8.
Рождественские каникулы, столь наполненные странным миром и ещё более странными надеждами, закончились, как заканчивается мираж. Хогвартс вновь наполнился шумом и суетой, но в его стенах теперь витал иной, более зловещий дух. Снег за окнами был не просто зимним украшением, а холодным саваном, наброшенным на мир, в котором открыто хозяйничала тьма.
Гарри, Рон и Гермиона, получив от Дамблдора перед его смертью страшное знание — задачу найти и уничтожить крестражи, — не могли сидеть сложа руки. Они приняли решение, от которого у Трейси сжалось сердце: уйти. Уйти из Хогвартса и отправиться на поиски, куда глаза глядят, оставив защиту стен и иллюзию безопасности.
— Один уже уничтожен, — тихо говорил Гарри, собирая рюкзак в гостиной Гриффиндора. Его лицо было серьёзным и по-взрослому решительным.
— Дневник. На втором курсе, когда я спасал Джинни. Значит, это возможно. Нужно найти остальные.
Трейси слушала, обняв колени, сидя на ковре у камина. Она чувствовала, как по её спине бегут ледяные мурашки. Мысль о том, что её брат, Гарри и Гермиона отправятся в самую гущу опасности, в неизвестность, без защиты школы, была невыносима. Но она также понимала, что они правы. Они были героями этой истории, теми, на кого пал выбор. Пророчество, долг, судьба — называйте как хотите.
Она не могла уйти с ними. Не потому что боялась, а потому что кто-то должен был остаться. Кто-то должен был искать ответы здесь, в самом сердце магической Британии, в величайшем хранилище знаний. И она решила, что этим «кем-то» будет она.
— Я останусь, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
— Здесь, в Хогвартсе. Буду искать. В книгах, в архивах, в воспоминаниях. Должны же быть какие-то зацепки.
Рон посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с новой тревогой. Он не хотел оставлять сестру одну в осаждённой школе, но идея, что она будет рыскать по лесам вместе с ними, пугала его ещё больше.
— Трейс, это опасно. Если Снейп или... другие... заподозрят...
— Я буду осторожна, — перебила она его.
— Я буду просто усердной ученицей, которая слишком много времени проводит в библиотеке. Это же не преступление.
Прощание было коротким и горьким. Они обнялись в пустой, холодной комнате свиданий на седьмом этаже — месте, которое само помогало скрывать тайны. Трейси не смогла сдержать слёз, когда обнимала Рона, потом Гермиону, потом Гарри. Они были её семьёй, её якорем. А теперь уплывали в бурю.
— Береги себя, — прошептала она каждому из них, целуя в щёку.
— Возвращайтесь. Обещайте.
— Обещаем, — хрипло сказал Гарри, и в его зелёных глазах она увидела ту же тяжесть, что и у себя на душе.
Они ушли. Портрет опустел. И Трейси осталась одна. Сначала её поиски были хаотичными. Она металась от одной книги по тёмным искусствам к другой, от историй о Волан-де-Морте к трактатам по созданию магических артефактов. Она читала до головной боли, до рези в глазах, выискивая любые упоминания о предметах, которые могли бы содержать в себе частичку души.
Профессор МакГонагалл, заметив её одержимость и зная о миссии Гарри, вызвала её к себе. В своём кабинете, сжав губы в тонкую линию, она внимательно выслушала Трейси.
— Я не могу рассказать вам всего, профессор, — сказала Трейси, глядя ей прямо в глаза.
— Но я должна искать. Это... это важно.
МакГонагалл долго смотрела на неё. Взгляд её был пронзительным и печальным. Наконец она кивнула.
— Усердие в учёбе никогда не было преступлением, мисс Уизли. Я оформлю вам особое разрешение на доступ в запретный отдел и... на освобождение от некоторых практических занятий. Но, — она подняла палец.
— Вы должны поддерживать удовлетворительные оценки. И если я заподозрю, что вы подвергаете себя реальной опасности, это прекратится. Ясно?
Трейси кивнула, чувствуя ком благодарности в горле.
Так начались её дни, превратившиеся в одно бесконечное, изматывающее исследование. Она просыпалась на рассвете, шла в библиотеку, заказывала стопки книг у раздражённой мадам Пинс и сидела там до поздней ночи, пока её не выгоняли. Она забывала поесть, пила крепкий чай для бодрости и почти не спала. Тени под её глазами стали фиолетовыми, лицо осунулось, но в её глазах горел упрямый огонь.
Она почти забыла о внешнем мире. Забыла о Снейпе, о Малфое, о напряжённой атмосфере в школе. И, что самое удивительное, почти забыла о Теодоре. Их тайные встречи после Рождества были редкими и краткими, украденными моментами в укромных уголках замка. Но с тех пор, как она погрузилась в свои поиски, она не видела его почти две недели. Мысли о нём тонули в море древних текстов и безумных теорий.
И вот однажды, когда она сидела за своим обычным столом в глубине библиотеки, уткнувшись носом в пыльный фолиант «Тёмные Артефакты Древности: От Мерлина до Нашего Времени», её спросили:
— Что читаешь, морковка?
Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней, облокотившись о стеллаж, стоял Теодор Нотт. Он был в своей безупречной форме, руки засунуты в карманы брюк. На его лице не было улыбки, но в тёмных глазах светилось что-то мягкое, обеспокоенное.
Увидев его, Трейси почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, а затем разливается тёплой волной облегчения и... вины. Она так погрузилась в свой крестовый поход, что позабыла о нём. Но, судя по его взгляду, он нисколько не обижался. Он переживал.
Не говоря ни слова, она встала, обошла стол и, не обращая внимания на возможные взгляды (библиотека была почти пуста), заключила его в объятия. Она прижалась лицом к его груди, к твёрдой ткани его жилета, и просто постояла так, вдыхая его знакомый запах — табака, старого пергамента и чего-то холодного, что было просто им.
Он обнял её в ответ, одна рука легла ей на спину, другая на затылок. Он не говорил «где ты была» или «я скучал». Он просто держал её.
— Тебе нужно отдохнуть, — тихо сказал он наконец, его губы коснулись её волос.
— Ты выглядишь ужасно. Не спала? Ела хоть что-нибудь, кроме книжной пыли?
— Я знаю, Нотт, — вздохнула она, отстраняясь, но не отпуская его руки.
— Но я не могу. Я должна хоть как-то им помочь. Искать. Должна быть какая-то зацепка здесь, в этих стенах.
— Я понимаю, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. Была лишь усталая серьёзность.
— Но не убивать же саму себя. Мёртвая исследовательница никому не поможет.
Он усадил её обратно на стул, а сам придвинул другой и сел рядом. Он взял первую попавшуюся книгу с её стола — огромный том о защитных рунах — и покрутил его в руках с выражением глубокого отвращения.
— Боже, как ты это читаешь, — пробормотал он.
— Скукота смертная. Рунические шифры XIII века. Это же пытка.
Трейси слабо улыбнулась. Их отношения, тайные и взрывоопасные, тихо цвели с того самого рождественского утра. Они встречались в забытых классах, на дальних балконах, обменивались краткими записками через доверенного домового эльфа (которого Теодор, к её удивлению, сумел подкупить). Они скрывали это ото всех — не только из-за предрассудков и вражды факультетов, но потому что знали: если Волан-де-Морт или Беллатриса узнают, что один из его Пожирателей связан с Уизли, это станет смертным приговором для них обоих. Особенно для него.
Но сейчас, в тишине библиотеки, он был просто Теодор. Уставший, обеспокоенный за неё парень.
Она снова склонилась над книгой, пытаясь вернуться к прерванной мысли. Но он не давал. Он наблюдал за ней несколько минут, а затем снова приблизился. Сначала он медленно, почти нежно, поцеловал её в щёку. Потом ещё раз, у виска. Его губы были тёплыми и мягкими, резко контрастируя с холодом его обычного поведения.
Затем он наклонился к её уху. Его дыхание коснулось кожи, заставив её вздрогнуть. И он прошептал так тихо, что это было скорее вибрацией в воздухе, чем звуком:
— А я знаю одно занятие, которое намного интереснее чтения книжек.
Трейси втянула воздух, чувствуя, как по её телу пробежала волна тепла. Она поняла. Он не просто пришёл проведать её. Ему не хватало её. Не хватало внимания, близости, того самого хрупкого убежища, которое они нашли друг в друге. И после двух недель сухой, безжизненной учёбы её тело и душа отчаянно откликнулись на этот зов.
Она медленно оторвалась от книги и повернула к нему лицо. Её глаза встретились с его — тёмными, полными немого вопроса и того самого магнетизма, который она не могла отрицать.
— И где же ты предлагаешь этим заняться? — спросила она так же тихо, почти беззвучно.
Уголок его губ дрогнул в лёгкой, победоносной улыбке.
— В моей комнате.
Её сердце пропустило удар. Комната в подземельях Слизерина. Логово врага. Самое опасное место для неё во всём Хогвартсе.
Он видел её колебания. Не говоря ни слова, он скинул с себя свою слизеринскую мантию — тёмно-зелёную, с серебряной подкладкой. Он протянул её ей.
— Надень.
Трейси посмотрела на мантию, затем на него. Это было безумием. Но разве не безумием было всё, что происходило между ними с самого начала? Она взяла тяжёлую ткань. Пахло им, холодом каменных стен и чем-то ещё, неуловимо слизеринским. Она накинула её на свои плечи поверх собственной одежды. Мантия была велика, но это было к лучшему.
Затем он сам натянул на неё капюшон, тщательно заправляя под него каждую рыжую прядь, пока её волосы не скрылись полностью. В тени капюшона её лицо стало неузнаваемым, просто бледным овалом.
— Идём, — сказал он, уже не шёпотом, а своим обычным, ровным тоном.
Он взял её за руку — уже не нежно, а уверенно, властно — и потянул за собой. Они вышли из библиотеки, и Трейси, закутанная в зелёно-серебристую мантию, с головой, спрятанной под капюшоном, позволила ему вести себя по знакомым и незнакомым коридорам, вниз, в самое сердце территории, где её, Трейси Уизли, ждала бы лишь враждебность и опасность. Но сейчас она шла за руку с Теодором Ноттом. И эта мысль пугала её до дрожи и в то же время заставляла сердце биться чаще от чего-то, что было сильнее страха. Она шла не на вражескую территорию. Она шла к нему.