11.
Сознание вернулось к Трейси волнообразно, с мучительной медлительностью. Сначала это было лишь ощущение — холодный, скользкий камень под щекой и пронизывающая до костей сырость. Потом пришел звук — приглушенные голоса где-то наверху, скрип половиц, далекий, истеричный смех, от которого кровь стыла в жилах. Беллатриса.
Потом — запах. Затхлый, тяжелый воздух подвала, смешанный со сладковатым ароматом воска, плесени и чего-то еще... чего-то металлического, что щекотало ноздри. Запах страха и темной магии.
Она попыталась пошевелиться. Тело отозвалось тупой, разлитой болью — последствием усыпляющего заклинания и грубого обращения. Ее руки были связаны за спиной каким-то грубым, волшебно усиленным шнуром, который впивался в запястья при малейшем движении.
С трудом приподняв голову, она попыталась сориентироваться. Она лежала на полу в небольшой, абсолютно пустой каменной комнате без окон. Единственный источник света — узкая щель под тяжелой деревянной дверью. Подвал, — констатировал ее разум. Но не хогвартский. Камни здесь были другие, кладка иная. И атмосфера... атмосфера была пропитана злом.
Из-за двери доносились голоса. Знакомые голоса. И от этого стало еще страшнее.
— ...должны были проверить! — это был голос Рона, сдавленный, полный отчаяния и ярости.
— Я же говорил, что это ловушка!
— Мы не могли знать, Рон, — ответил голос Гермионы. Он звучал устало, но собранно.
— Сигнал был настоящим. Кто же мог подумать, что они захватят настоящего Манди...
— Тихо! — прошипел третий голос. Гарри. Но он звучал... странно. Приглушенно, будто сквозь ткань. И в нем слышалась не только боль, но и какая-то глубокая, всепоглощающая усталость, граничащая с отрешенностью.
Трейси заставила себя встать на колени. Голова закружилась. Она прислонилась лбом к холодной двери, пытаясь заглянуть в щель. Узкий обзор открывал ей часть еще одного каменного помещения — такого же мрачного. И там, в полумраке, она увидела их силуэты.
Рон сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным и исцарапанным. Гермиона, рядом с ним, пыталась что-то развязать на его рукаве. А Гарри... Гарри лежал на боку, отвернувшись. Его мантия была разорвана в нескольких местах, а его знаменитые очки отсутствовали. Но это было не самое страшное. Самым страшным было то, как он дышал — прерывисто, неглубоко, будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Он был сломан. Не физически, а внутренне. Она видела это даже в его позе.
Что они с ним сделали? — пронеслось в ее голове, и сердце упало куда-то в ледяную бездну. Они попались. Все они. И это была ее вина. Не напрямую, но... они пришли за ней. Или их поймали, пытаясь найти ее? Неважно. Они были здесь. Вместе. В ловушке.
Где здесь?
Ее вопрос разрешился почти мгновенно. Дверь в ее каморку с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался поток яркого света из факелов и люстры. Трейси зажмурилась, ослепленная.
Грубые руки вцепились ей в плечи, подняли и вытолкнули в соседнее помещение, побольше. Она едва удержалась на ногах, спотыкаясь о каменные плиты пола.
И тогда она увидела всё.
Она стояла в огромном, мрачном подвале особняка — теперь она это поняла. Высокие сводчатые потолки, темное дерево панелей на стенах, покрытых тонким слоем пыли. В центре, на единственном ковре, лежали связанные Рон, Гермиона и Гарри. Над ними, как падальщики, стояли люди.
Люциус Малфой. Его лицо, когда-то гордое и надменное, теперь было изможденным и серым, но в глазах горела лихорадочная, почти маньякальная надежда. Он жадно смотрел на Гарри, будто видел в нем свой билет к прощению.
Нарцисса Малфой стояла чуть поодаль, обхватив себя за плечи. Ее прекрасные черты были искажены глубокой тревогой, а взгляд постоянно скользил к бледному, испуганному Драко, который стоял рядом с отцом, стараясь выглядеть жестким, но неспособным скрыть дрожь в руках.
А еще дальше, в тени у стены, почти сливаясь с темнотой, стоял он. Теодор. Его лицо было маской бесстрастия, но Трейси, знавшая каждое его выражение, увидела. Увидела дрожь в плотно сжатых губах. Увидела, как его пальцы сжимают и разжимают кулаки у бедер. И увидела его глаза. Они были прикованы к ней. И в них бушевала буря — ужас, ярость, бессилие и самое страшное — немой вопрос: Какого черта ты здесь? Почему?
Но осознать это она успела лишь на мгновение, потому что в комнату впорхнула, словно ядовитая бабочка, Беллатриса Лестрейндж.
— А-а-а, наша дорогая, непослушная девочка проснулась! — запела она, ее безумные глаза блестели в свете факелов. Она подошла к Трейси так близко, что та почувствовала ее запах — дорогие духи, смешанные с чем-то гнилостным и металлическим.
— Мы так по тебе скучали, рыжая задира. Особенно после того, как ты сломала мою любимую палочку. Помнишь?
Трейси не ответила. Она смотрела на Гермиону, которую Беллатриса нежно, почти ласково погладила по щеке кончиком своей новой, черной и извитой палочки.
— Цисси, — обратилась Беллатриса к Нарциссе, не отрывая взгляда от Гермионы.
— Всех в темницу. Кроме грязнокровки. У нас с ней будет... разговор. Долгий, долгий разговор о мальчике, который выжил.
Нарцисса кивнула, ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то вроде отвращения.
Трейси увидела, как Люциус жестом приказывает Драко и еще одному рослому Пожирателю, которого она не узнала, поднять пленников. Рона и Гарри грубо подняли на ноги. Рон попытался вырваться, что-то крикнуть, но получил удар в живот и согнулся, задыхаясь. Гарри почти не сопротивлялся, его вели, как тряпичную куклу.
Именно в этот момент, когда руки грубого Пожирателя схватили Трейси за локти, чтобы увести ее обратно в каморку, что-то внутри нее сорвалось. Не разум, а чистое, животное чувство. Она не могла позволить им увести Гермиону на эту «беседу». Она знала, чем это закончится. Она уже видела эту женщину в действии.
— Стой! — крикнула она, и ее голос, хриплый от страха и недавнего сна, прозвучал громко в каменном зале.
— Отпусти Гермиону! Тебе нужна я!
Все замерли. Даже Беллатриса медленно повернула к ней голову, ее брови взлетели вверх в комическом удивлении.
Трейси не смотрела на сумасшедшую. Она смотрела на Теодора. Она видела, как его глаза расширились, наполняясь чистым, немым ужасом. Его маска бесстрастия треснула, обнажив панику. Он едва заметно покачал головой — нет, молчи, не делай этого. Но было уже поздно.
— О-хо-хо! — пропела Беллатриса, отходя от Гермионы и приближаясь к Трейси.
Ее взгляд скользнул от рыжих волос Трейси к ее лицу, и в нем вспыхнуло новое, жадное любопытство.
— Какая храбрая. Какая самоотверженная. Защищает свою грязнокровную подружку. Мило. Очень мило. Ты хочешь занять ее место, девочка? Хочешь поговорить со мной?
Трейси сглотнула, чувствуя, как ее колени готовы подкоситься. Она видела, как Теодор закрыл глаза на долю секунды, будто пытаясь стереть происходящее. Когда он открыл их снова, в них была лишь ледяная пустота отчаяния.
— Да, — прошептала Трейси, но в подвале было так тихо, что ее услышали все.
— Отпусти ее.
Беллатриса рассмеялась — высоко, пронзительно, заливисто.
— Какой благородный порыв! Ну что ж... раз ты так настаиваешь. — Она махнула рукой.
— Уведите грязнокровку с остальными. Наша маленькая героиня Уизли будет моим новым собеседником.
Рона, Гарри и сопротивляющуюся, плачущую Гермиону потащили к другой двери в глубине подвала. Дверь захлопнулась, заглушив голоса. Теодора, Люциуса, Нарциссу и Драко Беллатриса оставила в зале. Видимо, для устрашения. Или для показательной казни.
Наступила тишина. Беллатриса медленно ходила вокруг Трейси, разглядывая ее, как хищник добычу.
— Где Гарри Поттер? — спросила она наконец, тихо, почти ласково.
Трейси подняла на нее взгляд.
— Я не знаю.
— Врешь! — голос Беллатрисы стал ледяным.
— Ты его подруга. Ты знаешь. Говори. Скажи, где он прячется.
— Я не знаю. Они... они никому не говорили.
Беллатриса вздохнула с преувеличенным разочарованием.
— Какая жалость. Ну что ж... может, ты просто не очень стараешься вспомнить. Я помогу тебе сосредоточиться.
Она подняла палочку. Теодор, стоявший у стены, сделал едва заметное движение вперед, но Люциус тут же положил ему руку на плечо, жестко удерживая на месте. Нотт замер, его челюсти свело так сильно, что мускулы заиграли на скулах.
Беллатриса улыбнулась Трейси — широкой, безумной улыбкой, полной ожидания.
— Круцио.
Заклятие ударило Трейси в грудь не как физический удар, а как взрыв ледяного огня прямо в нервной системе. Боль была абсолютной, всепоглощающей и неописуемой. Ее не «протыкали ножом» — ее само существо, сама душа разрывалась на части изнутри. Каждая клетка тела кричала в агонии. Кости, казалось, плавились и снова срастались, чтобы снова распасться. Мышцы скручивались в судорогах, не подчиняясь ей.
Она даже не успела вдохнуть для крика. Он вырвался из нее сам — дикий, раздирающий глотку, нечеловеческий вопль, эхом отозвавшийся в каменных сводах. Ее тело с силой дернулось и рухнуло на пол, бьющееся в конвульсиях. Она не чувствовала холодного камня. Она не видела света. Она не слышала ничего, кроме собственного бесконечного крика и звона в ушах. Мир сузился до вселенской, белой от боли пустоты.
Заклятие прекратилось так же внезапно, как и началось. Трейси лежала на боку, захлебываясь воздухом, ее тело сотрясали спазмы. Из горла вырывались хриплые, надрывные всхлипы. Она чувствовала слюну и, возможно, кровь на губах.
— Ну что? Вспомнила? — раздался сладкий голос где-то сверху.
Трейси, через пленку слез, увидела черные туфли Беллатрисы перед своим лицом. Она попыталась покачать головой, но это движение вызвало новый приступ тошноты и боли.
— Жаль. Давай еще раз.
— Круцио.
На этот раз боль была еще утонченнее, еще изощреннее. Казалось, Беллатриса экспериментировала, находя самые чувствительные точки ее сознания. Боль пронзала не тело, а саму память, выворачивая наизнанку самые светлые моменты — смех в гостиной Гриффиндора, объятия матери, доверчивый взгляд Рона, — и пропитывая их адским огнем. Трейси выла, ее ногти вцепились в каменные плиты, пока не сломались. Она молила о смерти. О любом конце. Только бы это прекратилось.
И снова остановка. Тишина, нарушаемая лишь ее хриплыми рыданиями и тяжелым дыханием.
— Последний шанс, девочка. Где Поттер?
Трейси собрала все остатки силы. Она подняла голову. Ее взгляд, затуманенный болью и слезами, нашел в полумраке у стены Теодора. Он стоял, прижавшись спиной к стене, его лицо было белее мрамора. По его щекам текли беззвучные слезы. Он смотрел на нее, и в его глазах была такая бездонная мука, такая беспомощная ярость, что на мгновение она забыла о своей собственной боли. Он плакал. Из-за нее.
Она хотела сказать ему что-то. Что-то вроде «все хорошо» или «не вини себя». Но из ее пересохшего горла вырвался лишь хриплый шепот:
— Не... знаю...
Беллатриса вздохнула.
— Какое разочарование.
Палочка поднялась в третий раз.
— Круцио.
На этот раз боль слилась в один непрерывный кошмар. Трейси перестала чувствовать границы своего тела. Она была просто болью. Криком. Агонией. Ее разум начал отступать, искать убежище в темноте, готовый сломаться, лишь бы это прекратилось.
Где-то на краю сознания, сквозь огонь и лед, она слышала другие звуки. Голос Люциуса, нетерпеливый: «Белла, может, хватит? Надо сообщить Лорду». Голос Нарциссы, тихий: «Она же умрет». И чей-то сдавленный, хриплый звук, похожий на рычание загнанного зверя. Теодор. Он что-то говорил. Или пытался сказать.
Но ничего уже не имело значения. Только боль. Бесконечная, всепоглощающая боль. И где-то в самой глубине, под слоями мучений, слабая, детская мысль: Мама... Рон... Простите... И темное, обещающее забвение крыло небытия, которое манило ее все ближе и ближе.