2.
Шестой год в Хогвартсе начался с того самого ощущения, которое бывает перед грозой. Воздух в поезде был пропитан не только запахом шоколада и влажного сукна, но и невысказанным напряжением. Газеты кричали о странных происшествиях, министерских чистках, а профессор Дамблдор на своём традиционном приветственном выступлении говорил что-то туманное, но тревожное о том, что в тёмные времена важно держаться вместе и помнить о свете.
Трейси сидела в купе рядом с Гермионой, слушая, как та высказывала очередную теорию о происходящем в Министерстве, и смотрела в окно на мелькающие поля. Её летняя решимость, подпитанная словами братьев, понемногу таяла, уступая место старому, знакомому чувству — стремлению стать незаметной. Стать той «зубрилой Уизли», которая не привлекает лишнего внимания. Война приближалась, и она чувствовала себя бесполезной: не пророчество, как у Гарри, не гениальный ум, как у Гермионы, не сердце и интуиция, как у Рона. Просто ещё одна рыжая головушка в море алых гриффиндорских галстуков.
Первый ужин в Большом Зале, под сияющим, как тёмно-бардовый бархат, небом, казался попыткой удержать прошлое. Свечи парили, тарелки ломились от еды, и какое-то время можно было притвориться, что всё как прежде. Фред и Джордж, и их весёлые подначки разносились по гриффиндорскому столу.
Рон с полным ртом жареной курицы снова втянулся в спор с Гермионой, на этот раз о правомерности использования немедленных заклятий в условиях самообороны. Гарри, выглядевший чуть менее угрюмым, чем всё лето, тихо разговаривал с Джинни, и та, сияя, ловила каждое его слово.
А Трейси сидела и ковыряла вилкой картофельное пюре, создавая на тарелке сложные, бессмысленные узоры. Еда казалась ей безвкусной, комковатой. Чувство тревоги, поселившееся под ложечкой, напрочь отбивало аппетит.
И тут появился он. Колин Криви, всё такой же неугомонный, с фотоаппаратом на шее и сияющими глазами. Он подбежал к их концу стола.
— Гарри! Можно одно фото? На память о начале шестого года! И можно вместе? Трейси, Гермиона, Рон, все вместе!
Трейси вздохнула, не отрывая взгляда от тарелки. Она выросла в шумной семье, но эта детская, липкая настойчивость Колина всегда выводила её из себя. Дети... чужие дети... они требовали внимания, энергии, которой у неё сейчас и на себя не хватало.
— Колин, будь добр, уйди, пожалуйста, — сказала она, подняв на него взгляд и натянув что-то вроде улыбки.
— Не видишь, мы едим?
Её голос прозвучал более резко, чем она планировала. Колин помрачнел, его энтузиазм немного поугас.
— Ладно... — пробормотал он.
— Извини.
Он уже было повернулся, но Трейси добавила, обращаясь к Гарри:
— Гарри, дай ему уже автограф, что ли. Пусть отстанет.
Гарри пожал плечами и что-то неразборчиво написал на поданном Колином клочке пергамента. Мальчик убежал, сияя, но Трейси почувствовала лишь раздражение и лёгкий укол стыда. Она знала, что была несправедлива. Колин просто восхищался ими. Но её терпение было на исходе.
Трапеза закончилась, её тарелка почти не тронута.
— Что, не понравилось меню? — пошутил Фред, подсаживаясь к ней.
— Или, может, желудок сжимается от любовной тоски? Говорила же, шестой год — пора романов.
Трейси встала, отодвигая скамью.
— Фред, хватит. Просто аппетита нет.
Но Фред, как гончая, почуявший след, не отставал. Он и Джордж последовали за ней, покидая шумный зал.
— Нет аппетита, бледный вид, задумчивые взгляды в окно... — перечислял Джордж, идя рядом.
— Классические симптомы, Фред. На сто процентов наша девочка влюбилась. Кто он? Может, тот долговязый когтевранец?
Трейси, уже уставшая от дня и их приставаний, резко повернулась к ним лицом и, пятясь задом, чтобы видеть их обоих, продолжала идти по коридору к гриффиндорской башне.
— Я не поведусь на ваши глупые шутки, — сказала она, пытаясь сохранить невозмутимость.
— Мне просто не до этого. И не до вас.
— Трейси, осторожно! — вдруг крикнул Джордж, его взгляд скользнул у неё за спиной.
— Я же сказала, не буду! — отрезала она, решив, что это очередная уловка, чтобы заставить её обернуться или споткнуться.
Она сделала ещё шаг назад и на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и... живое. Удар пришёлся в спину и плечо. Она потеряла равновесие и упала на каменный пол, больно ударившись локтем и затылком. В глазах на мгновение потемнело.
— Ай! — вырвалось у неё непроизвольно, и она инстинктивно схватилась за голову.
Когда она подняла взгляд, сквозь лёгкую пелену боли перед ней предстала картина. Небольшая группа слизеринцев. Драко Малфой, бледный и надменный как всегда, Винсент Крэбб и Грегори Гойл, его вечные тени, похожие на горы в мантиях. И... ещё кто-то. Тот, в кого она врезалась.
Он стоял, поправляя сбитый ударом пиджак. Он выделялся. Не ростом и не грубой силой, как его спутники, а какой-то мрачной, холодной аккуратностью. Его слизеринская мантия была идеально выглажена и сидела безупречно. Волосы — тёмные, почти чёрные, в непокорных, но ухоженных кудрях. Нос, прямой и тонкий, у переносицы был слегка поцарапан — возможно, старый шрам, а может, свежий след. И глаза... они уже были на ней, тёмно-карие, почти чёрные. В них не было ни злорадства, как у Малфоя, ни туповатого любопытства, как у Крэбба и Гойла. Был лишь холодный, оценивающий, безразличный интерес. Как учёный, рассматривающий новый, не особо приятный образец.
— Я про... — начала Трейси, поднимаясь на ноги, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки. Её перебил звонкий, насмешливый голос Малфоя.
— Фу, — протянул он, брезгливо сморщив нос, будто учуяв дурной запах.
— Поганая дочь семейства Уизли врезалась в тебя, Нотт. Я советую постирать тебе вещи. И сходить в душ. От одной близости с такой можно заразиться бедностью и дурным вкусом.
Его слова повисли в воздухе, и Крэбб с Гойлом тут же загоготали своим низким, глупым смехом. Блейз Забини, стоявший чуть поодаль, едва заметно усмехнулся. Но тот парень — Нотт — не засмеялся. Его лицо осталось каменной маской. Он лишь продолжил смотреть на Трейси, и в его взгляде, казалось, промелькнуло что-то ещё — не злость, а скорее... раздражение. Раздражение от шума, от глупости происходящего, от того, что его втянули в эту пошлую сцену.
Фред, стиснув зубы, протянул руку и помог сестре подняться. Трейси, отряхивая форму, с трудом сдерживала дрожь — не от страха, а от ярости. Она повернулась к Малфою.
—А тебе, Малфой, стоит постирать свой язык, — выпалила она, глядя ему прямо в глаза.
— Он уже давно пропах гнилью и нацистскими бреднями твоего папочки.
Лицо Малфоя исказилось от злобы. Его прежняя насмешливая маска спала. Он сделал шаг вперёд, его рука потянулась к карману, где лежала палочка.
— Ты что сказала, Уизли?
Инстинкт сработал быстрее мысли. Трейси выхватила свою палочку — ореховую, с сердечной жилой дракона — и приняла оборонительную стойку, поставив её перед собой. Её сердце колотилось, но рука не дрожала.
Это зрелище — маленькая рыжая гриффиндорка, противостоящая наследнику самого влиятельного Пожирателя — вызвало у Малфоя не смех, а лишь презрительную усмешку. Он остановился, его взгляд скользнул по её палочке к её лицу.
— Мило, — прошипел он.
— Думаешь, палочка тебя спасёт? На этом ещё не закончено, Уизли. Мы ещё встретимся. И ты будешь молить о пощаде. Пока не надоест.
Угроза висела в воздухе, тяжёлая и вполне реальная. Трейси не отвела глаз.
— Да пошёл ты, Малфой, — тихо, но чётко сказала она.
Малфой ещё секунду постоял, потом резко развернулся и, кивнув своим прихвостням, направился в сторону подземелий Слизерина. Крэбб и Гойл, бросив на Трейси злобные взгляды, поплелись за ним. Забини ушёл следом. Последним удалился Нотт. Он даже не взглянул на неё, просто повернулся и пошёл, его тёмный силуэт растворился в сумраке коридора. Лишь на секунду, прежде чем скрыться за поворотом, он слегка повернул голову, и Трейси почудилось, что его безразличный взгляд на миг стал пристальным, изучающим. А потом его не стало.
Трейси опустила палочку, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя дрожь в коленях. Фред обнял её за плечи.
— Молодец, сестрёнка. Не струсила.
К ним подбежали остальные: Рон, Гермиона, Гарри, Джинни.
— Что случилось? Ты в порядке? — засыпали они вопросами.
— Всё в порядке, — буркнула Трейси, стараясь унять дрожь в голосе.
— Просто столкнулась со сворой слизеринских шавок.
— Кто этот новенький? Тот, с кудрями? — спросила Гермиона, всегда стремящаяся систематизировать информацию.
— Я не видела его в прошлые годы.
— Я не знаю, — отрезала Трейси, направляясь к посту портрета Толстой Дамы.
— И мне нет дела. Как его там... Нотт.
Она сказала это имя, и оно странно отозвалось у неё в голове. Нотт... Теодор Нотт. Отец — один из самых верных и жестоких Пожирателей, сидящий в Азкабане. Да, она слышала эту фамилию.
— Нотт? — нахмурился Гарри.
— Кажется, его отец...
— Да, — перебила Гермиона.
— Пожиратель Смерти. Осуждён. Видимо, сын пошёл по стопам.
Рон скривился.
— Значит, ещё один ублюдок в коллекции Малфоя. Идиотская морда, кстати, у него. Нос весь в ссадинах.
Но Трейси уже не слушала. Она вспоминала эти глаза. В них не было фанатизма Малфоя или тупости его телохранителей. Там была пустота. Холодная, бездонная пустота. И почему-то это пугало её больше, чем вся злость Драко.
— Всё ясно, — сказал Джордж, хлопая её по плечу и разрушая её мысли.
— Она просто влюбилась. Встреча глазами, электрическая искра при столкновении... классика!
Все вокруг рассмеялись, пытаясь снять напряжение. Даже Гарри усмехнулся. Трейси тяжёло вздохнула, закрывая глаза.
— Оставьте, пожалуйста, — просто сказала она и, назвав пароль Толстой Даме, первой юркнула в круглое отверстие.
Первый день закончился. Но в её памяти, поверх шума гриффиндорской гостиной и смеха друзей, оставались два тёмных, карих, абсолютно безразличных глаза. И чувство, что что-то только начинается. Что-то опасное, неотвратимое и холодное, как прикосновение могильного камня. И как ни старалась она убедить себя, что ей нет до него дела, это была ложь. Потому что он, Теодор Нотт, с его холодным спокойствием, уже стал для неё олицетворением той самой надвигающейся бури — безжалостной, молчаливой и неумолимой.