7.
Наступила пора первого снега, тихо и незаметно превратившего Хогвартс в хрустальное королевство. Камни замка укутались в пушистые белые шапки, чёрное озеро сковал тонкий, хрупкий лёд, а воздух стал чистым, морозным и колким. С приближением Рождества школа опустела — большинство студентов разъехалось по домам, к семьям, к теплу очагов и запаху имбирного печенья.
В гриффиндорской башне осталась лишь горстка человек. Гарри, не желавший возвращаться в чулан на Тисовой улице, Гермиона, для которой очередная разлука с родителями, уже отправленными в безопасное место под чужой личиной, была слишком болезненной. И, конечно, Рон с Трейси — они остались за компанию, не в силах бросить друзей в такое время, да и сама Нора казалась сейчас не самым безопасным местом.
Утро декабря началось с привычного ритуала. Они собрались у ёлки в гостиной, небольшой, но отчаянно яркой, украшенной усилиями домовых эльфов и оставшихся студентов. Под ней лежала скромная горка подарков.
Рон с привычным стоном принялся распаковывать свой — в этом году мама связала ему очередной бордовый свитер с вывязанной буквой «Р».
— Ненавижу этот цвет, — проворчал он, натягивая тёплую, колючую ткань через голову.
— Я выгляжу как большой запёкшийся пудинг.
— Не бурчи, мама старалась, — мягко успокоила его Трейси, разворачивая свой собственный свёрток.
Её свитер был того же оттенка, но с изящной буквой «Т». Она надела его, и тепло шерсти, пахнущей домом, мамиными духами и сушкой на верёвке в саду, на мгновение согрело не только тело, но и душу.
Гермиона, уже разобравшая свои книги и новые наборы пергамента, вдруг воскликнула:
— Трейси! Тут для тебя ещё один подарок!
Все обернулись. Гермиона держала в руках небольшую, изящную коробочку. Она была из чёрного бархата, без каких-либо украшений, перевязана простой серебряной лентой. Ничего уизлийского в ней не было. Ничего домашнего.
— Это от мамы с папой? — спросил Рон, наклонившись, чтобы рассмотреть.
Гарри, сидевший рядом, покачал головой, его взгляд стал осторожным.
— Не думаю. Тут написано...
Он протянул руку, но Трейси была быстрее. Она почти выхватила коробку из рук Гермионы.
— Не читай! — вырвалось у неё резче, чем она планировала.
В гостиной на секунду повисло неловкое молчание. Трейси, чувствуя на себе взгляды троих самых близких людей, сжала бархатную коробку в ладони. Она была холодной и невероятно тяжёлой для своего размера.
— Извини, — пробормотала она.
— Я... я посмотрю потом.
Но любопытство и какое-то смутное, тревожное предчувствие гнали её прочь. Она отступила в самый дальний, укромный угол гостиной, за высокое кресло, заслоняясь им от любопытных глаз. Пальцы её дрожали, развязывая серебряную ленту. Она сняла крышку.
И застыла.
На чёрном бархатном ложементе лежал браслет. Нежный, изящный, сделанный из тонкого серебряного сплава. Он не был массивным или вычурным. Это была простая, но безупречная работа: цепочка из мелких звеньев и изящная подвеска в виде стилизованной, чуть готичной буквы «Т». От него исходил холодный, чистый блеск.
Трейси даже дыхание затаила. Она никогда не видела ничего подобного. Подарки в её семье всегда были практичными, тёплыми, сделанными с любовью, но не роскошными. Это же... это было что-то из другого мира. Мира холодной красоты и денег, которые она презирала. И в то же время это было невероятно красиво.
Она осторожно взяла коробку, вертя её в руках, обыскивая хотя бы малейший намёк. И нашла. На задней, нижней части коробки, почти незаметно, был приклеен крошечный, туго скрученный свиток пергамента.
Сердце её заколотилось с новой силой. Она отлепила его, развернула дрожащими пальцами. Почерк был чётким, угловатым, без изысков.
«С Рождеством, малышка Уизли.
Увидел это и сразу подумал о тебе. Решил купить. Мне некому дарить подарки или отмечать с кем-то Рождество. Не знаю почему, но я решил, что ты будешь рада такому маленькому подарочку.
С уважением,
Теодор Нотт.»
Буквы поплыли перед глазами. Нотт. Он. Он прислал ей подарок на Рождество. Он думал о ней. Он... не знал, кому ещё дарить подарки.
Смесь эмоций захлестнула её: потрясение, недоверие, какая-то глупая, предательская искорка тепла и леденящий страх. Она резко захлопнула коробку, словно боялась, что браслет выпрыгнет и все увидят. Спрятала его в карман свитера и, не глядя на друзей, быстро направилась к выходу из гостиной.
— Трейси? Ты куда? — окликнул её Рон.
— На воздух! — бросила она через плечо, не останавливаясь.
— Жарко!
Она почти бежала по коридорам. Ноги сами несли её в одно место. Единственное место, где она могла думать. Где она когда-то чувствовала покой. Астрономическая башня.
Поднимаясь по винтовой лестнице, она уже почувствовала знакомый, едкий запах в холодном воздухе. Сигаретный дым. Сердце ёкнуло. Она вышла на открытую площадку.
Он был там. Сидел на том же парапете, спиной к миру, в чёрном пальто поверх школьной формы, и курил. Снежинки тихо кружились вокруг, таяя в его тёмных волосах. Он не обернулся.
— Я знал, что ты придешь, — произнёс он спокойно, выпуская струйку дыма в морозное небо.
Трейси остановилась в нескольких шагах. Она вынула коробку из кармана.
— Мне... конечно, очень приятно за подарок, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
— Но я не могу его принять.
Теодор медленно повернулся. Он спрыгнул с парапета и сделал несколько шагов в её сторону. Его лицо в зимнем свете казалось ещё более бледным и резким.
— Впервые решил кому-то подарить подарок, а его не хотят принимать, — сказал он, и в его голосе звучала не обида, а какая-то усталая ирония.
— Морковка, ты рушишь мою и так хрупкую доброту.
— Морковка?! — Трейси невольно фыркнула, от неожиданности даже забыв на секунду о серьёзности момента.
— Ну да, — он приблизился ещё на шаг.
— Ты такая рыжая. Прям как морковка. Или осенний лист. Загоришься на солнце — не отличишь.
Он осторожно, почти невесомо, протянул руку и накрутил на палец прядь её выбившихся из пучка волос. Медленным, гипнотизирующим движением он притянул её чуть ближе к себе. Она не сопротивлялась, завороженная его внезапной нежностью и этим странным, почти детским прозвищем.
— Почему ты не хочешь принимать мой подарок? — спросил он тихо, не отпуская её волосы, его тёмные глаза изучали её лицо.
— Потому что это слишком дорогой подарок, — честно ответила Трейси, заглядывая ему в глаза. В них сейчас не было ни злобы, ни насмешки. Была лишь странная, глубокая серьёзность.
— Мне всё равно. Я хочу хоть кому-нибудь подарить его. И это оказалась ты. Так что...
Он отпустил её волосы и взял коробку из её ослабевших пальцев. Медленно, с какой-то почти ритуальной точностью, открыл её. Достал браслет. Холодное серебро сверкнуло на его ладони.
Затем он взял её левую руку. Его пальцы, длинные и холодные, обхватили её запястье. Она почувствовала лёгкую дрожь в его прикосновении. Или это дрожала она? Он застегнул застёжку. Браслет лёг на её кожу, холодный и в то же время обжигающий. Он выглядел так, будто принадлежал ей всегда.
— Почему ты не уехал домой? — спросила она, не в силах отвести взгляд от серебряной вспышки на своём запястье.
Он пожал плечами, отступив на шаг, но его взгляд не отпускал её.
— Мне там нечего делать. Что тут один встречу Рождество, что там. Толк и смысл один.
— А как же мама? Разве она тебя не ждёт?
Его лицо на мгновение стало абсолютно пустым. Каменным.
— Она умерла, — сказал он просто.
— Давно.
Трейси почувствовала, как внутри у неё всё сжалось.
— Я не знала. Прости.
— Ничего. Я уже смирился.
Он снова посмотрел на неё. На её рыжие волосы, припорошённые снежинками, на её широко раскрытые глаза, на браслет на её запястье. И что-то в его взгляде изменилось. Строгие линии его лица смягчились. В глубине тёмных глаз вспыхнула искра чего-то настоящего, незащищённого, того, что он тщательно скрывал.
И тогда он поддался. Поддался тому, что, вероятно, боролось в нём с самого первого дня. Он наклонился.
Его губы коснулись её губ. Сначала осторожно, вопросительно. Потом увереннее, настойчивее. Это был не грубый, захватнический поцелуй. В нём была властность, но и неуверенность, жажда и в то же время вопрос.
Трейси замерла. Её глаза широко раскрылись от шока. Но она не оттолкнула его. Не смогла. Волна тепла, столь отличная от холода вокруг и холода серебра на её руке, накрыла её с головой. Внутри всё оборвалось и полетело вниз, как с той самой башни. Но это падение было сладким и пугающим. Она медленно закрыла глаза. Её руки, будто сами по себе, поднялись и уцепились за складки его чёрного пальто. Она ответила на поцелуй. Сначала робко, потом с той же отчаянной искренностью, что и он.
Они стояли так посреди заснеженной башни, в тишине Рождественского утра, два врага из враждующих миров, нашедшие друг в друге нечто, что не поддавалось никакой логике войны, долга или предрассудков. Снег падал на них, тая на щеках и ресницах, а серебряный браслет на запястье Трейси сверкал в бледном зимнем свете, как молчаливый свидетель их невозможного, опасного и самого настоящего рождественского чуда.
Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними казался наэлектризованным, разряженным после бури. Трейси стояла, тяжело дыша, её губы горели, а в глазах стоял немой вопрос, смешанный с потрясением. Она касалась их кончиками пальцев, будто проверяя реальность случившегося.
А потом её взгляд упал на его лицо. На ту же самую растерянность, на лёгкую, почти детскую уязвимость в уголках его рта, которую она заметила мгновением ранее. И на фоне этой уязвимости прозвучали его слова: «Мне некому дарить подарки или отмечать с кем-то Рождество».
Что-то внутри неё ёкнуло, перевернулось и решило за неё.
— Это Рождество ты не будешь один, — выдохнула она, ещё не до конца осознавая, что говорит.
— Что? — переспросил Теодор, морщась, как будто не расслышал или не понял смысла.
Но Трейси уже действовала. Её рука снова нашла его — не для поцелуя, а чтобы схватить за запястье. Она развернулась и потащила его за собой к выходу с башни.
— Эй, Уизли, подожди... — попробовал он сопротивляться, но его протест был вялым.
Он позволил ей вести себя по лестницам, сквозь лабиринты коридоров, всё ещё пустынных и тихих. Он шёл за ней, его тёмные глаза неотрывно следили за её решительным затылком и развевающимися рыжими прядями.
Они подошли к портрету Толстой Дамы. Трейси, не выпуская его руки, выпалила пароль. Дама, обычно столь бдительная, увидев Трейси и её спутника, открыла рот от изумления, но ничего не сказала. Возможно, её поразила решимость в глазах девушки или что-то ещё. Портрет отъехал, и они оказались внутри.
Гостиная Гриффиндора, всего час назад покинутая Трейси, теперь предстала перед ними во всей своей шокирующей обыденности. Гарри и Рон сидели на полу, разбирая остатки обёрточной бумаги, Гермиона читала новую книгу у камина. Весёлый огонь потрескивал, отражаясь в гирляндах на ёлке.
Идиллическую картину разрушил скрип половиц под их ногами. Три пары глаз поднялись и уставились на вошедших.
Рон первым выронил из рук конфетти. Его лицо стало маской чистого, беспомощного непонимания, которое быстро сменилось накипающей яростью. Гарри инстинктивно вскочил на ноги, его рука полезла в карман за палочкой. Гермиона медленно закрыла книгу, её умный взгляд метнулся от Трейси к Нотту и обратно, анализируя, вычисляя.
Повисло тяжёлое, гулкое молчание, нарушаемое только треском поленьев.
— Трейс, — голос Рона прозвучал хрипло, неестественно тихо.
— Какого чёрта?
Он медленно поднялся, его взгляд пригвоздил Теодора. Теодор стоял неподвижно, его поза была привычно отстранённой, но Трейси, всё ещё державшая его за руку, чувствовала, как напряглись мышцы его предплечья. Он был готов ко всему.
Трейси резко шагнула вперёд, встала между братом и Теодором, разрывая линию взгляда.
— Стой! Всем спокойно, — её голос дрожал, но звучал властно.
— Я всё объясню.
— Да, я бы очень хотела это услышать, — холодно произнесла Гермиона, вставая. Её взгляд был острым, как бритва.
— Объясни, пожалуйста, Трейси, что делает Пожиратель Смерти в нашей гостиной в рождественское утро.
Трейси сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Она отпустила руку Теодора, но осталась рядом с ним, демонстрируя солидарность, которая заставила Рона побледнеть ещё больше.
— Вообщем, — начала она, обращаясь ко всем троим, но в основном к брату.
— Позвольте ему, пожалуйста, встретить Рождество с нами. Хотя бы сегодня.
Она сложила руки в умоляющем жесте. В её глазах стояла такая искренняя, отчаянная просьба, что даже Гарри на мгновение растерялся.
Ответ пришёл мгновенно и единодушно.
— Нет! — гаркнули Рон и Гарри в один голос.
Рон сделал шаг вперёд, его лицо исказила гримаса гнева и предательства.
— Ты с ума сошла? Это же Нотт! Его отец в Азкабане! Он сам... он один из них!
Теодор, услышав это, лишь усмехнулся — коротко, беззвучно. Он повернулся к выходу.
— Это бесполезно, морковка, — сказал он Трейси через плечо, его голос снова стал ледяным и отстранённым.
— Я же говорил.
Но Трейси не сдавалась. Она снова схватила его за руку, не давая уйти, и обернулась к друзьям, её собственное терпение лопнуло.
— Да почему? — выкрикнула она, и в её голосе зазвучали слёзы.
— Вы хоть знаете, сколько раз он спасал мне жизнь? Когда Пожиратели ворвались в замок и Беллатриса Лестрейндж была готова растерзать меня на куски, кто спрятал меня? Кто спрятал меня в тёмной кладовке, пока они бегали мимо? Он! А в сентябре, на башне... — она запнулась, не в силах выговорить ту страшную правду, но её взгляд сказал достаточно.
— Он мог выдать меня. Не выдал. А сейчас вы не хотите его впустить, только потому что он из Слизерина и у него на руке метка? Я была лучшего мнения о вас! О вашей храбрости и... и благородстве!
Она выпалила это и, рывком развернувшись, потянула Теодора за собой к портрету. Она была готова уйти с ним. Оставить эту уютную, безопасную норку и шагнуть обратно в холод вместе с ним.
— Трейс, стой! — крикнул Рон. В его голосе была уже не злость, а паника.
Она остановилась, но не обернулась.
— Что?! — бросила она через плечо.
Рон стоял, сжав кулаки, его взгляд метался между сестрой и непроницаемой фигурой Нотта. Он видел её глаза. Видел ту странную, новую решимость. Видел браслет на её запястье, которого раньше не было. И, возможно, он вспомнил её синяки, её ночные кошмары, её молчание, которое она хранила даже от него. Всё это сложилось в какую-то пугающую, не поддающуюся логике картину.
Он проиграл. Он выдохнул, и из него будто вышла вся ярость, оставив лишь усталое недоумение и братскую тревогу.
— Ладно, — глухо произнёс он.
— Пусть останется. Но если он хоть пальцем тронет кого-то из нас, или взглянет косо... я его...
— Он не тронет, — быстро сказала Трейси, и её лицо озарила такая яркая, благодарная улыбка, что Рону стало ещё больнее.
Она отпустила Теодора и буквально впрыгнула на брата, обвив его шею руками в крепких объятьях.
— Спасибо, Рон. Спасибо.
Остаток дня прошёл в атмосфере сюрреалистического, натянутого перемирия. Теодор Нотт, Пожиратель Смерти, сидел в кресле у гриффиндорского камина. Сначала он был похож на статую — неподвижный, молчаливый, наблюдающий. Но постепенно ледоколом стала Гермиона. Её любопытство пересилило предубеждение. Она задала ему осторожный, академический вопрос о различиях в подходах к составлению некоторых зелий у Слизерина и Гриффиндора (очевидно, намекая на пристрастность Снейпа). К всеобщему удивлению, Нотт ответил. Сухо, технично, без эмоций, но ответил. И он знал свой предмет блестяще.
Это открыло какую-то дверцу. Гарри, всё ещё настороженный, спросил его мнение о новой тактике финских ловцов в квиддиче (отчаянная попытка найти нейтральную тему). Теодор, как оказалось, следил за мировым квиддичем и высказал пару проницательных замечаний. Рон, фыркнув, не выдержал и вступил в спор. Это был не дружеский разговор, а скорее диспут, но без оскорблений и угроз. Это было... нормально.
Трейси наблюдала за этим, сидя на корточках у камина, и её сердце наполнялось странной, тихой надеждой. Она видела, как маска на лице Теодора понемногу тает. Как его плечи теряют свою привычную скованность. Как он один раз даже — совсем чуть-чуть — улыбнулся в ответ на какую-то особенно глупую шутку Фреда, доносившуюся из эфира на волшебном радио. Он не стал своим. Но он перестал быть чистой абстракцией, символом врага. Он стал человеком. Сложным, повреждённым, опасным, но человеком.
Когда за окнами совсем стемнело, а часы показали поздний час, стало ясно, что ему пора возвращаться в подземелья. Молчаливое согласие гостиной начало трещать по швам, усталость брала своё.
Трейси проводила его до середины главного коридора, на границе «нейтральной территории». Они остановились. Он развернулся к ней. В свете факелов его лицо казалось менее резким.
— Спасибо, — сказал он просто.
— За этот день.
Он не говорил «за то, что пожалела» или «за то, что настояла». Просто «за этот день». И для него, она понимала, это было много.
— Пожалуйста, — ответила она тихо.
Он наклонился и на прощание быстро, почти нежно, поцеловал её в щёку. Его губы были холодными.
— Спокойной ночи, морковка.
— Спокойной ночи...Нотт.
Он кивнул и растворился в тени коридора, направляясь в сторону лестницы в подземелья.
Вернувшись в гостиную, Трейси увидела, что её брат и Гарри уже спят. Рон, скрючившись, сопел в большом кресле, а Гарри укрылся... упаковочной бумагой от подарков. Эта картина была настолько абсурдной и трогательной, что Трейси не сдержала тихого смешка. Она осторожно накрыла Рона пледом, а Гарри — настоящим одеялом, снятым со спинки дивана.
Поднявшись в свою комнату, она увидела, что Гермиона тоже спит, её книга лежит раскрытой на груди. Трейси переоделась в пижаму, аккуратно сняла серебряный браслет, на мгновение задержав его в руке, и положила в шкатулку на тумбочке. Затем она легла в кровать.
Но сон не шёл. Она лежала, глядя в темноту, и чувствовала на щеке призрачное прикосновение его губ, а в памяти всплывали картины дня: его редкая улыбка, его спокойный голос в споре с Роном, его растерянный взгляд, когда он благодарил её.
Мир перевернулся. Враги и союзники перемешались. Долг и чувства вступили в смертельный бой. Но сегодня, в этот один рождественский день, вопреки всему, восторжествовало что-то человеческое. Что-то хрупкое и настоящее. И Трейси понимала, что завтра всё вернётся на круги своя: война, метки, опасности. Но этот день, этот невозможный день перемирия, навсегда останется с ней. Тёплым уголком в самом сердце надвигающейся зимы.