3.
На следующий день в Хогвартсе воцарился привычный учебный ритм, но для Трейси в нём уже слышался новый, тревожный диссонанс. После вчерашней стычки со слизеринцами она чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть от любого прикосновения. Особенно от прикосновения тех, кто носил зелёно-серебристые галстуки.
Первым уроком в расписании значилось зельеварение. Спускаясь в прохладные, пропитанные специфическими запахами подземелья, Трейси уже внутренне готовилась к худшему. Кабинет Снегга был для неё местом постоянного испытания: здесь её знания и тщательность всегда наталкивались на стену предвзятого презрения. Единственным утешением было то, что обычно она сидела с Роном. Они были давно отлаженной командой: её теоретические познания и его, порой интуитивная, ловкость рук помогали им получать приемлемые оценки, несмотря на ядовитые комментарии профессора.
Однако, войдя в класс, она увидела, что её обычное место у котла уже занято. Гарри устроился на её табурете рядом с Роном и что-то оживлённо обсуждал с ним, видимо, продолжая разговор с завтрака.
— Гарри, — не сдержалась Трейси, подходя к столу.
— Ты же знаешь, что я всегда сижу с Роном на зельеварении.
Гарри оторвался от разговора, на его лице мелькнуло лёгкое смущение.
— Ой, прости, Трейси. Я не подумал... Ну ничего, сядь с Гермионой. Мы тут с Роном о квиддиче...
Трейси закатила глаза, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. Она вовсе не хотела сидеть с Гермионой — та, будучи блестящей ученицей, иногда становилась слишком властной и нетерпеливой у котла, что только нервировало Трейси. Но деваться было некуда.
— Поттер — придурок, — пробурчала она себе под нос, бросая на него недовольный взгляд.
Гермиона, сидевшая за соседним котлом и уже раскладывающая ингредиенты, услышала это и тихонько фыркнула, пытаясь скрыть улыбку.
— Не переживай, со мной тоже можно работать, — сказала она, но Трейси лишь вздохнула, плюхнувшись на табурет.
Именно в этот момент на их парту с глухим стуком упали две чьи-то ладони, упёршись в дерево по обе стороны от котла. Трейси вздрогнула и подняла взгляд.
Перед ней, облокотившись и нависая над столом, стоял Драко Малфой. Его бледное лицо было искажено самодовольной, язвительной ухмылкой. Он медленно перевёл взгляд с Трейси на Гермиону и обратно.
— Две подружки-уродки за одним котлом, — прошипел он, растягивая слова.
— Как мило. Одна — грязнокровка, которая лезет не в своё дело. Другая — нищая отродье предателей, которая пахнет хлевом. Вы друг друга стоите. Идеальная парочка для варева какого-нибудь зелья от чесотки.
Трейси почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки от ярости. Она мельком взглянула на Гермиону и увидела, как та опустила глаза, её губы слегка задрожали. Она не плакала, но этот мгновенный, беззвучный удар пришёлся точно в цель. Гермиона всегда старалась быть сильной, но эти слова, высказанные публично, с таким презрением, ранили её глубже, чем любое заклинание.
Что-то внутри Трейси сорвалось с цепи. Разум отключился, остался лишь белый, обжигающий гнев. Не думая о последствиях, она резко вскочила с табурета, её рука взметнулась в воздух, чтобы со всей силы врезать по этому наглому, мерзкому лицу. Удар должен был прозвучать громко, на весь класс, это был бы её ответ, её протест.
Но удар не состоялся. Её запястье было перехвачено в воздухе, зажато в стальной хватке, которая остановила размах намертво. Боль, резкая и неожиданная, пронзила руку.
Трейси резко обернулась, чтобы увидеть, кто посмел. И увидела его.
Теодор Нотт. Он стоял рядом с Малфоем, чуть позади. Его лицо было бесстрастным, как маска. Тёмные глаза смотрели не на неё, а на её захваченное запястье, будто изучая его строение. Он держал её легко, почти небрежно, но с такой силой, что кости похрустывали.
— Какого черта? — выдохнула Трейси, попытавшись дёрнуть руку. Это не принесло ничего, кроме новой волны боли.
Малфой рассмеялся — коротко, высоко и противно.
— Чтобы твои грязные, крестьянские руки не трогали моё чистое лицо, Уизли, — он провёл пальцами по своей щеке с преувеличенной брезгливостью.
— Спасибо, Тео. Предотвратил заражение.
Трейси снова попыталась вырваться, вложив в движение всё своё отчаяние и ярость. Она упиралась, пыталась высвободиться, но его пальцы, длинные и холодные, лишь сжались сильнее. Боль стала невыносимой, и из её горла вырвался непроизвольный, сдавленный стон.
— Отпусти её! Немедленно! — прогремел голос Рона. Он уже стоял рядом, красный от гнева, сжимая кулаки. Гарри тоже поднялся, его рука потянулась к карману мантии.
Нотт медленно, не спеша, перевёл взгляд с Трейси на Рона. В его карих глазах не было ни страха, ни вызова. Была лишь утомлённая презрительность. Он не сказал ни слова. Просто резко, с силой вышвырнул её руку из своей хватки, как будто отбрасывая что-то грязное и ненужное.
Трейси отшатнулась, инстинктивно прижимая повреждённое запястье к груди. Боль пульсировала тёплыми, жгучими волнами.
— Эй, посмотрите, — пробормотал Рон, его гнев сменился беспокойством. Трейси разжала пальцы, и они увидели, что кожа на её запястье была ярко-красной, а в том месте, где сжимались большие пальцы Нотта, уже проступали тёмные, чёткие следы — будущие синяки. Отпечатки его пальцев.
— Ничего, до свадьбы заживёт, — попыталась пошутить Гермиона, но её голос дрожал, и шутка прозвучала неуверенно. Остальные засмеялись нервно, скорее от облегчения, что конфликт не перерос во всёобщую потасовку.
Именно в этот момент в класс тяжёлой, чёрной волной вплыл профессор Снегг. Его чёрные глаза скользнули по замершей сцене: Трейси, теребящая запястье, разгневанные гриффиндорцы, самодовольный Малфой и спокойный, уже отходящий к своему столу Нотт.
— У нас урок зельеварения, мистер Уизли и мисс Грейнджер, а не петушиные бои, — проговорил Снегг ледяным тоном.
— Минус пять баллов с Гриффиндора за нарушение спокойствия до начала урока. Займите свои места. Немедленно.
Урок прошёл в гнетущей, напряжённой атмосфере. Трейси с трудом могла сосредоточиться, её запястье ныло, а мысли возвращались к тому моменту: к холодной силе его руки, к абсолютной пустоте в его глазах. Она краем глаза наблюдала, как Нотт, сидя на самом дальнем столе один, методично и безупречно измельчает корень папоротника. Он не смотрел в их сторону, не участвовал в тихих перешёптываниях слизеринцев. Он был островом ледяного спокойствия в центре класса. И, конечно, когда Снегг обходил столы, именно Нотт и Малфой получили высшие баллы и похвалы, а её с Гермионой зелье было раскритиковано за «недостаточную тонкость помола асфоделя».
Остальной день прошёл в тумане. Трейси механически посещала уроки, смеялась на переменах над шутками близнецов, но её мысли были далеко. Отпечатки на запястье потемнели, превратившись в синевато-багровые пятна. Каждый раз, глядя на них, она вспоминала его лицо.
Вечером, в переполненной, шумной гриффиндорской гостиной, это чувство стало невыносимым. Фред и Джордж, пользуясь тем, что не были обременены учёбой, устроили настоящее шоу с пробными образцами своих «гарантированно безопасных» (по их словам) конфет-провокаторов. Все смеялись, Рон спорил с кем-то о тактике квиддича, Гермиона что-то горячо доказывала Гарри. А Трейси чувствовала себя чуждой этому веселью, этой тёплой, безопасной норке.
— Я пойду, посижу на астрономической башне, — сказала она ни к кому конкретно, вставая с кресла.
— Опять? — лениво спросил Рон, отрываясь от спора.
— Там же ветрено.
— Я знаю. Мне нужно подышать, — коротко ответила она и вышла из портретной дыры, не дожидаясь возражений.
Подъём по бесконечным винтовым лестницам успокаивал. Холодный камень, тишина, нарушаемая лишь её шагами и завыванием ветра в щелях. Астрономическая башня была её убежищем с третьего курса. Здесь, под огромным куполом неба, среди тишины и звёзд, она могла думать. Или не думать вовсе.
Когда она наконец поднялась на последний пролёт и вышла на открытую площадку, её охватил привычный холодный ветер. Она собиралась устроиться в своём любимом углу, за одной из массивных зубчатых колонн, но остановилась. Кто-то уже был здесь.
В первую секунду она подумала, что это профессор Синистра или кто-то из преподавателей. И инстинктивно шарахнулась назад, прячась за широкой каменной колонной. Сердце бешено заколотилось. Но, приглядевшись, она поняла, что ошиблась.
Это был не профессор.
На парапете, спиной к входу, сидел Теодор Нотт. Он был одет не в школьную мантию, а в простой чёрный свитер, что делало его силуэт ещё более строгим и отстранённым. В его опущенной руке тлела сигарета. Он поднёс её ко рту, затянулся, и через мгновение струйка дыма, подхваченная ветром, поплыла вверх, к звёздам.
Трейси замерла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на его спину: широкие плечи, прямая, не сутулая спина, тёмные кудри, трепещущие на ветру. Высокий. Сильный. Наверняка у него в Слизерине уже есть поклонницы, которые вешаются ему на шею, — пронеслась в голове невольная, раздражающая мысль. И от этой мысли она с досадой прикусила губу.
Так, стоп. С какой стати она вообще о нём думает? И зачем стоит здесь, прячась и рассматривая его, как какой-то экспонат? Это было глупо, нелепо и... опасно.
И тут, словно прочитав её мысли сквозь камень и расстояние, он произнёс, не оборачиваясь. Его голос был низким, немного хрипловатым — то ли от сигарет, то ли от долгого молчания. Он раздался так неожиданно в ночной тишине, что Трейси вздрогнула всем телом.
— Наблюдаешь за мной, Уизли?
Вопрос повис в холодном воздухе. Трейси чувствовала, как кровь приливает к её лицу. Она вышла из-за колонны, пытаясь собрать остатки достоинства.
— Вовсе нет! — выпалила она, и её голос прозвучал слишком громко и резко.
— Я... я сюда каждый день прихожу. Это моё место.
Он медленно повернул голову, всего на несколько градусов, так, что она увидела его профиль: острый подбородок, прямой нос со шрамом, тень длинных ресниц.
— Что-то вчера я тебя тут не видел, — произнёс он, и в его тоне слышалась не насмешка, а холодная констатация факта.
— Потому что вчера у меня не было настроения, — отрезала Трейси, скрестив руки на груди, стараясь выглядеть уверенной.
Наконец он развернулся к ней полностью. Сдвинулся с парапета и встал. Он был действительно высоким. Он не подходил ближе, просто стоял, изучая её. Его глаза в лунном свете казались ещё темнее, почти чёрными, бездонными. Ветер трепал его волосы и свитер.
— И кто же тебе испортил его? — спросил он тем же ровным, безэмоциональным тоном.
— Малфой?
Расстояние между ними, всего несколько метров, внезапно показалось ей ничтожно малым. Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе, а скорее небрежно, намереваясь пройти мимо, к выходу. Трейси инстинктивно отступила к колонне, пропуская его.
И когда он поравнялся с ней, он остановился. Не глядя на неё, склонил голову. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Она замерла, почувствовав лёгкое дуновение его дыхания, запах табака и чего-то ещё — холодного, как морозный воздух.
— Следи за языком, малышка Уизли, — прошептал он.
Его шёпот был тихим, но каждое слово отпечаталось у неё в мозгу с кристальной ясностью. И снова в нём не было угрозы. Был приказ. Констатация правила, которое она нарушила.
Затем он выпрямился и, не оглядываясь, прошёл к лестнице. Его шаги затихли, растворившись в каменной громаде замка.
Трейси осталась стоять на ветру, прижавшись спиной к холодной колонне. Её сердце бешено колотилось, но уже не от страха. От чего-то другого. От непонимания. От гнева. От странного, леденящего любопытства.
— Какого черта здесь происходит? — прошептала она в пустоту.
Желание наблюдать за звёздами бесследно испарилось. Всё, что она могла видеть теперь, — это тёмные, безразличные глаза и чувствовать на запястье жгучую боль от его пальцев. Она спустилась вниз, в теплоту гриффиндорской башни, но тепло больше не согревало её. Внутри поселился холодок, который, как она смутно понимала, уже никуда не денется. Имя «Теодор Нотт» перестало быть просто фамилией врага. Оно стало чем-то личным, осязаемым. И самым пугающим в этом было то, что она не знала, что с этим чувством делать. А он, казалось, знал всё.