6.
Остаток учебного дня растянулся, словно раскалённая смола. Каждое мгновение на уроках казалось Трейси мучительной вечностью. Слова профессоров пролетали мимо ушей, оставляя лишь гулкий фон к её собственным мыслям. Внутри неё бушевала буря, смесь ярости, стыда и леденящего страха. Лицо Снейпа, его пустой, всевидящий взгляд, и её собственные обжигающие слова — «предатель», «трус» — звучали в ушах навязчивым эхом. Она совершила акт отчаянного неповиновения. И осталась жива. Но почему? Этот вопрос глодал её изнутри.
А ещё были тёмные, карие глаза. Те, что наблюдали за ней в Большом Зале, полные холодной переоценки. Глаза, которые напоминали ей о другом, более личном долге молчания. О долге, навязанном силой.
После последнего урока она медленно побрела в сторону гриффиндорской башни, желая лишь одного — спрятаться под одеялом, уткнуться лицом в подушку и притвориться, что ничего не произошло. Коридоры были полны студентов, спешащих на ужин или в свои гостиные, и их веселье, их обыденные заботы казались ей чем-то из другого, недоступного измерения.
Она свернула в более тихий, слабо освещённый коридор, ведущий к дальнему крылу замка, — короткий путь, которым пользовалась нечасто. И вот тогда это случилось.
Из глубокой ниши, где обычно стояла пыльная рыцарская алебарда, выросла тёмная фигура. Сильные руки схватили её с такой стремительной яростью, что она не успела даже вскрикнуть. Её резко развернуло и прижало спиной к холодному камню стены, заставив выдохнуть весь воздух из лёгких. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но даже сквозь них она узнала того, кто держал её.
Опять Нотт.
Он был не просто сердит. Он был яростен. Его обычно бесстрастное лицо было искажено редкой, но подлинной злостью. Его тёмные глаза горели, как угли, а губы были плотно сжаты в тонкую бледную линию. Он зажал её с двух сторон руками, упершись ладонями в стену по бокам от её головы, создав клетку из собственного тела. От него исходило напряжение хищника, готового к удару.
— Ты зачем сказала? — прошипел он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Его дыхание, горячее и учащённое, касалось её лица.
Трейси, оправившись от первого шока, сама почувствовала прилив гнева.
— А что мне нужно было говорить? Что меня ты душил и угрожал, и именно поэтому Фред подумал, что это дело рук Малфоя?
Она выпалила это, и только в ту же секунду сама задалась этим вопросом. Почему? Почему в кабинете Снейпа, когда была реальная возможность назвать хоть кого-то, она солгала? Не защитила себя правдой? Пусть даже страшной, опасной правдой о нём? Стыд и замешательство смешались в её груди.
И, словно уловив эту мгновенную слабину в её защите, Нотт наклонился ещё ближе. Их носы почти соприкоснулись.
— И почему же ты не сказала правду? — спросил он тихо, но с таким напором, что казалось, слова врезаются в неё, как лезвия.
Она смотрела в его глаза, в эту бездну гнева и чего-то ещё — острого, пытливого. И сдалась. Её собственная ложь, её собственное молчание раздавили её.
— Я... я не знаю, — прошептала она, и это было чистой правдой.
На лице Нотта мелькнуло что-то странное. Гнев не угас, но к нему добавилось выражение холодного, почти научного интереса.
— Ох, а я, походу, знаю, — протянул он, и уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Но это не была улыбка. Это была усмешка хищника, почуявшего слабину.
— У малышки Уизли появились чувства ко мне.
Трейси почувствовала, как её лицо заливает густой, предательский румянец.
— Это не правда! — вырвалось у неё, но её голос прозвучал слабо, неубедительно даже для её собственных ушей.
— Ты скоро сама это поймёшь, — ответил он, и его взгляд скользнул по её раскрасневшимся щекам, по губам, по глазам, широко раскрытым от смеси гнева и смущения.
Затем, так же внезапно, как и появился, он отстранился. Опустил руки, разорвав клетку. Он бросил на неё последний, тяжёлый, оценивающий взгляд и, развернувшись, направился прочь, в сторону подземелий Слизерина, растворившись в полумраке коридора так же бесшумно, как и возник.
Трейси осталась стоять, прислонившись к стене, её колени дрожали. Она судорожно глотала воздух, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Его слова — «чувства ко мне» — жгли её изнутри, как яд. Это было смешно. Нелепо. Омерзительно. Это была манипуляция, попытка запутать её, подчинить. И всё же... почему она покраснела? Почему её сердце колотилось так, словно она пробежала марафон, а не просто пережила стычку? От злости? От страха? Или от чего-то другого, более тёмного и запретного?
Она с силой тряхнула головой, будто пытаясь стряхнуть навязчивые мысли, поправила сбившуюся мантию и, собрав остатки достоинства, продолжила путь к гриффиндорской башне.
Однако, войдя в знакомую, шумную гостиную, она не нашла покоя.
— Ты чего такая красная? — спросил Гарри, поднимая взгляд от игры в шахматы с Роном. На его лице играла лёгкая, дружеская улыбка.
— Что? Я не красная! — автоматически отрезала Трейси, чувствуя, как жар разливается по её лицу с новой силой.
— Нет, ты красная, — подтвердил Рон, изучая её поверх шахматной доски.
— Словно помидор, который Фред пытался превратить в бомбу. Неудачно.
— Рон! — фыркнула Гермиона, но и она с любопытством посмотрела на подругу.
Трейси, чувствуя себя на грани истерики, подскочила к зеркалу, висевшему у камина. Отражение было безжалостным. Её щёки и даже шея над воротником водолазки пылали ярким, нездоровым румянцем. Она простонала от досады.
— Это ужасно.
— Что ужасно?» — тут же подхватила Гермиона, её аналитический ум уже работал на полную.
— Просто... просто в этой водолазке ужасно жарко, — выпалила Трейси, отводя взгляд.
— Я... я пойду в комнату, переоденусь.
Она уже повернулась к лестнице, жаждая уединения, чтобы разобраться в этом хаосе чувств, но в этот самый момент снаружи донёсся странный, оглушительный звук. Не взрыв, а скорее глухой, сокрушительный удар, от которого задрожали даже толстые стены башни. Затем — крики. Паника.
Все в гостиной замерли на секунду, а затем бросились к окнам и к выходу. Выбежав на территорию замка, они увидели кошмарную картину. На лужайке, у самого края Запретного леса, клубился тёмный дым, и в нём метались фигуры в чёрных одеждах и белых масках. Пожиратели Смерти. Они уже не скрывались. Они атаковали Хогвартс открыто, дерзко.
— В замке. Опять, — пробормотала Трейси, и её страх, её смущение, её внутренние терзания мгновенно испарились, уступив место холодной, ясной решимости.
— На этот раз им не уйти.
Она выхватила палочку.
— За мной! — крикнула она не столько другим, сколько себе самой, и бросилась вниз по склону, навстречу хаосу.
Она не была героем, как Гарри. Не была гением, как Гермиона. Но она была Уизли. И её семья всегда сражалась. Сейчас гнев и боль нашли выход. Она врезалась в группу Пожирателей, которые пытались поджечь оранжерею.
— Экспеллиармус! — её заклятие вырвалось с такой силой, что один из нападавших отлетел в кусты.
Но настоящая опасность нашла её сама. Из клубов дыма выплыла высокая, худая фигура с безумным блеском в глазах. Беллатриса Лестрейндж.
— Ой, какая милая рыжая птичка! — проскрипела Беллатриса, её лицо исказила экстатическая улыбка.
— Прилетела поиграть?
Она обрушила на Трейси шквал тёмных заклятий. Трейси отбивалась, двигаясь на чистом инстинкте и адреналине. Она уворачивалась, ставила щиты, отвечала обезоруживающими заклинаниями. Она даже не думала о смерти — только о том, чтобы остановить эту безумную женщину. И в один миг ей это удалось. Удачно направленное «Экспеллиармус!» выбило палочку из руки Беллатрисы. Та улетела на несколько шагов назад.
И тогда Трейси, не раздумывая, подскочила, подняла вражескую палочку — тёмную, скрученную, мерзкую на ощупь — и, со всей силы ударив её о колено, сломала пополам.
Раздался оглушительный, нечеловеческий визг.
— НЕТ! — закричала Беллатриса, и в её крике было больше боли, чем если бы сломали ей саму кость.
Её безумие вспыхнуло с новой, ослепительной силой. Она, забыв о любой магии, с диким рёвом бросилась на Трейси, как дикая кошка.
Трейси развернулась и побежала. Бежать к замку, к большому залу, где, как она надеялась, уже собрались преподаватели и старшие студенты. Но Беллатриса, несмотря на свою худобу, была невероятно быстра. Она настигла Трейси, вцепилась ей в волосы и с силой дёрнула назад. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Трейси вскрикнула, потеряв равновесие.
Но отчаяние дало силы. Собравшись, она изловчилась и изо всех сил пнула Беллатрису ногой в живот. Та охнула, ослабив хватку. В этот момент к ней на помощь уже бежал другой Пожиратель — громила с дубинкой в руке. Пока он помогал своей сообщнице подняться, Трейси рванула снова, не оглядываясь.
Она бежала по опустевшим коридорам замка, её сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. За спиной слышались тяжёлые шаги — теперь за ней гнались двое. Она оборачивалась, швыряла наугад заклинания — чтобы замедлить погоню. Одно из них достигло цели, и один из преследователей с грохотом рухнул.
Но второй был уже близко. Трейси свернула в узкий, тупиковый коридор, ведущий к кладовым. Ошибка. Она упёрлась в глухую каменную стену. Задыхаясь, она обернулась, подняв палочку. Тёмная фигура с маской на лице уже заполняла проход, его палочка была направлена прямо на неё.
В этот момент из темноты боковой ниши метнулась тень. Кто-то схватил Трейси за руку так резко, что у неё снова вырвался сдавленный крик, и втянул её в чёрный провал какого-то маленького помещения. Дверь захлопнулась. Грубая ладонь снова легла на её рот.
В кромешной темноте она услышала знакомый, хриплый от напряжения шёпот прямо в ухо:
— Да сколько можно?
Теодор.
Он снова держал её, прижимая к себе, его тело было твёрдым и напряжённым, как струна. Она замерла, не в силах пошевелиться от ужаса и изумления. Он спас её? Или поймал?
Он снял ладонь с её губ, но жестом — который она почувствовала скорее движением воздуха, чем увидела, — велел молчать. Она кивнула в темноте, затаив дыхание.
Снаружи послышались тяжёлые шаги, ругань. Пожиратель прошёл мимо, не найдя её. Трейси стояла, прижавшись спиной к груди Нотта, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и гулко, совсем не так, как её собственное, готовое вырваться из груди. В темноте маленькой кладовой, пахнущей пылью и старыми мётлами, пахло ещё и им — табаком, холодным воздухом и чем-то металлическим, опасным.
Он спас её. Снова. И на этот раз — от своих же. Что это значило? Игра? Расчёт? Или... что-то ещё? Вопросы роились в её голове, не находя ответов, и лишь одно было ясно: граница между врагом и... кем-то другим становилась призрачной, зыбкой и невероятно опасной.
Когда тяжёлые шаги преследователя затихли вдали, в крошечной кладовой воцарилась гнетущая, пыльная тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием. Трейси всё ещё стояла, прижавшись спиной к его груди, чувствуя, как напряжение в его теле медленно спадает. Он был её спасителем. И её тюремщиком. И... чем-то ещё, чего она не смела назвать.
Он первым нарушил тишину, отстранившись от неё. Его голос прозвучал низко, с оттенком раздражения, но уже без той яростной злобы, что была в коридоре.
— Сколько можно спасать твой зад, Уизли?
Трейси обернулась, чтобы увидеть его в полумраке. Он стоял, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Его лицо было скрыто тенями.
— Я не заставляю меня спасать, Нотт, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё ещё дрожал от адреналина.
— Зачем ты это делаешь?
Его тень в темноте, казалось, усмехнулась.
— Уж больно мне твой зад нравится.
Жаркая волна стыда и гнева хлынула ей в лицо.
— Пошёл ты, — выдохнула она, отводя взгляд, благодарная за темноту, скрывающую её краску.
Он не рассмеялся. Вместо этого в его голосе появилась нотка некоего усталого, почти профессионального интереса.
— Что ты сделала на этот раз? Я слышал дикий визг Лестрейндж. Так она орет, только когда кто-то причиняет ей реальную боль.
Трейси сглотнула, вспомнив тот пронзительный крик.
— Сломала её палочку.
В темноте она услышала, как он тихо ахнул — не испуганно, а скорее с одобрением смешанным с ужасом.
— Ты что, с ума сошла? — прошипел Теодор, делая шаг вперёд. Теперь она различала черты его лица: сжатые губы, тень тревоги в глазах.
— Ты понимаешь, что натворила? Беллатриса... она не забудет. Не простит. Неважно, будет у неё новая палочка или нет. Она найдёт тебя. И сделает всё, чтобы ты страдала так, как никто и представить не может. Её безумие — это не шутка. Это оружие.
От его слов по её спине пробежали ледяные мурашки. Но она не отступила.
— Откуда тебе знать?
Ответа не последовало. Вместо этого он молча поднял левую руку. Его пальцы скользнули по застёжке мантии, потом по рукаву свитера. Затем Нотт резким движением задрал рукав своей чёрной водолазки.
Лунный свет из щели под дверью упал на его предплечье. Там, на бледной коже, чётко выделялось клеймо. Знак Черепа со Змеёй. Червь, извивающийся из пасти, казалось, шевелился в полумраке. Это была не картинка в книге, не страшная история. Это была реальность. Горячая, живая, ужасающая метка преданности Тёмному Лорду. И он носил её.
Трейси отшатнулась так резко, что спина с силой ударилась о полку с какими-то банками. Грохот прозвучал оглушительно громко. Её охватила внезапная, животная дрожь. Это был он. Настоящий. Пожиратель Смерти. Не просто сын Пожирателя, не сочувствующий, а отмеченный. Причастный. Тот, кто мог быть там, на башне, когда падал Дамблдор. Тот, кто наверняка участвовал в сегодняшней атаке.
— Боишься меня? — спросил он.
Его голос изменился. В нём появилась странная, почти ликующая нотка. Нотт сделал шаг вперёд, и теперь свет падал на его лицо. Он улыбался. Но это была не та ленивая, насмешливая усмешка. Это была широкая, почти безумная улыбка, обнажавшая зубы. В его глазах плясали искры того самого безумия, о котором он только что говорил, но направленного теперь на неё.
— Боишься меня, маленькая, миленькая Уизли?
Он снова приблизился. Трейси прижалась к стене, не в силах пошевелиться. Страх парализовал её, смешиваясь с чем-то другим — с тем же странным, запретным любопытством, что возникало в его присутствии. Он был тьмой. Осязаемой, дышащей, смертельно опасной.
— Не бойся, — прошептал он, уже совсем близко. Его дыхание снова коснулось её лица. Оно было тяжёлым, сбитым.
— Я же сказал. Я так и буду спасать твой зад.
— Почему? — выдохнула она. Это был не вызов, а искренний, растерянный вопрос, вырвавшийся из самой глубины её существа.
Он замер. Улыбка на его лице померкла, растворилась, сменившись выражением такой же глубокой, мучительной растерянности. Он отступил на шаг, затем ещё. Отвернулся от неё, запустив обе руки в свои тёмные кудри, с силой потянув их, будто пытаясь вырвать ответ из собственной головы.
— Я не знаю, — прозвучало тихо, почти как признание самому себе.
Теодор снова повернулся к ней, и на его лице не было ни маски, ни улыбки. Была только голая, неприкрытая потерянность.
— Я не знаю, для чего я это делаю. Я предаю Волан-де-Морта, спасая тебя. Это глупо. Это самоубийственно. Но я... не могу. Не могу просто позволить им тебя разорвать.
Он снова подошёл к ней. Но теперь не как хищник. Он снова поставил руки по бокам от её головы, прижав ладони к стене, но в этом жесте не было угрозы. Была отчаянная попытка донести что-то. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались. Она видела каждую деталь его лица: тонкие шрамы у переносицы, тёмную щетину на щеках, длинные ресницы. И глаза. В них не было теперь ни злобы, ни безумия. Там была буря. Хаос из долга, страха, ненависти и чего-то невероятно хрупкого, того, что он сам не мог назвать.
— Ты какая-то другая, — прошептал он, и его голос сорвался.
— Не такая, как все эти идиоты вокруг. Не такая, как моё семейство. Не такая, как я. Ты... ты борешься. Даже когда тебе страшно. Даже когда это бесполезно. Ты сломала палочку Беллатрисы... Чёрт возьми.
Парень отстранился, резко, будто обжёгшись о её близость.
— Если он узнает... — его голос стал тихим, почти невидимым.
— Если он или Беллатриса, или кто угодно узнает, что я тебя спасаю... или просто позволяю уйти... он убьёт меня. Не быстро. Не просто Авадой. Он найдёт способ. И моя смерть будет... предупреждением для других.
Теодор посмотрел на неё в последний раз. В его глазах читалось тяжёлое, мучительное решение.
— Уходи, — сказал он просто. Без злобы, без угрозы.
— Просто уходи.
Трейси не заставила себя ждать. Она проскользнула мимо него, её плечо на мгновение коснулось его груди. Она потянула на себя ручку двери и вышла в холодный, пустой коридор. Дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком.
Она стояла, прислонившись к стене напротив, пытаясь перевести дыхание. Внутри неё бушевал ураган. Страх перед его меткой, перед его связью с Беллатрисой. Гнев на его наглость, на его игры. Непонимание его мотивов. И то тёплое, предательское щемление где-то глубоко внутри, когда он сказал: «Ты какая-то другая».
Она медленно, шатаясь, поплелась к гриффиндорской башне. Больше не бежала. Её силы были на исходе. Когда она наконец добралась до портрета Толстой Дамы, та, увидев её бледное, измождённое лицо, не стала задавать вопросов, а молча пропустила её внутрь.
Гостиная была почти пуста — все либо ещё разбирались с последствиями атаки, либо уже разошлись по спальням. Трейси поднялась в свою комнату. Джинни уже спала, лицом к стене. Трейси молча разделась, натянула ночнушку и забралась под одеяло.
Она лежала в темноте, глядя в потолок. На её запястьях и шее пульсировали синяки — его синяки. Она закрыла глаза, и перед ней встало его лицо в последний момент — потерянное, растерянное, почти человеческое.
«Я не знаю», — сказал он.
И она тоже не знала. Не знала, что чувствует. Не знала, что делать. Она была поймана в паутине, сотканную из долга перед семьёй, страха перед войной, ненависти к его миру и этого странного, необъяснимого магнетизма, исходившего от самого мрачного его представителя. Теодор Нотт больше не был просто врагом. Он стал её личной загадкой. И её личной опасностью. Самой страшной из всех, потому что угроза исходила не только от него, но и от неё самой. От того тёплого, слабого места, которое он непостижимым образом нашёл и тронул. И она понятия не имела, как с этим жить дальше.