1.
Лето после пятого курса в Норе было похоже на густой, тягучий мёд: сладкое от ощущения свободы, но настоянное на горьких травах тревоги. В воздухе витали не только запахи пирогов Молли и свежескошенной травы, но и отголоски страшных новостей из Министерства, которое всё ещё упрямо отрицало возвращение Волан-де-Морта. Гарри, мрачный и озлобленный, почти не выходил из комнаты, которую делил с Роном, а Гермиона, приехавшая на пару недель, была нервной и всё время что-то выискивала в старых газетах «Ежедневный пророк».
Трейси пыталась сохранить видимость нормальности. Она помогала матери по дому, читала на завалинке учебники на шестой курс, подбрасывала Пушистику кусочки бекона и наблюдала. Наблюдала за тем, как Джинни, расцветая, всё чаще задерживала взгляд на Гарри, когда тот, хмурый, спускался к завтраку. Как её глаза блестели, когда он, сам того не замечая, обращался к ней с вопросом о квиддиче, где младшая неплохо так заменила старшую. Как она ловила каждое его слово, каждое движение.
Однажды днём, когда они вдвоём пололи грядки с мандрагорами для Фреда и Джорджа (которые уже втихомолку тестировали свои изделия в сарае), Трейси не выдержала.
— Знаешь, ты смотришь на него, как будто он изобрёл эликсир вечной молодости и подарил тебе флакон, — тихо сказала она, не поднимая головы.
Джинни вздрогнула и покраснела так, что её веснушки почти исчезли на алом фоне щёк.
— Я не знаю, о чём ты!
— О Гарри, — улыбнулась Трейси, скидывая ком земли с лопатки.
— Это же так очевидно, Джин. Ты вся светишься, когда он в комнате.
Джинни на мгновение задумалась, перестав выдёргивать сорняки.
— А... а он? Он что-нибудь замечает? — спросила она с такой надеждой, что у Трейси ёкнуло сердце.
— Гарри? — Трейси фыркнула.
— Он сейчас видит только Волан-де-Морта, Дадли и свою злость на весь мир. Ему не до девичьих взглядов. Но это не значит, что ты должна перестать. Просто наберись терпения.
Джинни вздохнула, но на её лице появилась твёрдая решимость.
— Я ждала уже четыре года. Подожду ещё.
В тот же вечер Трейси стала свидетельницей ещё одной сцены. Рон и Гермиона спорили о чём-то, связанном с предсказаниями Сивиллы Трелони, и их спор, как это часто бывало, перешёл от академического к личному.
— Ты просто не хочешь признавать, что в этом мире есть вещи, которые твоей логике не поддаются! — горячился Рон, его уши порозовели.
— Я признаю факты, Рон! А её предсказания – это не факты, это туманные намёки, которые можно истолковать как угодно — парировала Гермиона, сверкая глазами.
Их спор вёл в тупик, как всегда, но Трейси, сидевшая в углу с книгой, заметила то, чего, возможно, не видели они сами. Как Рон, несмотря на всю свою ярость, украдкой следил за тем, как Гермиона в волнении поправляла волосы. Как Гермиона, крича на него, вглядывалась в его лицо, будто ища там не только упрямство, но и что-то ещё.
Позже, когда Гермиона ушла к себе в комнату, а Рон с раздражением плюхнулся на диван рядом с Трейси, та не удержалась.
— Вы с ней как старая супружеская пара, —заметила она, не отрываясь от книги.
— Спорите так, будто от этого зависит, кто сегодня вынесет мусор.
Рон нахмурился.
— О чём ты? Мы просто... Она невыносима иногда! Всегда такая уверенная, что права!
— И это тебя бесит? — Трейси приподняла бровь.
— Или то, что она чаще всего и оказывается права?
Рон что-то пробурчал себе под нос невнятное и отвернулся, но краска на его щеках выдавала его с головой. Трейси покачала головой, усмехнувшись.
— Вы с Джинни — два сапога пара. Одного поля ягоды. Иногда мне кажется, что не я твоя близнец, а она.
В этот момент в гостиную впорхнула сама Джинни, услышав своё имя.
— Что про меня? Кто чья ягода? — спросила она, подозрительно оглядывая брата и сестру.
Рон заерзал, а Трейси улыбнулась.
— Говорю, что ты и Рон очень похожи. Оба упрямые, оба влюблены с одиннадцати лет и оба делаете вид, что ничего не происходит.
Джинни сложила руки на груди в акте показного возмущения, её щёки вновь запылали.
— Я не влюблена с десяти лет! И вообще...
Она не успела договорить. Из-за спинки дивана, где он, очевидно, прятался всё это время, неожиданно поднялась длинная фигура Фреда. Он издал громкое, драматичное «БУ!» прямо у самого уха Джинни.
Девушка взвизгнула так, что Пушистик слетел с кресла и шарахнулся под буфет. Она отпрыгнула на метр, сердце бешено колотилось.
— ФРЕД! – закричала она, топая ногой.
– Сколько раз я говорила, не подкрадываться и не пугать меня! Убью!
Фред лишь беззаботно ухмыльнулся, поправляя свой ярко-оранжевый жилет.
— Но это так забавно, сестрёнка! Ты подпрыгиваешь, как мандрагора на уроке по травологии. Просто музыка для ушей.
В дверях появился Джордж, прислонившись к косяку.
— Завёл свою песню, Фред? – спросил он, а затем его взгляд скользнул по Трейси, которая пыталась скрыть смешок.
— А что у нашей старшенькой сестрёнки никого нет? Вот у Джинни – Гарри, у Рона – Гермиона... А ты, Трейс? Всё ещё в тайной переписке с тем долговязым занудой из Когтеврана?
Трейси, не долго думая, схватила первую попавшуюся подушку с дивана и метнула её в Джорджа с такой силой, что тот едва успел уклониться. Подушка врезалась в косяк рядом с его головой.
— За что? — с преувеличенным недоумением спросил Джордж, хотя в его глазах искрилось веселье.
— За глупый вопрос! — отрезала Трейси, стараясь звучать сурово, но уголки её губ дёргались.
— По-моему, он не глупый, — вступил Фред, пересаживаясь на подлокотник кресла.
— А вполне даже разумный. Шестнадцать лет, цветущая пора. Пора уже задуматься о высоких чувствах, романтике, поцелуях под луной...
— Какая любовь? Какая романтика? — голос Трейси прозвучал резче, чем она сама ожидала. Внезапная волна горечи поднялась у неё в горле. Она отложила книгу.
— Вы вообще видите, что происходит? Какое сейчас время? Волан-де-Морт вернулся! Люди гибнут, Министерство врет, а мы должны сидеть и думать о том, с кем пойти на свидание в Хогсмид?
Гостиная затихла. Даже Фред и Джордж перестали ухмыляться.
— Это не смешно, – продолжила Трейси, и её слова полились тихим, горьким потоком.
— В такое время думать о любви... Это как строить песочный замок во время прилива. Бессмысленно и глупо. К тому же..
Она замолчала, закусив губу. Перед её глазами, незваные, встали образы прошлого года: третий тур Турнира Трёх Волшебников, тёмный лабиринт... и бледное, безжизненное лицо Седрика Диггори. Тот, чья улыбка, смелая и открытая, привлёк её внимание хоть на секунду на школьном балу. Тот, кто вежливо пригласил её на танец, когда её собственное сердце колотилось от неловкости. Он был мёртв. Убит. И она знала, что косвенно, страшно косвенно, в этой цепи событий была замешана и их семья, и тот несчастный Пожиратель Смерти, что много лет жил у них под видом крысы.
— Тот, кто впервые привлек моё внимание хоть на секунду, мёртв. От рук... от рук твоей жалкой крысы, Рон.
Она выдохнула это и тут же ужаснулась своим словам. Её взгляд метнулся к брату. Рон побледнел, его лицо исказила гримаса вины и боли. Питер Петтигрю, крыса, был его питомцем. Его невинной, казалось бы, ошибкой детства, которая обернулась такой чудовищной ценой.
— Рон, прости, — быстро проговорила Трейси, её голос дрогнул.
— Я не хотела... Я не это имела в виду. Я просто...
— Ничего, Трейси, — тихо сказал Рон, глядя в пол.
— Ты права.
В комнате повисло тяжёлое, неловкое молчание. Даже близнецы не находили, что сказать. Трейси сглотнула комок в горле, пытаясь взять себя в руки.
— Короче... Просто любовь – это не для меня. Не сейчас. Я просто книжный червь, и всё. Это дома, с вами, я могу быть весёлой и озорной. А как только мы вернёмся в Хогвартс, я буду всё той же зубрилой Трейси Уизли. Над чьими засаленными учебниками будет потешаться Драко Малфой и вся его компания. Всё будет по-старому. Только хуже, потому что начнётся война.
Она произнесла это с такой горечью и обречённостью, что Рон наконец поднял на неё взгляд. Он увидел не свою уверенную, умную сестру-близнеца, а испуганную, уставшую девочку, которая пытается спрятаться за стеной из книг и сарказма.
— Трейси, — твёрдо сказал он, вставая.
— Перестань. Не обращай внимания на этого поганого Малфоя. Ты же видишь, кто он? Разбалованный, меркантильный сопляк, который не знает, что такое дружба. А уж тем более любовь и семья. У него есть только деньги да глупые предрассудки. А у тебя...
Он сделал шаг к ней и протянул руку.
— ...У тебя есть мы. Все мы. Джордж, Фред, Билл, Чарли, Перси, мама, папа, Джинни... Я. Мы твоя семья. И мы тебя любим. Неважно, зубрила ты там или нет, размазня или героиня. Ты наша Трейси. И мы всегда будем рядом.
Его слова, такие простые и искренние, словно разбивали лёд, сковавший её сердце. Трейси посмотрела на его открытое, знакомое до каждой веснушки лицо, на Джинни, которая смотрела на неё с сочувствием, на близнецов, у которых на лицах исчезли маски шутов и осталось что-то серьёзное, почти взрослое.
Она позволила себе слабую, дрожащую улыбку. И затем, не сдерживаясь больше, встала и обняла Рона, крепко прижавшись к его костлявому плечу. «Спасибо», – прошептала она ему в ухо.
«Да брось», – пробормотал он, но обнял её так же крепко.
А потом к ним присоединилась Джинни, обвив их обоих руками. Следом подошли Фред и Джордж. Они не говорили ничего пафосного, просто встали в общее кольцо, создав в центре гостиной тёплый, живой щит из любви и поддержки. В этом объятии не было волшебства, но оно было сильнее любого защитного заклятия. Трейси зажмурилась, впитывая это ощущение: запах домашней вязаной одежды, лёгкий аромат пороха от близнецов, знакомый запах Рона. Ей так не хватало иногда этого простого, братского тепла, когда Билл, Чарли и Перси были далеко. Она мысленно представила их здесь: Билл с его спокойной силой обнял бы всех одной рукой, Чарли, пахнущий дымом и свободой, хлопнул бы её по спине, а Перси, может быть, смущённо поправил бы волосы и всё же присоединился.
В этот момент дверь отворилась, и на пороге появилась Молли с подносом, полным печенья. Она на мгновение застыла, глядя на сбившуюся в кучу, обнимающуюся кучку своих детей. На её глазах выступили слёзы, но на лице расцвела самая тёплая, самая счастливая улыбка. Никакие тёмные тучи на горизонте не могли отнять у неё этого мгновения.
Разговор о любви больше не поднимали. Но что-то в тот вечер сдвинулось. Трейси не перестала бояться будущего, но тяжесть в груди стала чуть меньше. Она поняла, что её броня – не только в знаниях из книг. Её настоящая броня – это люди, которые всегда будут за её спиной. И возможно, именно это осознание и стало тем самым невидимым щитом, который позже, в самом сердце бури, заставит её сделать выбор, которого от неё никто не ждал. Потому что чтобы защитить то, что любишь, порой приходится подойти к самой грани тьмы и заглянуть в её бездонные глаза. Но это будет потом. А пока было лето, тёплый вечер, объятия семьи и хруст домашнего печенья. Последние мгновения простого счастья перед тем, как шторм должен был обрушиться на них со всей своей яростью.