Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Прошел месяц. Тридцать дней, которые текли, как медленный, ленивый ручей после бурного ливня. Рутина стала её убежищем. Утро начиналось с проверки запасов в аптеке, затем — занятия по этикету с надоедливой, но опытной наставницей госпожой Лань, после — долгие прогулки по садам, где она изучала новые побеги и собирала образцы, и вечер… вечер часто принадлежал ему.

Кадзуйгэцу.

Имя, которое когда-то вызывало у неё леденящий ужас, теперь отзывалось в душе странным, тёплым эхом. После того поцелуя на торжестве ничего подобного не повторялось. Не было ни намёков, ни давления, ни попыток переступить некую невидимую черту. Было… другое. Нечто более сложное и пугающее своей новизной.

Он звал её на прогулки, и они часами могли бродить по самым отдалённым уголкам садов, беседуя обо всём на свете. Он расспрашивал её о свойствах женьшеня и горькой полыни, слушая её ответы с таким вниманием, будто от них зависела судьба империи. Он терпеливо выслушивал её жалобы на уроки танцев, на которых она вечно наступала себе на ноги, и его смех в такие моменты был не насмешкой, а чем-то лёгким и заразительным. Он делился с ней историями из своего детства, не приукрашенными сказками для придворных, а настоящими — о проказах, о страхах, о первом осознании тяжести короны.

И она ловила себя на том, что ждёт этих вечеров. Что её собственные рассказы становятся длиннее, что она сама начинает замечать красоту заката, чтобы потом описать её ему. Она перестала вздрагивать от его неожиданного появления и стала узнавать шаги его сапог по особому, твёрдому стуку.

Мысли Маомао:

Что это? Дружба? Слишком тепло для простой дружбы. Слишком много невысказанного витает в воздухе между нами. Привязанность? Да, возможно. Симпатия? Тоже. Но что-то ещё… что-то глубже. Что-то, от чего сердце начинает биться чаще, когда он смотрит на меня своими тёмными, пронзительными глазами, в которых теперь я вижу не грозного императора, а… человека. Просто человека.

Но эта новая, хрупкая гармония была внезапно нарушена осознанием, которое пришло к ней тихо, как вор, крадущийся в ночи. Она стояла перед своим маленьким календарём, где отмечала циклы, и поняла, что пропустила не одну, а уже две отметки. Два месяца.

Сначала она отмахнулась. Стресс. Смена обстановки. Её собственные эксперименты с травами. Всё что угодно. Но затем, как ледяная волна, её накрыло воспоминание. Та ночь. Ночь, когда он, ослеплённый гневом на её обман, взял её силой. Ночь, после которой она неделями не могла прийти в себя, чувствуя себя грязной и униженной. Он извинился. Искренне, как мог. И с тех пор вёл себя безупречно. Но последствия той ночи, казалось, догнали её сейчас.

Мысли Маомао:

Нет. Не может быть. Я же пила отвар. Сама его приготовила. Корень дикого ямса, листья руты, семена дикой моркови… всё было правильно. Но… но мои руки тогда дрожали. Я была в отчаянии, в панике. Могла ошибиться в пропорциях? Пропустить какой-то компонент? Или… или мой организм оказался сильнее снадобья?

Она положила руку на ещё плоский, подтянутый живот. Никаких изменений. Никакого намёка на округлость. Но другие признаки начали проявляться. Утренняя тошнота, которую она сначала списала на несварение от странного сочетания блюд за ужином. Необъяснимая усталость, накатывающая посреди дня. Повышенная чувствительность к запахам, из-за которой её вчера чуть не вывернуло от аромата жасминового чая, который она всегда любила.

Мысли Маомао:

Если это так… если я ношу его ребёнка… Ребёнка того, кто сейчас смотрит на меня с такой теплотой, с таким терпением. Ребёнка, зачатого не в любви, а в гневе и насилии. Какая же это насмешка судьбы.

Паника, холодная и липкая, сжала её горло. Сказать ему? Сейчас? Когда между ними только-только начал проклёвываться этот хрупкий, нежный росток чего-то нового? Он будет рад? Или увидит в этом лишь напоминание о его собственном проступке? Или, что хуже всего, почувствует себя в ловушке? Ведь её возможная беременность навсегда привяжет его к ней, независимо от его истинных чувств. А её собственные чувства… Она смотрела на него и понимала, что её сердце уже не принадлежало ей полностью.

Там поселилась тёплая, трепетная надежда. Но быть матерью его ребёнка? Сейчас? Когда она сама ещё не разобралась в этом водовороте эмоций?

Мысли Маомао:

Нет. Не сейчас. Я не могу ему сказать. Пока я сама не буду на сто процентов уверена. А я не уверена. Это может быть просто сбой. Стресс. Что угодно. Нужно провести осмотр. Но я не могу пойти к придворным лекарям. Слухи разнесутся мгновенно. И я не могу сама себе прощупать пульс на беременность с достаточной точностью… О, боги.

Она закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. Это была не радость. Это был ужас. Ужас перед неизвестностью, перед последствиями, перед тем, как это изменит всё — её жизнь, его жизнь, те хрупкие нити, что начали связывать их.

Она решила молчать. Ждать. Наблюдать. Скрывать утреннюю тошноту, притворяться, что всё в порядке. И надеяться. Надеяться, что это ошибка, просто чудовищная ошибка.

***

Для Кадзуйгэцу этот месяц был похож на медленное пробуждение после долгой, холодной зимы. Он сознательно выбрал тактику терпения. Он видел страх в её глазах, ту стену, которую она возвела вокруг себя после той ночи. И он понимал, что любое резкое движение, любое давление могут разрушить всё навсегда.

Поэтому он ждал. Он добивался её не подарками и не властью, а своим присутствием. Он стал постоянной, ненавязчивой частью её жизни. И с каждым днём он видел, как стена даёт трещины. Она больше не отводила взгляд, когда он входил в комнату. Её улыбки, прежде редкие и вымученные, теперь становились всё более естественными. Она начала шутить, подтрунивать над ним, спорить о свойствах трав с таким жаром, что глаза её загорались.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она… оттаивает. Как первый весенний лёд на реке. Медленно, осторожно, но неотвратимо. И с каждым днём я вижу в ней всё больше той самой девушки, которая не боится говорить правлу, которая сражается за тех, кого любит, которая может быть яростной в бою и невероятно нежной с увядающим цветком.

Он ловил себя на том, что думает о ней в самые неподходящие моменты — во время докладов министров, на судебных заседаниях, даже в разгаре стратегического планирования. Её образ всплывал перед ним — то с серьёзным лицом, объясняющим ему разницу между двумя видами мха, то смущённо краснеющей после того, как она снова наступила ему на ногу на уроке танцев.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она стала моим светом. Не ярким, ослепляющим солнцем, а тёплым, ровным светом лампы в тёмной комнате. С ней… я чувствую себя не императором, обременённым короной, а просто человеком. Кадзуйгэцу. И это ощущение… оно дороже всех сокровищ моей империи.

Он видел, как меняется её отношение к нему. От страха и неприязни к настороженному принятию, а затем к чему-то более тёплому, более личному. Он не осмеливался назвать это любовью. Ещё нет. Но это была надежда. Сильная, живучая, как росток, пробивающийся сквозь камень.

Он знал, что день её рождения приближается. 28 марта. Ей исполнится 21 год. Он тщательно готовился, желая сделать для неё что-то особенное. Не пышный праздник с сотнями гостей, а нечто, что будет значимо именно для неё. Он приказал разбить в самом отдалённом и тихом уголке сада небольшой аптекарский огород, где она могла бы выращивать свои самые редкие и капризные растения. Он сам выбирал семена и саженцы, консультируясь с мудрейшими садовниками.

Мысли Кадзуйгэцу:

Я хочу видеть, как она улыбнётся. Искренне, по-настоящему. Я хочу, чтобы она поняла, что я вижу её. Не просто фаворитку, не красивую девушку, а её. Маомао. Упрямую, умную, ранимую и невероятно сильную. Я готов ждать её ответа хоть всю жизнь. Потому что она… она последний вздох утопающего и первый глоток воздуха для рождённого заново. Она — моя вселенная, что начала свой разбег с тихого биения её сердца рядом с моим.

Он не замечал её тревоги. Он видел лишь, что она стала чуть более задумчивой, немного более уставшей. Он списывал это на подготовку к дню рождения, на возможные переживания о будущем. И мысль о том, что причина может быть куда серьёзнее и страшнее для них обоих, даже не приходила ему в голову.

Он был слишком поглощён счастливым ожиданием того, что их хрупкий, зарождающийся мир будет длиться вечно.

Приближение дня рождения Маомао ощущалось в воздухе, как предгрозовая тишина, наполненная скрытым напряжением. Для неё самой эта дата всегда была скорее формальностью, ещё одним оборотом земного шара, отмеченным в календаре. Но здесь, в золочёной клетке императорского дворца, даже такой личный момент превращался в дело государственной важности.

Бремя выбора

Её покои напоминали склад дорогой лавки. На резных лакированных ширмах, на спинках стульев, даже на спинке её кровати висели платья. Десятки платьев. Шёлк, парча, бархат — все цвета радуги и оттенки, названия которых она не знала. Одни были усыпаны жемчугом и кристаллами, другие вышиты серебряными и золотыми нитями с изображением драконов, фениксов и цветущих садов. Рядом на низких столиках лежали шкатулки с украшениями: нефритовые гребни, золотые заколки с подвесками, браслеты, звенящие при малейшем движении, ожерелья из яшмы и кораллов.

Маомао стояла посреди этого великолепия, чувствуя себя не принцессой, а манекеном, на которого взгромоздили всё богатство империи. Её горничная, Аи, с восторженными глазами перебирала наряды.

— Госпожа, посмотрите на это! — девушка бережно достала платье цвета рассвета, нежно-розовое с золотой вышивкой в виде веток сакуры. — Оно идеально вам подойдёт! Или вот это, из тёмно-синего бархата, с узором из серебряных лотосов! Оно такое величественное!

Маомао смотрела на платья с легкой тоской. Они были красивы, бесспорно. Но они были тяжёлыми. И не только физически. Каждое из них было символом, сообщением, которое она должна была донести до сотен глаз. Она представляла, как будет стоять в одном из этих многослойных произведений искусства, с неподвижной улыбкой, принимая поздравления от незнакомых людей, чьи имена тут же вылетят у неё из головы.

Мысли Маомао:

О, боги. Я бы предпочла провести этот день в аптеке, перебирая запас сушёного белокопытника. Или просто поспать. Или… посидеть с ним в тишине сада, слушая, как шуршат листья. Любой вариант, кроме этого цирка.

— Аи, — вздохнула она, — все они… очень впечатляющие. Выбери ты. Какое посчитаешь нужным.

— Госпожа! — всплеснула руками горничная. — Так нельзя! Его Величество лично распорядился, чтобы вы выбрали несколько нарядов для разных мероприятий праздника! Это ваше торжество!

«Торжество», — с горькой иронией подумала Маомао. Ей было известно, что празднование будет. Масштаб её пугал. Она слышала обрывки разговоров придворных — о готовящемся банкете, о приглашённых знатных гостях, о возможном фейерверке. Всё это в её честь. От этой мысли становилось душно.

Она механически провела рукой по одному из платьев, ощущая холодную гладкость шёлка. Её пальцы непроизвольно скользнули вниз, к ещё плоскому животу. Что, если… что, если её подозрения верны? Сможет ли она скрыть своё состояние под этими пышными складками? Сможет ли выдержать весь этот день, с его суетой, запахами еды и необходимостью постоянно быть на виду?

Паника, знакомая и липкая, снова подкатила к горлу. Она глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться.

Мысли Маомао:

Пока ничего не известно. Нельзя паниковать. Нужно просто пережить этот день. Выбрать платья, улыбаться и делать вид, что всё прекрасно. Как всегда.

— Хорошо, — сдалась она. — Оставь вот это… синее. И это… зелёное. И, пожалуй, то розовое. Остальное убери.

Аи сияла, как будто Маомао только что подарила ей сундук с золотом. Она принялась аккуратно убирать отвергнутые наряды, напевая под нос.

Маомао отвернулась к окну. Задержка. Тошнота. Усталость. И этот надвигающийся праздник, словно яркая, шумная стена, отделяющая её от возможности разобраться в себе. Она чувствовала себя в ловушке.

***

Тем временем Кадзуйгэцу избрал свою собственную, тайную тактику. Официальные приготовления шли своим чередом, но его личный подарок должен был быть особенным. Он хотел подарить ей не просто вещь, а что-то, что бы её по-настоящему обрадовало. И для этого ему нужно было выведать её желания, не спрашивая напрямую. Это превратилось для него в увлекательную игру.

Их вечерние прогулки стали полны скрытых смыслов и лёгкого, почти незаметного флирта.

Однажды вечером они бродили по саду, где только-только начали распускаться первые весенние цветы.

— Скоро сезон пионов, — небрежно заметил Кадзуйгэцу, останавливаясь перед кустом с едва наметившимися бутонами. — Говорят, в соседнем княжестве есть сады, где их выращивают сотнями сортов. Представляешь, такое море цветов.

Он посмотрел на неё искоса, пытаясь уловить реакцию.

Маомао, которая в этот момент изучала странный пятнистый листок на кусте жимолости, подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло понимание, и уголки губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. Она прекрасно видела его неуклюжие попытки.

— Звучит впечатляюще, Ваше Величество, — ответила она с подчёркнутой серьёзностью. — Хотя, должен признать, массовые посадки одного вида часто приводят к распространению специфических вредителей. С ботанической точки зрения, разнообразие предпочтительнее.

Кадзуйгэцу чуть не поперхнулся. Он ожидал восторженного вздоха или хотя бы намёка на интерес к путешествиям.

Мысли Кадзуйгэцу:

Провал. Полный провал. Она мыслит категориями вредителей и ботаники, а не романтических садов. Нужно иначе.

В другой раз, когда они пили чай в его личных покоях, он развернул свиток с изображением великолепного белого жеребца.

— Вороной скакун из моих конюшен. Непобедим в скачках. Сильный, быстрый, независимый, — он сделал паузу, глядя на неё. — Некоторые говорят, что характером он напоминает определённую упрямую аптекаршу.

Маомао, поднося чашку к губам, подняла на него бровь.

— Надеюсь, вы не предлагаете мне участвовать в скачках, Ваше Величество? Мои навыки верховой езды оставляют желать лучшего. В прошлый раз я чуть не слетела на первом же повороте.

— Я не о скачках, — настаивал он, чувствуя, как теряет нить. — Я о… подарке. Такой конь мог бы быть отличным подарком для того, кто ценит свободу и силу.

— Свобода — это привилегия, которую не купишь за любого скакуна, даже самого быстрого, — мягко, но твёрдо парировала она, отставляя чашку. — К тому же, где бы я его держала? В своих покоях? Представляю, что скажет госпожа Лань, если найдёт там лошадь.

Он сдался, с лёгким раздражением свернув свиток. Она была непробиваема. И всё же он видел, как её глаза смеются, когда она отворачивается. Она понимала его игру и наслаждалась ею.

Мысли Маомао:

Он пытается. Мило. И немного забавно. Он, повелитель половины мира, не знает, как просто спросить: «Чего ты хочешь?» Он кружит вокруг да около, как пчела вокруг не того цветка. Конь? Пионы? Драгоценности, что уже заполонили мою комнату? Он не понимает, что мне ничего этого не нужно.

Она наблюдала за ним, за его сосредоточенным лицом, когда он обдумывал следующую стратегию, и в её сердце шевелилось что-то тёплое и нежное. Эта его настойчивость, это желание угодить ей именно тем, что ей дорого, трогало её больше, чем любые сокровища.

Кульминация их игры наступила за пару дней до праздника. Они сидели в беседке, уставленной ранними гортензиями. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевые и лиловые тона.

— Маомао, — начал он, глядя на закат, а не на неё. — Если бы у тебя был один день. Всего один. И ты могла бы сделать в этот день всё что угодно, не будучи кем-либо обязанной. Что бы ты выбрала?

Это был самый прямой его вопрос за всё время. Маомао замолчала, глядя на его профиль, озарённый заходящим солнцем. Она перестала притворяться, что не понимает. Она позволила себе задуматься по-настоящему.

Мысли Маомао:

Один день… Не императорская фаворитка, не ученица, не подозревающая в себе возможную мать. Просто я. Что бы я сделала?

Она закрыла глаза, представляя.

— Я бы… проснулась поздно, — тихо сказала она. — Без звонков горничных. Потом пошла бы на рынок. Не императорский, а самый обычный, шумный, пахнущий специями, рыбой и жареными лепёшками. Я бы потрогала ткани, поторговалась за какой-нибудь редкий корень, послушала уличных рассказчиков. Потом… потом я бы нашла тихое место у реки, села на траву и просто смотрела на воду. Никуда не торопясь. Ничего не делая. А вечером… — она запнулась, внезапно смутившись.

— Вечером? — мягко подтолкнул он её, не поворачивая головы.

— Вечером я бы поужинала с… с теми, кто мне дорог. Не на золотых тарелках, а на простой глиняной посуде. Ели бы простую еду. Говорили бы о пустяках. Смеялись. И… и всё.

Она открыла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел на неё с таким глубоким, таким сосредоточенным вниманием, что у неё перехватило дыхание. В его глазах не было разочарования, не было насмешки. Было понимание. И что-то ещё, от чего по её спине пробежали мурашки.

— Простота, — произнёс он задумчиво. — Ты хочешь простоты.

— Я хочу тишины, — поправила она ещё тише. — И свободы быть собой. Хотя бы на один день.

Он кивнул, и больше они не говорили об этом. Они сидели в молчании, пока последние лучи солнца не угасли, и в саду не запахло ночной прохладой.

Кадзуйгэцу проводил её до покоев. У двери он на мгновение задержал её руку в своей.

— Спи спокойно, Маомао.

— И вы, Ваше Величество.

Когда дверь закрылась за ней, он остался стоять в коридоре, лицо его озарила медленная, осознанная улыбка. Он наконец-то понял. Он знал, что не может подарить ей обычный рынок или полную свободу. Но он мог подарить ей кусочек той тишины и простоты, о которой она так тосковала. Его план личного подарка мгновенно перекроился. Аптекарский огород был хорош, но теперь он казался ему слишком официальным, слишком «императорским». Ей нужно было нечто более личное. Более… её.

Мысли Кадзуйгэцу:

Тишина. Свобода быть собой. Хорошо. Я подарю тебе это. Не навсегда, но на твой день. Я найду способ.

А Маомао, прислонившись к закрытой двери, прислушивалась к его удаляющимся шагам. На её губах играла лёгкая, почти счастливая улыбка. Неловкие намёки, его сконфуженное лицо, когда она разбивала его планы, и этот последний, тихий разговор… Всё это складывалось в картину, которая согревала её изнутри. Возможно, несмотря на весь ужас неопределённости, навязчивую пышность предстоящего праздника, в её жизни появилось нечто по-настоящему ценное. Нечто, ради чего стоило бороться. И, возможно, однажды… даже рассказать ему свою тайну.

Решение созрело в сознании Кадзуйгэцу подобно редкому и прекрасному цветку, распускающемуся в пустыне его обязанностей. После их разговора в беседке, после тех тихих слов о простоте и тишине, все предыдущие идеи — пионы, кони, драгоценности — показались ему плоскими и бездушными. Они были данью его статусу, а не пониманием её души.

Он сидел в своём кабинете за поздно вечерним чаем, глядя на пламя свечи, отбрасывающее танцующие тени на стены, увешанные картами и свитками. Воздух был густ от запаха старой бумаги, лакированного дерева и воска.

Мысли Кадзуйгэцу:

Она не хочет вещей. Она хочет ощущений. Ощущения нормальной жизни. Пробуждения без расписания. Прогулки без цели. Тишины, не нарушаемой шепотом придворных. Она хочет быть просто Маомао. Не фавориткой, не аптекаршей, не кем бы то ни было. Просто собой. И я… я хочу быть тем, кто подарит ей это. Хотя бы на один день. Я хочу быть для неё не Императором, а Кадзуйгэцу. Тем, с кем можно молчать, не чувствуя неловкости. Тем, с кем можно смеяться над пустяками.

План начал обретать форму. Поездка. Без свиты, без охраны, без всего этого дворцового балласта. Только они двое. Природа. Лес. Воздух, не отягощённый духами и политикой. Он вспомнил одно место — небольшой охотничий домик в лесу, денёх пути от столицы. Он бывал там в юности, до того, как бремя короны окончательно легло на его плечи. Там был старый сторож, немой как рыба, и больше ни души на много ли вокруг. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Но одного дня ему показалось мало. Её слова о свободе, о путешествиях к реке, о простой еде… они зажгли в нём ответное желание. Желание сбежать. Ненадолго. Совсем ненадолго. И родилась вторая часть плана — горы. Говорили, что в это время года склоны, обращённые к югу, уже свободны от снега, и долины у подножия покрываются ковром из первых весенних цветов. Вид с вершин, как утверждали, проникал в самую душу и очищал её.

Мысли Кадзуйгэцу:

Но не испугает ли её это? Не покажется ли слишком навязчивым? Мы… что мы такое? Она позволяет мне быть рядом, она улыбается мне, в её глазах я вижу что-то большее, чем просто терпимость. Но любимый человек… Я для неё любимый человек? Или всего лишь тот, кто проявляет к ней внимание? Тот, чьё общество ей не в тягость?

Сомнения грызли его. Риск был огромен. Он, Император, собирался тайно вывезти свою фаворитку из дворца. Если это станет известно… скандал был бы оглушительным. Министры закатили бы истерику, мать… он даже думать не хотел о реакции матери. Безопасность? Это был кошмар для его начальника охраны. Но он был готов на этот риск. Ради того, чтобы увидеть, как её глаза загорятся не от дорогого подарка, а от простого вида на лесное озеро. Ради того, чтобы услышать её смех, не сдержанный и вежливый, а свободный и радостный.

Он позвал Гаошуня. Старый евнух вошёл бесшумно, как тень, его лицо было невозмутимым полотном.

— Гаошунь, — начал Кадзуйгэцу, отложив кисть. — Мне нужна твоя помощь в деле, о котором не должен знать никто. Даже стены.

— Ваше Величество, — склонил голову евнух. — Мои уши — ваши уши.

Кадзуйгэцу встал и подошёл к окну, глядя на тёмные очертания спящего дворца.

— День рождения госпожи Маомао… официальные торжества пройдут, как и планировалось, на следующий день после её рождения. Но сам её день… он будет принадлежать ей. И мне.

Он изложил свой план. Тихий выезд на рассвете. Простая повозка. Никакой охраны, лишь он, она и Гаошунь в качестве возницы. Охотничий домик в лесу. Пикник. А затем, если всё пройдёт хорошо, поездка в горы на пару дней.

Гаошунь слушал, не проронив ни звука. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула искорка чего-то — то ли ужаса, то ли восхищения безумием своего повелителя.

— Ваше Величество, безопасность… — начал было он.

— Будет обеспечена твоей бдительностью и тем, что никто не будет знать о нашей поездке, — оборвал его Кадзуйгэцу. — Мы будем никем. Просто путниками. Я позабочусь о том, чтобы в наших отсутствие во дворце всё шло своим чередом. Считай это… имперским указом.

Гаошунь глубоко вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Как прикажете. Я позабочусь о домике. Он будет готов. И о повозке. И о провизии. Всё будет простым, как… как и хочет госпожа Маомао.

— Именно, — Кадзуйгэцу повернулся к нему, и на его лице впервые за весь вечер появилась настоящая, живая улыбка. — Всё должно быть простым. Никакого шёлка, никакого золота. Хлеб, сыр, фрукты. Плед, чтобы сидеть на траве. И тишина. Много тишины.

Гаошунь кивнул и удалился, чтобы начать свои тайные приготовления. Кадзуйгэцу остался один. Волнение, похожее на то, что он испытывал в детстве перед большой охотой, смешалось с нервной дрожью. Он представлял её лицо. Удивление? Радость? Испуг? Он не знал. Но он знал, что хочет попробовать. Хочет дать ей тот самый «один день», о котором она мечтала.

***

Пока Гаошунь в глубочайшей тайне организовывал побег, официальная машина дворца работала на полную мощность. Придворные распорядители, церемониймейстеры, повара и декораторы суетились, готовя грандиозный приём на следующий день после дня рождения Маомао.

В покоях Маомао царил хаос. Портные, ювелиры и парикмахеры сновали туда-сюда. Выбранные ею платья подвергались последним подгонкам. Аи, сияя от счастья, заставляла её примерять одну причёску за другой.

— Госпожа, вам нужно выглядеть безупречно! Весь двор будет смотреть! — причитала она, вплетая в волосы Маомао нити жемчуга.

Маомао терпела всё это, как тяжёлую повинность. Её мысли были далеко. Она думала о своём состоянии. Тошнота не отступала, появляясь теперь не только по утрам. Усталость валила с ног. Она ловила на себе взгляды служанок и понимала — скоро скрывать это станет невозможно. День рождения, этот официальный праздник, казался ей не радостью, а последним рубежом, за которым её ждала пугающая неизвестность.

Она почти не видела Кадзуйгэцу в эти предпраздничные дни. Он, как ей сказали, был занят срочными государственными делами. Она не знала, что эти «срочные дела» заключались в тайной подготовке к их общему дню.

Однажды вечером, когда Аи наконец оставила её в покое, Маомао вышла на маленький балкон своих покоев. Ночь была тёплой, звёздной. Воздух пах влажной землёй и обещанием весны. Она положила руки на холодный камень парапета и прислушалась к тишине. Где-то вдали слышался лай сторожевых псов, да ветер шелестел в голых ещё ветвях деревьев.

Мысли Маомао:

Двадцать один год. Казалось бы, жизнь только начинается. А я чувствую себя в ловушке. В ловушке дворца, в ловушке своего тела, в ловушке этих… чувств к нему. Что он задумал? Почему исчез? Или… ему наскучило добиваться меня? Может, он уже нашёл себе новую забаву?

Горькая мысль уколола её. Она отвергла её. Нет. Он не такой. В его глазах, в его голосе в тот вечер в беседке была искренность. Но тогда где он?

Неожиданно её нос уловил слабый, но знакомый запах. Дымок. Не от дворцовых каминов, а другой, древесный, почти костровый. Он шёл откуда-то со стороны задних ворот дворца. Странно. Она пожала плечами, списав это на приготовления к празднику. Она и представить не могла, что это Гаошунь тайком испытывал походную печь, которую они возьмут с собой.

Наступило утро 27 марта. Завтра её день рождения. Вечером к ней зашёл Гаошунь с коробкой в руках.

— Госпожа, — сказал он, кланяясь. — Его Величество просил передать вам это. И сказать, чтобы завтра на рассвете вы были готовы к… неожиданной прогулке. Одежду вы найдёте внутри. Простую и тёплую.

Он поставил коробку на стол и удалился, прежде чем она успела что-то спросить.

Маомао с любопытством открыла крышку. Внутри лежало не платье из шёлка или парчи, а простые, но качественные штаны из мягкой ткани и тёплая куртка тёмно-зелёного цвета. Прочные сапоги. И… платок, чтобы покрыть голову. Одежда простолюдинки. Одежда для путешествия.

Сердце её забилось чаще. Она взяла в руки куртку, ощущая грубоватую текстуру ткани. И тогда она всё поняла. Его вопросы о простой жизни, его исчезновение, этот подарок… Он не забыл о ней. Он приготовил для неё именно то, о чём она мечтала. Не официальный приём, а побег. Побег от всего этого.

Она прижала куртку к лицу, вдыхая запах свежей ткани. Впервые за многие недели на её лице появилась не вымученная, а настоящая, сияющая улыбка.

Мысли Маомао:

Он понял. Он действительно понял. Он дарит мне не вещь, а день. День свободы. День, когда я могу быть собой.

Она смотрела на простую одежду, и её страх перед будущим, перед возможной беременностью, вдруг отступил, уступив место хрупкой, но твёрдой надежде. Что бы ни случилось, сегодня, в этот момент, она чувствовала себя любимой. Понятой. И это было самым дорогим подарком из всех возможных. Завтрашний рассвет не мог наступить достаточно.

Сон, пришедший к Маомао, был глубоким и безмятежным, как вода в лесном озере. Не было ни тревожных мыслей, ни тяжёлых раздумий. Только тихая, тёплая пустота, обещающая отдых. Она уснула, прижимая к груди подаренную Кадзуйгэцу простую куртку, как талисман, и этот запах свежей ткани смешался с её снами, наполняя их ощущением спокойствия.

Утро наступило слишком быстро, но оно не было резким. Его принёс не звонкий голос Аи, а мягкий, стыдливый свет раннего солнца, пробивающийся сквозь щели ставней. Маомао открыла глаза и несколько секунд лежала без движения, прислушиваясь к непривычной тишине. Ни шёпота служанок за дверью, ни отдалённых шагов стражи. Только её собственное дыхание и щебет первых птиц за окном.

Сегодня ей исполнялся двадцать один год.

Обычно в этот день она чувствовала бы лишь тягостное ожидание, но сегодня… сегодня в груди у неё трепетала лёгкая, почти детская радость. Она помнила о коробке с простой одеждой. Она помнила слова Гаошуня. «Неожиданная прогулка».

Подготовка была минимальной. Она умылась прохладной водой, сама заплела волосы в простую косу, отказавшись от помощи немного озадаченных служанок. Она позволила им лишь слегка подвести глаза и щёки, чтобы не выглядеть совсем уж бледной. А затем надела те самые штаны и куртку. Ткань была мягкой и приятной на ощупь, не стесняющей движений. Она повертелась перед зеркалом, глядя на своё отражение. Она выглядела… обычной девушкой. Не фавориткой, не придворной дамой. Просто Маомао. И это ощущение было пьянящим.

Она вышла из Изумрудного зала. Воздух был свеж и прозрачен. Роса ещё сверкала на траве, и весь мир казался новым, только что сотворённым. И тогда она увидела его.

У задних ворот дворца, в стороне от парадных подъездов, стояла простая, ничем не примечательная карета. А рядом — он.

Кадзуйгэцу. Но не тот, кого она привыкла видеть. На нём не было ни шёлковых халатов, ни парчовых мантий, ни императорской короны. Простые штаны из прочной ткани, тёмная куртка, сапоги, в которых можно было пройти многие ли. Его темно фиолетовые волосы были небрежно откинуты со лба, и он… улыбался. Но это была не та уверенная, властная улыбка императора. Это была немного нервная, застенчивая улыбка молодого человека, ожидающего свидания.

Их взгляды встретились. Маомао медленно подошла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах плясали искорки — волнение, надежда, восхищение.

— С днём рождения, Маомао, — произнёс он.

Его голос был тихим, тёплым, как шёлк. В нём не было ни казённости, ни величия. Только искренняя, бездонная нежность, в которой можно было утонуть, как в тёплом море. Эти простые слова, сказанные так, прозвучали для неё дороже всех речей и од, которые ей предстояло услышать завтра.

И затем он сделал это. Он осторожно, почти нерешительно, обнял её. Его руки легли на её спину, не сжимая, не требуя, а просто… держа. Он словно ждал, оттолкнёт ли она его, сбежит ли в свою раковину. Но Маомао не сделала этого. Она замерла на мгновение, а потом её руки сами нашли его талию. Она прижалась щекой к груби его куртки, чувствуя под щекой плотную ткань и ровный, чуть учащённый стук его сердца. Это был не страстный порыв, а молчаливое признание. Признание в том, что они оба нуждаются в этом простом человеческом прикосновении.

Через мгновение он отпустил её, и в его глазах читалось безмерное облегчение. Он подал ей руку, чтобы помочь подняться в карету. Его ладонь была тёплой и сильной.

— Спасибо, — тихо сказала она, садясь на жесткую скамью.

— Не за что, — ответил он, забираясь следом. — Вообще-то, ещё неизвестно, за что ты меня благодаришь.

Дверца захлопнулась, и карета тронулась. Гаошунь, закутанный в простой плащ, сидел на козлах, не подавая признаков, что узнаёт в них императора и его фаворитку.

Они ехали молча. Сначала Маомао смотрела в окно, наблюдая, как знакомые очертания дворца и столицы уменьшаются и исчезают за поворотом. Сердце её билось чаще. Она не выезжала за пределы дворца с тех пор, как вернулась сюда после своего победа. Прошло около девяти месяцев.

Время текло странно — медленно в моменты тоски и стремительно в редкие мгновения счастья.

Она украдкой взглянула на Кадзуйгэцу. Он тоже смотрел в окно, и на его лице застыло странное выражение — смесь сосредоточенности и лёгкой тревоги. Он был здесь, с ней, но часть его разума, несомненно, всё ещё оставалась там, во дворце, среди бесконечных забот.

— Куда мы едем? — наконец нарушила она тишину, не в силах больше сдерживать любопытство.

Он повернулся к ней, и его лицо озарила таинственная, почти озорная улыбка.

— Это сюрприз. Но обещаю, тебе понравится. И помни, сегодня никаких «Ваше Величество». Сегодня я для тебя просто Кадзу. Ты обещаешь?

Он говорил это не в первый раз, но сегодня, в этой обстановке, его слова прозвучали по-новому. Это было не приказание, а просьба. Просьба позволить ему сбросить корону, хотя бы на один день.

— Хорошо, Кадзу, — кивнула она, и имя, такое короткое и простое, слетело с её губ с непривычной лёгкостью.

Он улыбнулся ещё шире, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое и яркое.

Путь занял несколько часов. Они проезжали мимо спящих деревень, полей, где крестьяне уже начинали весенние работы, мимо лесов, где деревья только-только начинали покрываться нежной зеленоватой дымкой. Маомао не отрывала взгляда от окна. Она вдыхала запахи — дымка из труб, влажной земли, прелой листвы. Это были запахи свободы, запахи жизни за стенами её позолоченной клетки.

Наконец карета свернула с главной дороги на узкую, ухабистую лесную тропу. Сквозь кроны деревьев пробивалось солнце, рисуя на земле движущиеся узоры. И вот, карета остановилась.

— Мы приехали, — сказал Кадзуйгэцу, открывая дверцу.

Маомао вышла и замерла, поражённая. Они были в лесу. Настоящем, густом, дышащем лесу. Воздух был напоён ароматом хвои, влажной коры и чего-то свежего, цветочного. Солнечные лучи пробивались сквозь кружево ветвей, золотя лесную подстилку. Повсюду слышалось пение птиц, стрекот кузнечиков, шелест листьев под лапками мелких зверьков. Тишина здесь была не мертвой, а живой, наполненной тысячами голосов природы.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, расправив плечи. Тяжёлая ноша дворцовой жизни, казалось, спала с неё, унесённая лесным ветерком. Она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой. Она повернулась к Кадзуйгэцу, и на её лице расцвела такая сияющая, беззаботная улыбка, какой он ещё никогда не видел.

— Здесь… так красиво, — прошептала она.

— Да, — согласился он, глядя не на лес, а на неё. — Очень красиво.

Они пошли по узкой тропинке, углубляясь в чащу. Маомао шла впереди, её глаза горели. Она то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть то или иное растение.

— Смотри, Кадзу! — воскликнула она, приседая. — Это молодой щавель! Его можно есть, он такой кисленький! А вон там, видишь? Это побеги папоротника-орляка. Их нужно вымачивать, но потом из них получается прекрасное рагу. А это… ой, это просто крапива. Лучше не трогать.

Она говорила быстро, возбуждённо, жестикулируя. Она была в своей стихии. Кадзуйгэцу шёл за ней, слушая её болтовню, и его сердце наполнялось таким тёплым, безмятежным счастьем, что ему казалось, он вот-вот взлетит. Он видел её настоящую, без масок и защитных стен. И она была прекрасна.

Путь к домику занял около пятнадцати минут, но пролетел как одно мгновение. И вот, сквозь деревья показалась крыша.

Домик был именно таким, как она представляла себе «простое» жилище. Небольшой, бревенчатый, с каменной трубой, из которой вился тонкий столбик дыма. Рядом стоял старый колодец-журавль и аккуратные грядки, где уже зеленели первые всходы зелени. Всё было скромно, ухоженно и невероятно уютно.

— Это… твоё? — спросила Маомао.

— Нет, — покачал головой Кадзуйгэцу. — Это просто место. Место, где можно побыть никем. Пойдём, внутри, наверное, прохладно.

Он отворил незапертую дверь, и они вошли внутрь.

Интерьер домика был столь же простым и милым. Одна комната, совмещавшая в себе гостиную, столовую и кухню. Большая кровать, застеленная лоскутным одеялом. Небольшой обеденный стол. Прямоугольный камин, в котором весело потрескивали поленья. На полках стояла простая глиняная посуда.

На столе лежала плетёная корзина, прикрытая льняной салфеткой. Кадзуйгэцу снял салфетку, и Маомао увидела простую, но аппетитную еду: свежий хлеб, кусок сыра, несколько яблок, вяленое мясо и глиняный кувшин.

— Я просил Гаошуня подготовить всё самое простое, — объяснил он, немного смущённо. — Надеюсь, тебе понравится.

— Это идеально, — честно ответила Маомао, чувствуя, как на ее лице появляется улыбка — Абсолютно идеально.

Они провели весь день в этом простом раю. Гуляли по лесу, и Маомао, как заправский гид, показывала ему разные травы и цветы, рассказывая об их свойствах. Они сидели на завалинке у домика, греясь на солнышке, и болтали о пустяках. Она смеялась над его неуклюжими попытками помочь по хозяйству — попробовать наколоть дров или зачерпнуть воды из колодца. Он слушал её рассказы о детстве в квартале красных фонарей, и в его глазах не было осуждения, только интерес и понимание.

Он видел, как она меняется на его глазах. Напряжение уходило из её плеч, взгляд становился ясным и беззаботным. Она улыбалась, смеялась, шутила. И с каждым её смехом, с каждой улыбкой он влюблялся в неё всё сильнее. Она была его светом, его надеждой, его вселенной. И в этот день он чувствовал, что, возможно, и сам стал для неё чем-то большим, чем просто императором.
День сменился вечером. В лесу стало прохладно. Они вернулись в домик, и Кадзуйгэцу разжёг в камине огонь побольше. Пламя весело заплясало, отбрасывая тёплые, подвижные тени на стены.

— Холодно? — спросил он, оглядываясь в поисках пледов. — Гаошунь сказал, что оставил тут несколько.

Обыскав все сундуки и полки, он нашёл лишь один-единственный большой шерстяной плед в крупную клетку. Он был толстым, тёплым и явно предназначался для двоих.

Кадзуйгэцу посмотрел на плед, потом на Маомао, и лёгкая краска залила его скулы.

— Кажется, здесь только один. Если тебе неудобно…

— Всё в порядке, — быстро прервала его Маомао, сама чувствуя, как краснеет. — Мы же не хотим замёрзнуть.

Он кивнул, и они устроились на грубом деревянном полу перед камином, спиной к дивану, накрывшись одним пледом. Сначала между ними оставалась небольшая дистанция, но холод и уют плена быстро сделали своё дело. Они сидели плечом к плечу, грея руки у огня.

Тишина, что воцарилась между ними, была удивительной. Она не была неловкой или тягостной. Она была мирной, насыщенной. Они просто сидели и смотрели на огонь, слушая, как трещат поленья и воет ветер за стенами. Маомао чувствовала тепло его тела рядом, слышала его ровное дыхание. Она украдкой взглянула на него. Огонь играл на его чертах, делая их мягче, моложе. Он выглядел спокойным. Счастливым.

И она тоже была счастлива. По-настоящему. Впервые за долгое-долгое время. Все её тревоги — о возможной беременности, о дворцовых интригах, о будущем — отступили, растворились в тёплом мареве этого вечера. Здесь, в этом лесу, под одним пледом с ним, она чувствовала себя в безопасности. Защищённой. Понятой.

Именно это ощущение полного покоя и доверия и дало ей смелость. Смелость задать вопрос, который крутился у неё в голове всё это время, но на который она боялась услышать ответ.

Тишина, царившая в домике, была особенной. Она не была пустой или неловкой. Она была густой, насыщенной, как лесной воздух после дождя, наполненной невысказанными словами и чувствами, что витали между ними, словно невидимые нити. Они сидели под одним пледом, плечом к плечу, и тепло от их тел смешивалось, создавая невыносимо интимное, сокровенное пространство. Треск поленьев в камине был единственным звуком, нарушающим это завороженное молчание, ритмичным, как биение двух сердец, постепенно начинающих стучать в унисон.

Маомао чувствовала каждое движение его тела рядом. Легкое давление его плеча, тепло его бедра, прикасающегося к её бедру через слои ткани. Она смотрела на огонь, но видела не языки пламени, а отблески этого дня — его счастливое лицо, его неуклюжие попытки помочь, его взгляд, полный такого обожания, что от него перехватывало дыхание. Весь этот день был подарком, самым дорогим, что кто-либо мог ей преподнести. Он подарил ей не вещь, а ощущение. Ощущение свободы, простоты и… принадлежности. Принадлежности этому моменту. Ему.

И именно это ощущение, это переполняющее её чувство благодарности, нежности и чего-то бесконечно более глубокого, заставило её набраться смелости. Смелости спросить. Смелости узнать, живёт ли в его сердце тот же хаос, что и в её.

Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине комнаты он прозвучал громко, как удар колокола.

— Что между нами происходит, Кадзу?

Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к оранжево-золотым сполохам в камине, будто в них она могла найти опору и укрыться от возможного ответа. Её пальцы, спрятанные под пледом, непроизвольно сжали грубую шерсть. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко. Ей было неловко, страшно и в то же время безумно нужно было задать этот вопрос.

Кадзуйгэцу замер. Вопрос повис в воздухе, и на мгновение ему показалось, что он ослышался. Его мозг, привыкший анализировать сложные политические доклады и стратегические карты, на секунду отказался воспринимать эти простые, но такие сложные слова. «Что между нами происходит?»

Мысли Кадзуйгэцу:

Что происходит? Всё. И ничего. Всё — потому что с того момента, как она вошла в мою жизнь, всё перевернулось. Она стала воздухом, которым я дышу, светом, который я ищу в конце каждого дня. Ничего — потому что я дал ей слово ждать. Ждать, пока она сама не будет готова. Ждать, пока страх в её глазах не сменится доверием. И теперь она спрашивает… она спрашивает меня?

Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Огонь освещал её профиль, вырисовывая нежный контур щеки, ресниц, губ. Она была так прекрасна в этот момент, такая хрупкая и в то же время невероятно сильная своей прямотой. И он понял. Она не спрашивала его для того, чтобы получить определение. Она спрашивала, потому что сама не знала, как назвать то, что росло между ними. Она просила его помочь ей понять.

И тогда в нём проснулось что-то древнее, мужское, желающее не взять, а получить. Получить её ответ. Её выбор. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо, с лёгким вызовом, с надеждой, что она примет его.

— А ты что хочешь, Маомао?

Он не сводил с неё глаз. Он видел, как дрогнули её ресницы, как её пальцы ещё сильнее впились в плед. Он видел, как она замерла, переваривая его вопрос, который был не уклонением, а приглашением. Приглашением заглянуть в собственную душу и вынести оттуда вердикт.

Мысли Маомао:

Что я хочу? Я хочу, чтобы этот день никогда не заканчивался. Я хочу просыпаться от запаха леса, а не дворцовых благовоний. Я хочу видеть его улыбку, такую, как сегодня — без тени заботы на лице. Я хочу чувствовать это тепло рядом. Я хочу… я хочу, чтобы он смотрел на меня так всегда. Чтобы его обсидиановые глаза видели во мне не фаворитку, не аптекаршу, а… меня. Я хочу его. Просто его. Кадзу. Не императора. А человека, который подарил мне сегодня кусочек неба.

Это осознание обрушилось на неё с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Все её страхи, все сомнения, все мысли о возможной беременности, о прошлом, о будущем — всё это вдруг стало неважным. Важен был только он. Этот человек, сидящий рядом и ждущий её ответа. Ответа, который она не могла выразить словами. Слова были слишком грубы, слишком несовершенны. Они могли всё испортить.

И тогда она нашла другой язык. Язык, который был древнее и правдивее любых слов.

Медленно, будто в трансе, она подняла на него взгляд. Её золотисто-янтарные глаза встретились с его тёмными, почти чёрными, в которых отражалось пламя камина и её собственное, решительное лицо. Она видела в них вопрос, надежду, затаённое дыхание.

И она ответила.

Она наклонилась к нему.

Медленно, давая ему время отстраниться, давая себе время передумать. Но она не передумала. Её губы, тёплые и мягкие, коснулись его губ.

Это был не страстный, требовательный поцелуй. Это было прикосновение. Нежное, вопрошающее, почти робкое. Как первая капля дождя после долгой засухи. Как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. В нём была вся её благодарность за этот день, всё её доверие, вся её надежда и весь тот клубок невысказанных чувств, что душил её все эти недели.

Мысли Маомао в момент поцелуя:

Тепло. Он такой тёплый. Его губы… твёрже, чем я думала, но мягкие в прикосновении. Пахнет лесом, дымом и им… этим его уникальным запахом, который я уже научилась узнавать. Я делаю это. Я целую его. И я не хочу останавливаться. Пусть мир рухнет за стенами этого домика. Сейчас есть только это. Только он.

Кадзуйгэцу застыл. Шок, подобный удару молнии, пронзил его с головы до ног. Он видел, как она приближается, видел решимость в её глазах, но всё равно не был готов. Её прикосновение было настолько лёгким, настолько чистым, что на секунду его мир сузился до точки соприкосновения их губ. В его ушах зазвенело, а сердце совершило прыжок, от которого перехватило дыхание.

Мысли Кадзуйгэцу в момент поцелуя:

Она… Она целует меня. Добровольно. Не из страха, не из долга. Её губы… боги, они как шёлк. Как лепесток розы. В этом поцелуе нет страсти, в нём есть… есть что-то более ценное. Доверие. Ответ. Это тот ответ, которого я ждал. Она открывается мне. Она отдаёт мне ключ от той крепости, что была вокруг её сердца. И я… я не могу допустить, чтобы эта дверца снова захлопнулась. Никогда.

Шок длился всего мгновение. Затем, с глухим стоном, вырвавшимся из самой глубины его груди, он ответил.

Он не стал хватать её, не стал углублять поцелуй, превращая его в нечто жадное и требовательное. Нет. Он ответил ей на том же языке — языке нежности и благодарности. Его губы начали двигаться в унисон с её губами, мягко, почти неслышно. Он приподнял руку и осторожно, как драгоценность, коснулся её щеки, проводя большим пальцем по её скуле. Её кожа была такой мягкой, такой горячей под его пальцами.

Этот миг растянулся в вечность. Не было дворца, не было империи, не было прошлого с его болью и насилием. Были только они — мужчина и женщина, сидящие перед огнём в лесной хижине, и тихий, нежный диалог их губ, говорящий обо всём, что нельзя было выразить словами.

Маомао почувствовала, как по её щекам покатились слёзы. Они были не от горя и не от страха. Это были слёзы облегчения, слёзы освобождения. Она наконец-то перестала бороться. Перестала убегать. Она позволила себе чувствовать то, что чувствовала. И это было самым прекрасным и самым страшным ощущением в её жизни.

Он почувствовал влажность на её щеке и медленно, бережно прервал поцелуй. Он не отстранился, а просто прикоснулся лбом к её лбу, их дыхание смешалось, тёплое и прерывистое.

— Маомао… — прошептал он, и её имя на его устах прозвучало как молитва, как клятва.

Она не ответила. Она просто закрыла глаза, прижимаясь лбом к его лбу, и позволила тихим, счастливым слезам течь по её лицу. Её рука нашла его руку под пледом и сжала её.

Они сидели так ещё долго, в полной тишине, прислушиваясь к треску огня и к биению своих сердец, которые наконец-то заговорили на одном языке. Пропасть, что когда-то разделяла их, была преодолена. Не громкими словами, не страстными клятвами, а одним-единственным, нежным поцелуем, который стал началом всего.

От автора:
Далеко от канона. Прошу прощения за несостыковки. Надеюсь вам понравилось, спасибо за прочтение ❤️