12.
От лица Теодора Нотта:
Крик Трейси пронзил воздух особняка Малфоев в четвёртый раз — уже не человеческий, а какой-то первобытный, раздирающий душу вопль существа, у которого отнимают самую суть жизни. Этот звук был физической болью для тех, кто его слышал.
Драко Малфой стоял, зажатый между отцом, который с жадным вниманием наблюдал за «допросом», и матерью, чье лицо стало восковым от ужаса. Но его внимание было приковано не к корчащейся на полу Уизли, а к своему сокурснику.
Теодор Нотт стоял у стены, и все его тело было одним сплошным напряженным мускулом. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. По его бледным щекам текли беззвучные слезы, но его лицо оставалось каменным, если не считать нервного тика под левым глазом. Каждый новый вопль Трейси заставлял его вздрагивать, как от удара хлыстом.
Драко наблюдал за этим с странной смесью презрения и понимания. Он подошел к Нотту и схватил его за воротник рубашки.
— Идем, — прошипел он, таща за собой почти не сопротивляющегося Теодора в соседнюю, пустую кладовую, откуда только что увели других пленников. Он захлопнул дверь и оттолкнул Нотта к стене.
— Какого черта ты тут из-за этой рыжей потаскухи сопли разводишь? Соберись, тряпка!
Слова «потаскуха», сказанные о Трейси, сработали как щелчок. Глаза Теодора, до этого туманные от боли и бессилия, внезапно налились яростным, темным огнем. Он выпрямился.
— Не смей ее так называть, — его голос был низким, хриплым, опасным. Он звучал не так, как всегда. В нем была готовая сорваться с цепи ярость.
Драко, однако, лишь усмехнулся, чувствуя свою власть. Он был наследником. Он знал тайну.
— А знаешь, почему она здесь? Почью она сейчас корчится там, на полу? — он приблизил свое лицо к лицу Теодора.
— Потому что я знаю о вас. Я видел. Много раз я видел, как ты с ней глазки строил. Как ты водил её, закутанную в свою мантию, в наше крыло. Я всё рассказал тетке. И теперь твоя маленькая рыжая потаскуха получает по заслугам. За то, что смела пачкать чистую кровь. И за то, что сделала из тебя предателя.
Он выплюнул эти слова с таким ядовитым удовольствием, что последние нити самообладания в Теодоре лопнули.
Он не помнил, как его кулак впервые врезался в лицо Драко. Был лишь глухой, сочный звук удара по плоти и хруст. Драко отлетел к стене, охнув от неожиданности и боли. Но Теодор не остановился. К нему вернулось всё — ярость за унижение Трейси, ненависть к этому дому, к этим людям, к самому себе за свое бессилие. И с каждой новой дикой нотой в крике Трейси из соседней комнаты его удары становились сильнее, беспощаднее.
Он бил не как дуэлянт, а как уличный боец, забывший все правила. Кулаки, локти, колени. Драко пытался защититься, выхватить палочку, но Теодор был быстрее, сильнее и вне себя от ярости. Он бил его об стены, сбивал с ног, снова поднимал и бил. Он не слышал хрипов Малфоя, не видел крови, заливавшей его разбитое лицо и дорогую рубашку. Он слышал только крики Трейси. И с каждым ударом ему казалось, что он бьет не Драко, а Беллатрису, Люциуса, Волан-де-Морта, всю эту проклятую систему, которая привела Трейси сюда. И самого себя.
— По заслугам, — хрипел он, всаживая очередной удар в солнечное сплетение согнувшегося Драко.
— Получил здесь только ты, Драко. Только ты.
Малфой, наконец, обмяк и беззвучно сполз по стене на пол, потеряв сознание. Теодор стоял над ним, тяжело дыша, его руки были в крови, капли которой капали с его костяшек на каменный пол. Ярость так же внезапно ушла, как и пришла, оставив после себя ледяную пустоту и осознание ужаса того, что он натворил.
И тут он услышал не крик, а оглушительную тишину из соседнего зала.
Сердце его упало. Она умерла. Они убили её?
Он выскочил из кладовой. Картина в подвале изменилась. Беллатриса стояла, вытирая свою палочку о платье, с выражением легкого разочарования на лице. Люциус и Нарцисса что-то горячо обсуждали у двери, ведущей наверх. А на полу... на полу лежала неподвижная, бледная как смерть Трейси. Она не дышала. Или так казалось.
Но Теодор не успел кинуться к ней. Потому что в этот момент произошло нечто невообразимое.
Воздух рядом с Трейси затрепетал, и с громким хлопком материализовался маленький, тщедушный фигурка в отрепьях. Добби. Домовой эльф. Его огромные глаза были полны решимости и ужаса. Он щелкнул своими длинными пальцами.
И произошло волшебство. Связанные Рон и Гарри, которые, казалось, были на грани, внезапно оказались свободны. Дверь, куда увели Гермиону, с грохотом распахнулась, и оттуда выбежала сама Гермиона, бледная, но на своих ногах. Все они — Рон, Гарри, Гермиона — бросились к неподвижной Трейси и Добби.
Теодор понял. Побег. Они сбегали. Без него.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Он не думал о последствиях, о Волан-де-Морте, о том, что его ждет. Он видел только её. Он рванул вперед, обогнав ошарашенных Беллатрису и Малфоев, которые только теперь поняли, что происходит.
— Добби! — кричал Рон, хватая за руку Гермиону.
— Всех! Бери всех!
Теодор не просил. Он просто наклонился, подхватил безжизненное тело Трейси на руки — оно было легким и холодным, как фарфор, — и, спотыкаясь, побежал к маленькой группе у эльфа. Он встретился взглядом с Роном. В глазах Уизли был шок, ненависть, непонимание, но в них также читалось осознание происходящего. Враг врагом, но сейчас они были в одной лодке.
— Он с ней! — рявкнул Рон Добби, кивая на Теодора.
— И его тоже!
Беллатриса пришла в себя. Дикий, яростный вопль вырвался из ее груди. Она взмахнула палочкой, но не для заклинания. Из складок ее платья выскользнул серебристый кинжал причудливой формы. Она швырнула его в сторону беглецов с такой силой, что он, казалось, рассек воздух.
Добби в последний раз щелкнул пальцами. Пространство согнулось, завертелось.
И в этот самый миг проклятый кинжал Беллатрисы, заряженный темной магией, вонзился в цель. Но не в спину беглецам. В маленькое, худенькое тело эльфа, который совершил невозможное.
Хлопок.
Особняк Малфоев исчез. Давящая, злая атмосфера подвала сменилась свежим, соленым ветром и криком чаек.
Теодор, все еще держа на руках Трейси, потерял равновесие и упал на колени на что-то мягкое и сыпучее. Песок. Они были на пляже. Где-то шумели волны. Было холодно и серо.
Он едва обратил внимание на окружающее. Он опустил Трейси на песок, осторожно, как хрупкое сокровище, и начал трясти ее за плечи.
— Морковка! Трейси! Очнись! Дыши! — его голос сорвался на хрип. Он приложил ухо к ее губам. Слабый, прерывистый выдох. Она жива. Но где-то очень далеко.
— Проснись, пожалуйста. Пожалуйста.
Он гладил её щеки, её лоб, смахивая песок и слезы — свои собственные. Он забыл обо всем. О бегстве. О других. О том, где они.
— Поттер! — раздался хриплый, слабый голосок.
Теодор поднял голову. Добби лежал в нескольких шагах, в объятиях Гарри Поттера. Серебряный кинжал торчал у него в груди. Даже Теодор, не знавший тонкостей магии эльфов, понимал — рана смертельна. Магия кинжала была слишком темной, а эльфы, при всей своей силе, были хрупкими созданиями.
Гарри, его собственное лицо было изможденным и полным боли, умолял, плакал, пытался что-то сделать. Но было уже поздно. Последние слова эльфа были о свободе и о друге. И затем... его большие глаза потухли.
Теодор отвернулся. Его собственная боль была слишком свежа и остра, чтобы сопереживать чужой, даже такой чистой. Он видел, как Гарри, со слезами на глазах, попросил у высокого, бородатого мужчины с шрамом на лице (Билл, старший брат Трейси, понимал его разум) лопату и стал копать могилу в песке под одиноким кустом. Ритуал простой, безумно грустный и невероятно человеческий.
Именно тогда Теодор осмотрелся. Они были не просто на пустынном пляже. Рядом, на уступе скалы, стоял странный, вздыбленный дом, будто собранный из разных архитектурных стилей. Дом Билла Уизли и его жены-француженки Флёр.
Его, Пожирателя Смерти, принесло прямо в логово семьи Уизли.
Но сейчас это не имело значения. Он снова склонился над Трейси. Он говорил с ней, шептал, умолял, стирал песок с ее губ. Он не замечал, как на него смотрят остальные — с ненавистью, с подозрением, с немым вопросом. Для мира он снова стал Теодором Ноттом, холодным и опасным. Но для нее, в этот момент, он был просто человеком, который боялся ее потерять навсегда.
И, наконец, спустя мучительную вечность, ее ресницы дрогнули. Слабый стон вырвался из ее пересохших губ. Ее глаза, туманные и полные невысказанной боли, медленно открылись. Они сфокусировались на его лице, на его глазах, полных слез и такого очевидного облегчения, что она, даже сквозь туман боли и шока, это поняла.
Она была жива. Они были свободны. Ценой жизни одного маленького, храброго существа и невообразимых страданий. И он был здесь. С ней. Враг. Союзник. Причина ее боли и, возможно, единственная причина, по которой ее сердце еще билось. Все смешалось в клубок неразрешимых противоречий на холодном песке Норфолкского побережья, под хмурым небом, предвещавшим новую бурю.