... это было иное.

Её обычно ясные, проницательные глаза, которые могли выражать такое глубокое понимание или такую убийственную иронию, теперь были пусты. Не в смысле отсутствия эмоций, а в смысле отсутствия её. В них горел ровный, холодный огонь, но это был не её огонь. Это было что-то чужеродное, что-то, что её пожирало. Её губы были плотно сжаты в тонкую белую линию, а на лице застыла маска такого чистого, неразбавленного гнева, что ему стало по-настоящему не по себе.

Что-то случилось. Что-то серьёзное. И это «что-то» произошло уже после их разговора в покоях, после того, как они вернулись в зал.

Он оттолкнулся от колонны и медленно направился к ней, чувствуя, как тревога сжимает его грудь.

— Маомао.

Он назвал её имя тихо, но чётко, стоя уже в паре шагов от неё. Ответа не последовало. Она не шелохнулась, не моргнула, словно не услышала его.

— Торжество скоро закончится, — продолжил он, слегка повысив голос, пытаясь пробиться сквозь ту стену, которой она себя окружила.

Наконец, она пошевелилась. Медленно, будто пробуждаясь от глубокого сна, она повернула голову в его сторону. Её взгляд, тот самый ледяной, горящий взгляд, сфокусировался на нём. И в этот момент он увидел это вблизи — всю глубину ненависти, которая таилась в её зрачках. Но это была не ненависть к нему. Это было что-то другое, более старое, более укоренённое.

Он был ошеломлён. Его собственное лицо отразило полное недоумение. Брови приподнялись, губы слегка приоткрылись.

— Что... что-то случилось? — спросил он, и его голос прозвучал неуверенно, что было для него крайне нехарактерно. Он сделал шаг ближе, его рука непроизвольно потянулась к ней, но он остановил себя, чувствуя, что любое прикосновение сейчас будет неправильным.  – Почему у тебя такое лицо?

Мысли Кадзуйгэцу:

Что это? Что могло вызвать такую реакцию? Она смотрит на меня, но не видит. Она здесь, но её нет. Это из-за того нападавшего? Нет, тогда, после всего, она была взволнована, даже напугана, но не... не уничтожена такой яростью. Это из-за нашего... поцелуя? Не может быть. Её реакция тогда была иной. Смущённой, отзывчивой, но не такой. Это что-то новое. Что-то, что случилось, пока я не смотрел. Чёрт. Я упустил что-то важное. Я должен был быть рядом. Почему она так смотрит? Как будто её душа вывернута наизнанку, и всё, что осталось — это эта всепоглощающая тень.

— Маомао

Его голос наконец пробился сквозь гул в её ушах. Она увидела его перед собой — его лицо, его недоумение. И увидела в его глазах отражение себя — искажённое злобой существо, которым она стала в эти несколько минут.

Мысль, острая и быстрая, как удар кинжала: Он видит. Он видит мою ненависть.

И вместе с этой мыслью пришёл инстинктивный, вымуштрованный годами самоконтроль. Она не могла позволить ему увидеть это. Не могла позволить ему узнать о Ганге, о Лануа, о той тёмной части её прошлого, которую она так тщательно скрывала. Это была её война. Её личная битва.

Она заставила себя сделать вдох. Глубокий, дрожащий. Затем выдох. Мышцы на её лице, застывшие в гримасе ярости, начали расслабляться, подчиняясь железной воле. Она ощутила, как холод внутри отступает, сменяясь привычным, удобным онемением.

– Всё нормально, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Она даже попыталась изобразить что-то вроде улыбки, но получилось лишь слабое движение уголков губ.

Она видела, как его недоумение не исчезло, а лишь сменилось настороженностью. Он не поверил. Конечно, не поверил. Как можно поверить, что «всё нормально», увидев такое?

Чтобы отвлечь его, чтобы выиграть время, она сделала вид, что только сейчас осознала его присутствие.

— Прости, я не расслышала. Что ты сказал? — спросила она, нарочито моргнув, будто только что вынырнув из глубокой задумчивости.

Мысли Маомао:

Отступи. Спрячься. Он не должен знать. Никто не должен знать. Эта ненависть — моя. Только моя. Я должна улыбаться, должна кивать, должна делать вид, что всё в порядке. Что этот поцелуй что-то изменил. Что я не та, кем была секунду назад. Господи, он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Повтори. Просто повтори что-нибудь, что угодно, чтобы этот момент закончился. Чтобы я могла уйти и снова позволить этой ярости поглотить меня. Чтобы я могла планировать. Чтобы я могла думать о том, как заставить его заплатить.

Она не услышала его. Она стояла в нескольких футах от него, полностью погружённая в свои мысли, настолько тёмные, что они поглотили даже звук его голоса. Это было... пугающе. За все их знакомство, даже в самые тяжёлые моменты, она всегда была здесь, присутствовала, её ум всегда работал, анализировал, реагировал. Сейчас же она была подобна дому, из которого внезапно вынесли всю мебель — пустая, эхо отдавалось в ней, но жизни не было.

— Я сказал... пора уже уходить. Торжество закончилось, — повторил он медленно, тщательно выговаривая каждое слово, его взгляд не отрывался от её лица, пытаясь уловить любую микроскопическую эмоцию, любое подтверждение его страхов.

Она кивнула, её движение было механическим, почти роботизированным.

— Да, конечно. Я понимаю.

Она понимала? Он был не уверен. Она выглядела так, будто готова была согласиться с чем угодно, лишь бы это позволило ей уйти.

Наступила неловкая пауза. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым. Всего час назад они стояли в этой же комнате, их тела были близки, их дыхание смешивалось, а губы искали друг друга. Теперь же между ними выросла невидимая, но непреодолимая стена. Она была сделана не из гнева на него, а из чего-то иного, чего-то, что он не мог понять, и от этого становилось только страшнее.

— Хорошо, — наконец сказал он, понимая, что дальше давить бесполезно. Она не откроется ему. Не сейчас. — Тогда... спокойной ночи, Маомао.

— Спокойной ночи, Кадзуйгэцу.

Они разошлись. Он — в одну сторону, к своим покоям, она — в другую, к своим. Никаких прикосновений. Никаких намёков на нежность. Никаких отсылок к тому, что произошло между ними.

Он шёл по коридору, и его разум лихорадочно работал, пытаясь сложить кусочки пазла. Покушение. Её героизм. Их разговор. Поцелуй. Затем... это. Что случилось в промежутке? С кем она говорила? Что она увидела? Он должен был выяснить. Он выяснит.

Она дошла до своих покоев на автопилоте. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и только тогда она позволила себе расслабиться. Вернее, не расслабиться, а рухнуть. Она прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности двери и медленно сползла на пол, обхватив колени руками.

Тишина. Благословенная, оглушительная тишина. Ни музыки, ни шёпота, ни его голоса.

И снова это вернулось. Ярость. Но теперь она была не холодной, а горячей, жгучей. Слёзы злости выступили на её глазах, но она смахнула их тыльной стороной ладони с таким яростным усилием, что кожа на скуле заныла.

Будто ничего и не было.

Ни поцелуя, который заставил всё внутри трепетать.

Ни разговора с Гангом, который отравил каждую клеточку.

Ни того недоброжелателя, чья кровь до сих пор была на её платье.

Она посмотрела на засохшие коричневые пятна на роскошном зелёном шёлке. Они казались метафорой всей её жизни здесь — красивая, дорогая обёртка, испачканная грязью, кровью и болью.

Она закрыла глаза, и перед ней снова возникло лицо Ганга. Его усмешка. Его слова.

«Слабость нужно искоренять.»

Она сжала кулаки. Да. Нужно. И она знала, какая слабость терзала её сейчас. Слабость, которая заставляла её вспоминать о тепле его рук, о мягкости его губ, о том, как её сердце бешено колотилось в груди не только от страха, но и от чего-то другого. Эта слабость была опасна. Она отвлекала. Она делала её уязвимой.

Она не могла позволить этому продолжаться. Ненависть была проще. Она была чистой. Она была силой.

Поднявшись с пола, она подошла к зеркалу. В её отражении стояла бледная девушка с пустыми глазами и сжатыми губами. Ни намёка на ту смущённую, раскрасневшуюся женщину, что была в тех покоях. Ни намёка на яростную фурию в бальном зале. Только пустота. Только решимость.

— Хорошо, Ганг, — прошептала она своему отражению, и в её голосе не было ни капли прежней неуверенности. — Ты хотел, чтобы я искоренила слабость? Что ж... ты получишь то, что хотел.

И в глубине её глаз, где всего час назад горел огонь ненависти, теперь зажёгся новый огонь — холодный, расчётливый, неумолимый. Огонь мести. И он был куда страшнее простой ярости.

Маомао, не говоря больше ни слова, повернулась и ушла. Её шаги были ровными, но какими-то механическими, будто кукла на невидимых нитях. Она не оглянулась. Не посмотрела на него. Она просто растворилась в полумраке коридора, ведущего в её покои.

Кадзуйгэцу остался стоять на месте, чувствуя себя так, будто его только что ударили в грудь. Воздух, который секунду назад был наполнен её ледяным присутствием, теперь казался пустым и безжизненным. Он провёл рукой по лицу, ощущая невероятную усталость. Усталость не столько физическую, сколько душевную.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она ушла. Просто... ушла. Будто ничего и не произошло. Будто не было этого поцелуя, который перевернул всё во мне. Будто не было той ярости в её глазах, которая заставила мое сердце сжаться от страха. Что с ней стало? Кто это сделал? Кто посмел вонзить в неё этот яд?

Он медленно пошёл по коридору, но не в свои покои, а в сторону личных апартаментов Гаошуня. Ему нужно было поговорить. Выговориться. Иначе этот клубок тревоги, недоумения и какой-то щемящей боли за неё просто разорвёт его изнутри.

Его собственные покои встретили его гробовой тишиной. Он прошёл через гостиную, не зажигая свет, и остановился у огромного окна, выходящего в ночной сад. Луна, холодная и отстранённая, заливала серебристым светом дорожки и кроны деревьев. Красота, которая обычно умиротворяла его, сейчас казалась чужой и безразличной.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она пошла в ванную. Потом спать. Сказала, что устала. Но это не усталость. Это... опустошение. Я видел это в её глазах, когда та ярость отступила. Будто из неё вынули душу. И виноват в этом не тот нападавший. С ним она справилась. Она была сильной, решительной, живой. Это что-то другое. Что-то, что случилось позже. Что-то, что ранит её гораздо глубже.

Он сжал кулаки, чувствуя, как бессилие разъедает его изнутри. Он — император, один из самых могущественных людей в стране, но не может защитить женщину, которая... которая что? Что она для него значит сейчас? Наложница? Лекарь? Или нечто большее?

Образ её лица в момент поцелуя вспыхнул в его памяти — смущённого, растерянного, но отзывчивого. А затем — образ её же лица, искажённого ненавистью. Два абсолютно разных человека. И он не знал, какой из них настоящий. Или оба настоящие? И что тогда скрывается в глубине её души, что способно порождать такие противоположности?

Ему нужно было услышать совет. Голос разума. Он развернулся и твёрдыми шагами направился к покоям Гаошуня

*

Гаошунь, как всегда, ещё не спал. Он сидел за низким столом, изучая какие-то свитки, когда Кадзуйгэцу вошел без стука — по старой привычке, оставшейся с тех времён, когда они были просто мальчишками, а не императором и его советником.

Гаошунь поднял взгляд. Его проницательные глаза мгновенно оценили состояние друга. Взорвал напряжённые плечи, сжатые кулаки, бледность и ту тень, что лежала на его обычно невозмутимом лице.

— ваше величество? — произнёс он спокойно, откладывая кисть. — Что-то случилось?

Кадзуйгэцу молча опустился на циновку напротив. Он несколько секунд сидел, уставившись в полированную поверхность стола, собираясь с мыслями. С чего начать? С покушения? С её невероятной реакции? С поцелуя? Или с той ледяной ярости, что заставила его кровь похолодеть?

— Сегодня... — он начал и замолчал, снова проводя рукой по лицу. — Сегодняшний вечер был адом.

И он начал рассказывать. Сначала медленно, подбирая слова, а потом всё быстрее, будто прорывалась плотина, сдерживавшая поток эмоций.

— Был недоброжелатель, — выдохнул Кадзуйгэцу. — С кинжалом. На балу. Он целился в меня.

Гаошунь замер, его лицо стало каменным.

— Она... Маомао... — голос Кадзуйгэцу дрогнул. — Она бросилась между нами. У неё был свой клинок. Откуда? Я не знаю. Она... она обезвредила его. Так быстро, так ловко. Была кровь. Его кровь на её платье.

Он замолчал, снова переживая тот момент — ужас, когда он увидел направленный на него клинок, и шок, когда он увидел, как Маомао, хрупкая Маомао, бросилась вперёд.

— Она подвергла себя опасности. Ради меня. Она могла погибнуть, Гаошунь! — его голос сорвался, выдавая всю накопившуюся тревогу. — И всё это на глазах у всего двора.

Он рассказал, как увёл её из зала, как пытался успокоить, как видел её дрожащие руки и испуг в глазах. А потом... потом наступила самая сложная часть.

— И тогда... я... — Кадзуйгэцу потупил взгляд, не в силах смотреть другу в глаза. — Я поцеловал её.

В комнате повисла тишина. Гаошунь не проронил ни слова, давая ему время.

— Я не планировал этого. Это вышло само. Я видел, как она дрожит, видел кровь на её руках... и я не смог сдержаться. — Он поднял глаза, и в них читалось смятение. — И она... она ответила. Она не оттолкнула меня, Гаошунь. Она ответила.

Он умолк, давая другу осознать сказанное. Поцелуй с наложницей — одно дело. Но поцелуй, в котором есть взаимность, который рождается не из долга, а из чего-то иного... это меняло всё.

— Мы вернулись в зал, — продолжил Кадзуйгэцу, и его голос снова стал тяжёлым. — Всё вроде бы успокоилось. А потом... потом я увидел её. Она стояла одна. И выражение её лица... — он содрогнулся. — Я никогда не видел ничего подобного. Это была чистая, беспримесная ненависть. Ледяная ярость. Она смотрела в пустоту, но казалось, что она готова была сжечь весь мир. Она меня не слышала, Гаошунь. Я подошёл, говорил с ней, а она была где-то далеко, в аду собственных мыслей. Что это было? Что могло вызвать такую перемену? От поцелуя... до этого?

Он закончил свой рассказ и откинулся назад, чувствуя себя выжатым. Он выложил всё — свои страхи, своё недоумение, свою боль.

Гаошунь молча слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькала глубокая дума. Он несколько минут сидел в тишине, переваривая услышанное.

Наконец заговорил он, и его голос был тихим и спокойным, как всегда. — Во-первых, поздравляю. С продвижением в ваших... отношениях. Думаю, это было неизбежно.

Кадзуйгэцу лишь мрачно хмыкнул.

— Во-вторых, — продолжил Гаошунь, — что касается её ярости... Не дави на неё.

Кадзуйгэцу резко поднял на него взгляд.

— Как не давить? Ты видел бы её! Она была... уничтожена!

— Именно поэтому, — твёрдо сказал Гаошунь. — Маомао — не обычная девушка. У неё есть прошлое, о котором мы знаем лишь обрывки. Такая реакция... это не просто каприз или усталость. Это глубокая рана, которую кто-то или что-то задело. Если вы начнёте давить, требовать объяснений, вы лишь оттолкнёте её. Она замкнётся ещё сильнее.

— Но я должен знать! Я должен помочь ей! — в голосе Кадзуйгэцу прозвучало отчаяние.

— Помочь можно, только дав ей пространство, — возразил Гаошунь. — Дай ей время. Дайте ей понять, что вы рядом. Что вы не отвергнете её, какой бы она ни была. Она расскажет, если сочтёт нужным и если почувствует, что ей это действительно нужно. А до тех пор... ваша задача — быть опорой, а не следователем.

Кадзуйгэцу тяжело вздохнул. Разумом он понимал, что Гаошунь прав. Но сердце... сердце рвалось наружу, требуя действий, требуя немедленно найти и уничтожить источник её боли.

— Ты прав, — сдавленно произнёс он. — Как всегда прав.

Гаошунь кивнул. Он видел, какую битву ведёт его друг. Видел, как трудно ему принять эту пассивную роль ожидания.

— Она сильная, — мягко добавил Гаошунь. — Она справилась с нападавшим. Она справится и с этим. Доверься ей.

Наступила непродолжительная пауза. Напряжение в воздухе немного спало. Гаошунь, видя, что друг нуждается в передышке, намеренно сменил тему. Он налил им обоим по чашке тёплого чая из стоявшего на столе тервоса.

— Итак, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Расскажите, а какого цвета было её платье до того, как его испортили? Я видел, она вошла, но толком не разглядел.

Кадзуйгэцу на мгновение удивился, а потом понял, что друг делает. Он с благодарностью принял чашку.

— Зелёное, — ответил он, и в его голосе впервые за весь вечер появились тёплые нотки. — Изумрудного оттенка. Шёлк. Оно... оно ей очень шло.

— Жаль, что испортилось, — заметил Гаошунь. — Надо будет распорядиться насчёт нового. Может, синего? Говорят, синий цвет успокаивает.

— Возможно, — Кадзуйгэцу сделал глоток чая, чувствуя, как тепло напитка понемногу разгоняет холод внутри. — Хотя, думаю, она предпочтёт что-нибудь менее броское. Возможно, тот же зелёный, но попроще.

Они ещё несколько минут говорили о пустяках — о новых сортах чая в саду, о предстоящем визите посла из соседней провинции, о глупом поступке одного из молодых придворных. Это был лёгкий, бессмысленный разговор, но он был нужен как глоток свежего воздуха после удушья тяжёлых тем.

Наконец, Кадзуйгэцу почувствовал, что усталость наваливается на него всей своей тяжестью. Его веки отяжелели, мысли стали путаными.

— Мне пора, — он с трудом поднялся. — Спасибо, Гаошунь. За всё.

— Всегда рад помочь, — друг кивнул. — Идите спать. Завтра будет новый день

*

Кадзуйгэцу вернулся в свои покои. Тишина здесь уже не казалась такой враждебной. Он механически разделся, смыл остатки грима и пыли с лица и рук и рухнул на постель.

Его тело мгновенно отключилось, подкошенное физическим и эмоциональным истощением. Но разум ещё на мгновение сопротивлялся.

Мысли Кадзуйгэцу перед сном:

Она спит сейчас. Надеюсь, её сон спокоен. Надеюсь, те тени, что преследовали её сегодня, отступили. Завтра... завтра я увижу её. И я постараюсь последовать совету Гаошуня. Не давить. Быть рядом. Показать ей, что она может мне доверять. Что бы ни случилось, что бы ни терзало её душу... я здесь. Я не уйду.

И с этой мыслью, последней ясной мыслью этого бесконечно долгого дня, Кадзуйгэцу погрузился в глубокий, беспробудный сон. Сон, где, он надеялся, не будет ни кинжалов, ни крови, ни ледяной ярости в глазах той, что неожиданно заняла такое важное место в его жизни. Только тишина и забвение.

*

Солнце ещё не успело подняться над восточной стеной Запретного города, когда Кадзуйгэцу уже сидел в своём кабинете. Свет масляных ламп отбрасывал колеблющиеся тени на свитки, разложенные перед ним. Прошлой ночью не осталось и следа на его лице — лишь лёгкая тень под глазами выдавала недосып. Император не мог позволить себе слабость. Особенно сегодня.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она, наверное, ещё спит. Или не спит. Что снится ей после вчерашнего? Те кинжалы? Или тот поцелуй? Чёрт, нужно сосредоточиться. Дела. Всегда есть дела. Сегодняшние... особенно неприятны.

Он взял в руки донесение, доставленное на рассвете. Бумага была тонкой, почти прозрачной, а слова, выведенные тушью, — чёткими и безжалостными.

ДОНЕСЕНИЕ ИЗ ДВОРЦА НАЛОЖНИЦ: ИНЦИДЕНТ В ПАВИЛЬОНЕ «ЗОЛОТОГО ЛОТОСА»

В ночь с пятого на шестое число, в покоях наложницы второго ранга Ли Хуалинь обнаружена мёртвой. Признаков насильственной смерти не выявлено. Рядом разбита фарфоровая чаша из-под чая. Покойная отличалась крепким здоровьем. Подозревается отравление. Начальник охраны внутренних покоев, Вэй Цзинь.

Кадзуйгэцу отложил свиток. Отравление. Самая изящная и самая труднодоказуемая смерть в стенах дворца. Он почувствовал знакомое холодное раздражение. Эти бесконечные интриги, эта вечная война в шелках и духах.

— Вэй Цзинь, — его голос прозвучал резко в тишине кабинета.

Начальник охраны, высокий и жилистый мужчина с лицом, изборождённым шрамами, вошёл и склонился в почтительном поклоне.

— Ваше Величество.

— Расскажи. Всё, что известно.

— Ли Хуалинь была найдена своей служанкой на рассвете. Лежала на циновке перед низким столиком. На столике — опрокинутая чаша, небольшое пятно от пролитого чая. Лицо спокойное, будто спит. Ни судорог, ни пены, никаких следов борьбы. Служанка утверждает, что накануне её госпожа была в хорошем настроении, ужинала, пила чай, готовилась ко сну. Никаких жалоб.

— Кто был у неё вчера? С кем общалась?

— Днём она принимала других наложниц — Ван Фэнцзе и Чжан Мэйлинь. Вечером, по её словам, никого. Но... — Вэй Цзинь замялся.

— Но?

— Есть одна деталь, Ваше Величество. На полу, рядом с разбитой чашей, найден маленький предмет. Не принадлежащий, по словам служанки, покойной.

Кадзуйгэцу насторожился.

— Что именно?

Вэй Цзинь вынул из складок своего одеяния небольшой шёлковый мешочек и развязал его. На ладонь ему упала крошечная бусина. Она была из непрозрачного молочно-белого нефрита, идеально отполированная, с тончайшим резным узором в виде вьющейся ветви сакуры. Искусная, дорогая работа.

— Это... — Кадзуйгэцу взял бусину. Она была холодной и гладкой. — Это не украшение. Это бусина от нэцкэ. От поясного брелока.

— Так точно, Ваше Величество. Ни у Ли Хуалинь, ни у её служанки подобных вещей не было.

Мысли Кадзуйгэцу:

Значит, кто-то был у неё. Кто-то, кто потерял эту бусину. Возможно, во время спора? Или... она была отравлена, и убийца, наклоняясь над ней, случайно обронил её? Но кто? Мужчина? Нэцкэ — мужское украшение. Но в покои наложницы мужчина, кроме евнухов, проникнуть не мог. А евнухи не носят нэцкэ. Значит... женщина? Но зачем женщине мужской брелок? Если только... это не трофей. Не подарок.

— Опроси всех, кто был рядом. Особенно Ван Фэнцзе и Чжан Мэйлинь. Узнай всё об их взаимоотношениях с покойной. И найди того, кому принадлежит эта вещь. Тихо. Без лишнего шума.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Вэй Цзинь удалился. Кадзуйгэцу остался один, перекатывая нефритовую бусину в пальцах. Крошечный кусочек камня, а может стать ключом к убийств.

*

Через час ему доложили, что наложницы Ван Фэнцзе и Чжан Мэйлинь ожидают в малом саду у Восточного павильона. Кадзуйгэцу предпочёл встретиться с ними не в официальной обстановке. Страх заставляет людей лгать. А в саду, среди цветущих слив и щебетания птиц, язык иногда развязывается легче.

Обе женщины стояли, опустив головы. Ван Фэнцзе — высокая, статная, с лицом холодной красоты и высокомерно поднятым подбородком. Чжан Мэйлинь — хрупкая, с большими испуганными глазами, её пальцы теребили край рукава.

— Вы знаете, зачем я вас позвал, — начал Кадзуйгэцу без предисловий. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь.

— Мы скорбим о кончине сестры Ли, — почтительно ответила Ван Фэнцзе. Её голос был мелодичным, но лишённым тепла.

— Вы были у неё вчера. О чём говорили?

— О пустяках, Ваше Величество. О новых тканях, о слухах при дворе... Ли Хуалинь была в прекрасном настроении. Шутила, смеялась.

— А ты? — Кадзуйгэцу повернулся к Чжан Мэйлинь.

Та вздрогнула и подняла на него испуганный взгляд.

— Я... мы... да, всё так и было. Она... она даже показывала нам новую шкатулку. Резную, из сандалового дерева.

— И всё? Никаких ссор? Намёков? Угроз?

— Нет-нет! — Чжан Мэйлинь затрясла головой. — Ничего такого!

Ван Фэнцже молчала, но Кадзуйгэцу уловил лёгкое, едва заметное напряжение в уголках её губ.

— Ли Хуалинь была вашей соперницей? — спросил он прямо.

Ван Фэнцзе подняла голову, и в её глазах вспыхнул холодный огонь.

— Мы все здесь соперницы, Ваше Величество. Но убивать... это выходит за рамки даже наших правил.

Её слова прозвучали убедительно. Слишком убедительно.

В этот момент из-за куста пионов появилась знакомая фигура. Маомао. Она шла по садовой дорожке, неся в руках плетёную корзинку с травами. Увидев их, она замедлила шаг и почтительно склонила голову, собираясь обойти.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она. Выглядит... спокойной. Сосредоточенной на своих травах. Будто вчерашней ночи не было. Эта её способность полностью уходить в работу... сейчас она вызывает у меня не раздражение, а странное облегчение. По крайней мере, здесь, среди растений, она в безопасности.

— Маомао, — окликнул он её.

Она остановилась.

— Ваше Величество.

— Подойди.

Она медленно приблизилась. Её взгляд скользнул по лицам наложниц, но не задержался на них. Она была сосредоточена на нём.

— Ты слышала о происшествии в павильоне «Золотого Лотоса»?

— Слышала, Ваше Величество. От служанок.

— Что ты думаешь? Отравление без признаков отравления. Спокойное лицо. Что это могло быть?

Маомао на мгновение задумалась. Её глаза, обычно такие ясные, стали внимательными, анализирующими.

— Есть яды, которые не вызывают конвульсий. Некоторые действуют на сердце, останавливая его. Другие — на дыхание. Но чтобы не было ни малейших следов агонии... это должен быть яд очень избирательного и быстрого действия. Возможно, растительного происхождения. Аконит, например, в чистейшем виде. Или... — она запнулась.

— Или?

— Или это был не яд в чаше, — тихо сказала она. — А что-то ещё.

Ван Фэнцже фыркнула.

— Лекарь пытается блеснуть эрудицией? Может, она и отравила сестру Ли? Ведь это она разбирается во всех этих ядах.

Маомао не отреагировала на провокацию. Она смотрела только на Кадзуйгэцу.

— Мне нужно увидеть тело. И ту чашу.

Воздух в покоях Ли Хуалинь был тяжёлым, пропитанным запахом ладана и смерти. Тело наложницы уже перенесли на приготовленные носилки, но атмосфера ужаса ещё витала в комнате.

Маомао, получив разрешение Кадзуйгэцу, молча осматривала место происшествия. Она опустилась на колени рядом с пятном от чая, понюхала его. Потом осмотрела осколки фарфоровой чаши. Она подняла один из них, самый большой, и внимательно изучила его кромку.

— Здесь, — она показала Кадзуйгэцу. — Видите? Внутри, на стенке, не просто налёт от чая. Есть лёгкий, почти невидимый маслянистый след.

Она провела пальцем по внутренней поверхности и понюхала кончик пальца. Её брови слегка сдвинулись.

— Это не чай. И не яд. Пахнет... цветами. Очень слабо. И чем-то ещё... металлом?

Потом она подошла к телу. С разрешения Кадзуйгэцу она осторожно приоткрыла веки покойной, осмотрела зрачки. Потом — губы, ногти.

— Ничего, — прошептала она. — Ни синюшности, ни точечных кровоизлияний. Как будто... её просто выключили.

И тут её взгляд упал на правую руку Ли Хуалинь. Пальцы были изящно сложены, но на указательном пальце, чуть ниже ногтя, Маомао заметила крошечную, почти невидимую царапину. Красноватую точку.

— Ваше Величество, — позвала она. — Посмотрите.

Кадзуйгэцу подошёл. Маомао взяла руку покойной и указала на царапину.

— Это свежее. Очень свежее. Как будто её укололи иглой.

Мысли Кадзуйгэцу:

Иглой? Но чаша разбита... будто её уронили... или оттолкнули...

Внезапно всё сложилось в его голове.

— Она не пила яд, — тихо сказал он. — Её укололи. Игла была смазана ядом. Быстродействующим. Она почувствовала укол, возможно, вскочила, отшатнулась... и опрокинула чашу. А потом яд сделал своё дело за секунды.

Маомао кивнула, её глаза блестели от понимания.

— Да. Именно так. Яд, нанесённый непосредственно в кровь. Отсюда и скорость, и отсутствие обычных симптомов. А маслянистый след в чаше... это, возможно, остаток вещества, которым была смазана игла. Оно могло попасть туда, когда она держала чашу, или когда опрокинула её.

— Значит, убийца был здесь, в этой комнате. Стоял рядом с ней. Возможно, сделал вид, что поправляет её одежду, или просто дотронулся до её руки... и уколол.

Они переглянулись. Загадка смерти была раскрыта. Но главный вопрос оставался: кто?

И тут Кадзуйгэцу вспомнил о нефритовой бусине. Он снова вынул её.

— Маомао. Ты видела что-нибудь подобное?

Она взяла бусину, повертела в пальцах. И вдруг её лицо изменилось. На нём появилось нечто, среднее между удивлением и... узнаванием.

— Я... возможно, видела, — осторожно сказала она. — Не так давно. У одной из служанок... кажется, из свиты наложницы Ван.

Мысли Кадзуйгэцу:

Ван Фэнцзе? Но она была здесь днём. А убийство совершено вечером. Или... её служанка? Действуя по приказу своей госпожи?

— Чья именно служанка? — его голос стал опасным и тихим.

— Я не уверена, — Маомао покачала головой. — Но я могу попробовать выяснить.

В этот момент в покои вошёл запыхавшийся Вэй Цзинь.

— Ваше Величество! Мы нашли кое-что. В саду, за павильоном, в кустах. Спрятанный.

Он протянул небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу. Кадзуйгэцу развернул её. Внутри лежала изящная деревянная шкатулка. Та самая, из сандалового дерева, которую, по словам Чжан Мэйлинь, показывала Ли Хуалинь.

Но шкатулка была пуста. За исключением одного предмета, аккуратно лежащего на бархатной подкладке.

Это была изящная серебряная булавка для волос. С тончайшим, почти игольчатым остриём. На её основании не хватало одной маленькой нефритовой бусины.

Кадзуйгэцу поднял взгляд на Маомао. В её глазах читалось то же понимание, что и у него.

Булавка для волос. Женское украшение. Идеальное орудие для укола. А нефритовая бусина... она отвалилась, когда убийца либо наносил удар, либо прятал доказательства.
— Ван Фэнцзе, — прошептал Кадзуйгэцу. — Это её булавка?

— Нет, Ваше Величество, — тихо сказала Маомао. Она смотрела на шкатулку с странным выражением на лице. — Это... это булавка наложницы Чжан Мэйлинь. Я видела её у неё в волосах ещё вчера. И... я почти уверена, что нефрит на ней был.

Мысли Кадзуйгэцу:

Чжан Мэйлинь? Хрупкая, испуганная Чжан Мэйлинь?

Тишина в покоях Ли Хуалинь стала громоподобной. Слова Маомао повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Кадзуйгэцу не сразу смог их осознать. Образ хрупкой, дрожащей Чжан Мэйлинь с ее большими испуганными глазами никак не вязался с холодным расчетом убийцы, использовавшей изящную безделушку как орудие смерти.

Мысли Кадзуйгэцу:

Чжан Мэйлинь? Эта мышь? Она посмела? Она притворялась все это время? За ее маской робости и невинности скрывалось это? Но зачем? Что могло заставить ее пойти на такое?

Он медленно повернулся к Вэй Цзиню. Лицо начальника охраны было каменным, но в глазах бушевала буря. Он тоже был ошеломлен.

— Найдите наложницу Чжан Мэйлинь, — голос Кадзуйгэцу прозвучал низко и опасно. — Приведите ее сюда. Сейчас же. И окружите ее покои. Никто не должен ничего выносить или уничтожать.

Вэй Цзинь молча склонился и стремительно вышел, отдавая приказы за дверью.

Кадзуйгэцу снова взглянул на Маомао. Она стояла, глядя на серебряную булавку в его руке. Ее лицо было бледным, но сосредоточенным. В ее глазах не было страха или триумфа, лишь глубокая, леденящая печаль.

— Ты уверена? — тихо спросил он.

Она кивнула, не отрывая взгляда от булавки.

— Да. Я помню узор. Ветвь сакуры. И три бусины. Сейчас их две. Она... она любила эту булавку. Говорила, что это подарок от отца перед тем, как она вошла во дворец.

Мысли Маомао:

Отец... Всегда отец. Подарок, который должен был напоминать о доме, стал орудием убийства в этом золотом аду. Какой иронией должна была стать ее жизнь. И какой болью. Что довело ее до этого? Страх? Ревность? Или что-то более темное?

Она почувствовала знакомый холодок внутри. Этот дворец, эти стены... они порождали такие монстры. Они брали хрупких, наивных девушек и ломали их, превращая в изощренных убийц. Она смотрела на спокойное лицо Ли Хуалинь и думала о Лануа. О Ганге. О том, как ненависть и отчаяние могли изменить человека до неузнаваемости.

— Перестань лгать, Чжан Мэйлинь, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме холодного презрения. — Скажи правду. Зачем ты это сделала?

Слезы внезапно иссякли. Плечи Чжан Мэйлинь опали. Вся борьба из нее ушла, оставив лишь горькую, опустошающую усталость. Она посмотрела на тело Ли Хуалинь, и в ее глазах не было ни капли раскаяния, лишь странное, отстраненное сожаление.

— Зачем? — она тихо рассмеялась, и этот звук был ужасен в тишине покоев. — Она отобрала его у меня.

Кадзуйгэцу нахмурился.

— Кого?

— Не тебя, Ваше Величество, — она снова рассмеялась, горько и безумно. — Ты? Ты просто приз. Награда. Я говорила о молодом чиновнике из Министерства церемоний. Ли Цзяне. Мы... мы любили друг друга. Еще до дворца. Мы мечтали... Но мой отец отдал меня сюда. А он... он увидел ее. Ли Хуалинь. Она была так красива, так обаятельна. Она отбила его у меня. Смеялась надо мной. Говорила, что я слишком серая, слишком скучная для такого мужчины.

Ее голос срывался, наполняясь давней, ядовитой обидой.

— Она показывала мне его письма. Ее письма к нему. Рассказывала, как они тайно встречаются. А вчера... вчера она сказала мне, что ждет от него ребенка. И что она использует это, чтобы вырваться из дворца. Уйти к нему. К моему Ли Цзяню! К моей мечте! Она отбирала у меня все! Сначала его, потом... потом и эту жалкую надежду!

Она выдохнула, и ее дыхание сбилось.

— Я пришла к ней вечером. Умолять. Умолять ее оставить его. А она... она смеялась. Сказала, что я ничтожество. И тогда... тогда я увидела свою булавку в волосах. И я... я просто... ткнула ее. Просто чтобы она замолчала. Чтобы этот противный смех прекратился.

Она замолчала, опустив голову. Признание, вырвавшееся из нее, казалось, лишило ее последних сил.

Мысли Кадзуйгэцу:

Вот оно. Не политика. Не интриги за влияние. Банальная, грязная драма из-за мужчины. Из-за ревности. Из-за сломанного сердца. И из-за этого погибла женщина. И погубила себя другая. Какой же это бессмысленный, глупый waste.

Он с отвращением посмотрел на нее.

— Ты убила ее из-за мужчины, который, как я уверен, даже не вспомнит о тебе через месяц, — произнес он с ледяным спокойствием. — Ты погубила две жизни. Ее. И свою.

*

Пять дней. Пять долгих дней, в течение которых Маомао пыталась загнать свою ярость в самый тёмный и отдалённый уголок сознания. Она погружалась в работу, перебирала травы, составляла новые микстуры, помогала служанкам — делала всё, чтобы не оставалось ни секунды на мысли. Но тень Ганга была коварна. Она подкрадывалась в тишине ночи, в момент между сном и явью, в запахе какого-нибудь редкого растения, напоминавшего о прошлом. И тогда холодная волна ненависти снова накатывала на неё, заставляя сжимать кулаки так, что кости трещали.

Она впервые в жизни кого-то так ненавидела. Эта ненависть была живой, дышащей сущностью внутри неё, и ей нужен был выход.

И сегодня этот выход был ей дан.

Тренировочный зал во внутренних покоях императора был просторным и аскетичным. Полированные деревянные полы, голые стены, стойки с тренировочным оружием. Воздух пах деревом, потом и легкой остротой металла. Солнечный свет, проникая через высокие арочные окна, падал на пол широкими пыльными лучами.

Маомао стояла в центре зала, сжимая в руке тренировочный меч из упругого дерева. Он был тяжелее, чем она думала, но вес его ощущался в её руке уверенно, почти естественно. Она была облачена в простые тренировочные штаны и кофту, её волосы были туго стянуты в хвост, обнажая лицо, на котором не было и тени её обычной сдержанности.

Сегодня она была огнём. И она ждала, когда её подожгут.

Дверь открылась, и вошёл Кадзуйгэцу. Он был в такой же простой одежде, но даже в ней он не мог скрыть своей врождённой царственности. Его взгляд сразу же нашёл её, и он слегка улыбнулся, подходя.

— Готова к уроку? — спросил он, беря с подставки свой меч.

— Более чем, Ваше Величество, — ответила она, и в её голосе прозвучала несвойственная ей сталь.

Он кивнул, и они заняли исходные позиции. Обычно их тренировки были размеренными, почти академичными. Он показывал приём, она пыталась его повторить. Сегодня всё было иначе.

Едва он дал знак начать, как она атаковала. Не робко, не пробуя, а с той самой яростью, что копилась в ней все эти дни. Её меч взметнулся в молниеносном ударе, нацеленном прямо в его плечо.

Мысли Кадзуйгэцу:

Что...?

Удивление было настолько сильным, что он едва успел парировать удар. Дерево встретилось с деревом с громким, сухим щелчком, от которого по руке прошла неприятная вибрация. Он отступил на шаг, глаза его расширились от изумления.

Она не стала ждать. Она снова пошла в атаку. Её движения были не отточенными и выверенными, как у него, а дикими, почти яростными. Но в этой ярости была своя, хищная грация. Она не фехтовала. Она сражалась. Каждый её удар, каждый взмах был наполнен такой силой и решимостью, что ему пришлось сосредоточиться по-настоящему.

Мысли Кадзуйгэцу:

Боги... Смотрит ли она вообще на меня? Её глаза... они смотрят сквозь меня. Она видит кого-то другого. Кого? Кто этот человек, что довёл её до такого состояния?

Он парировал, уклонялся, отступал под её натиском. Она была безжалостна. Её меч свистел в воздухе, описывая смертоносные дуги, нанося удары по рукам, по корпусу, по ногам. В её глазах горел тот самый огонь, который он видел на балу, но теперь он был направлен, сфокусирован, обретёл цель. И эта цель была перед ней.

— Ты сегодня... особенно решительна, — выдохнул он, блокируя очередной мощный удар в голову.

— Есть вещи, которые требуют решительности, — бросила она в ответ, не прекращая атаки. Её голос был низким, с хрипотцой от напряжения.

Она сделала выпад, её клинок просвистел в сантиметрах от его шеи. Он отклонился, чувствуя, как ветер от удара шевелит его волосы.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она прекрасна. Боги, она прекрасна в этой ярости. Такой я её ещё не видел. Живой. Настоящей. Словно с неё содрали все те слои сдержанности и осторожности, под которыми она пряталась. И под ними оказался... вулкан.

Его первоначальное недоумение сменилось странным, острым восхищением. Ему нравилась эта её сторона. Эта сила, этот неукротимый дух, прорывающийся наружу. Ему нравилось, что именно с ним она позволяет себе быть такой. Что именно ему она доверяет свой гнев.

Он перешёл в контратаку. Его движения, в отличие от её яростных, были плавными, словно течение воды. Он не пытался подавить её силой; он направлял её, парировал, уводил её удары в сторону, заставляя её двигаться, кружить вокруг него в смертоносном танце.

— Кто он? — спросил он вдруг, их клинки сошлись в замке, и он оказался так близко, что мог разглядеть мельчайшие искры в её глазах. — Тот, кого ты сейчас видишь перед собой?

Её губы дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было ничего, кроме холода.

— Тот, кто не заслуживает ничего, кроме стали.

Она с силой оттолкнула его меч и нанесла серию быстрых, коротких ударов, заставив его отступить к стене. Она дышала часто, на её лбу выступили капельки пота, но её хватка на рукояти меча не ослабевала ни на миг. Она не чувствовала усталости. Она чувствовала только освобождение.

Мысли Маомао:

Вот он. Стоит передо мной. Его надменная ухмылка. Его холодные глаза, смотрящие на меня свысока. «Слабость нужно искоренять». Вот же он. И сейчас у меня в руках сталь. Не игла, не яд, а честная сталь. Дай волю. Покажи ему. Покажи всем, что ты не слаба. Что ты сильнее. Что ты выжила. И ты отомстишь.

Она снова ринулась в бой. Её атаки стали ещё более отчаянными, почти самоубийственными. Она забыла обо всех приёмах, которым он её учил. Она сражалась инстинктивно, так, как, возможно, сражалась бы за свою жизнь в тёмном переулке. В её движениях была грубая, неотёсанная, но смертельно эффективная сила.

Кадзуйгэцу ловил её взгляд и видел в нём не просто ненависть. Он видел боль. Глубокую, старую боль, которую она сейчас выжигала из себя каленым железом своего гнева. И ему захотелось... не остановить её, а помочь ей. Дать ей этот выход. Быть той стеной, о которую она может разбить все свои демоны.

Они промолчали несколько минут, и в зале стоял лишь тяжёлый звук их дыхания, топот ног по дереву и громкие удары тренировочных мечей. Это был разговор, не требующий слов. Разговор сталью и волей.

Наконец, после особенно яростной атаки, он нашёл брешь в её обороне. Быстрым, точным движением он выбил меч из её руки. Деревянный клинок с грохотом отлетел в сторону и закатился под стену.

Она замерла, грудь её высоко вздымалась от учащённого дыхания. Она смотрела на свою пустую руку, потом на него. Ярость в её глазах понемногу стала угасать, сменяясь осознанием происходящего. Она снова увидела его. Кадзуйгэцу. Не Ганга. А его. Стоящего перед ней, тоже запыхавшегося, с румянцем на щеках и странным, тёплым блеском в глазах.

— Прошу прощения. Я потеряла контроль.

Он подошёл к ней, отбросив свой меч в сторону.

— Не извиняйся, — тихо сказал он. — Иногда контроль — это то, что нам мешает.

Она подняла на него взгляд. В её глазах он увидел остатки бури и зарождающееся смятение.

— Ты была... впечатляющей, — продолжил он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — Я никогда не видел такой страсти в бою.

Она отвела взгляд, снова ощущая привычную неловкость. Адреналин отступал, и её начинала охватывать странная опустошённость, смешанная с лёгким стыдом.

— Это была не страсть, — прошептала она. — Это было... нечто иное.

— Я знаю, — он коснулся её подбородка, мягко заставляя её снова посмотреть на него. — И когда ты будешь готова рассказать мне, что это было... я буду ждать.

Он встал и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она колебалась мгновение, затем приняла его руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой, а её — холодной и дрожащей.

— Спасибо, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону.

— За что? — он улыбнулся.

— За... за то, что выдержал, — она смущённо отвела взгляд.

Он рассмеялся, и этот звук был тёплым и живым в суровом зале.

— Это был лучший урок фехтования в моей жизни, Маомао. Не сомневайся.

Они стояли друг напротив друга, запыхавшиеся, вспотевшие, с сияющими глазами. Между ними висели невысказанные слова, неразгаданные тайны и странное, новое понимание. Она показала ему свою тёмную сторону, свою необузданную ярость. И он не отвернулся. Он принял её. И в этот момент это значило для неё больше, чем все поцелуи и нежные слова на свете.

От автора:
Далеко от канона. Простите, что такая маленькая, но времени все также очень мало. Также извиняюсь за небольшое отсутствие. Надеюсь вам понравилось, спасибо за внимание ❤️