13.
Увидев старшего брата, Трейси забыла о боли, о страхе, о промозглой сырости подвала Малфоев. Билл стоял в дверях, его лицо, изрезанное шрамами от нападения Фенрира Сивого, выражало такую смесь облегчения, ужаса и яростной, готовой к бою любви, что у неё перехватило дыхание. Она рванула к нему, влетела в объятия, вжавшись лицом в его грубую кожаную куртку, пахнущую морем, порохом и домом.
— Билл... — её голос дрогнул. Ей хотелось рассказать ему всё. О крестражах, о страхе, о том, что они с Гарри и остальными пытались сделать. О боли. И... о нём. О Теодоре.
Но Гарри, стоявший рядом, смотревший на похороны Добби с застывшим, каменным выражением, мягко, но настойчиво положил руку ей на плечо.
— Трейси, — сказал он тихо. Его зелёные глаза, затенённые глубокой, новой скорбью, были полны неумолимой решимости.
— Нам нужно возвращаться. В Хогвартс. Я чувствую... я знаю. Один из крестражей там.
Его слова повисли в холодном морском воздухе. Трейси оторвалась от Билла, чувствуя, как её разум, только что искавший утешения, снова включился в режим выживания.
— Но как? — спросила она.
— Он наверняка охраняем. Снейп... Пожиратели... Малфои знают, что мы сбежали.
— Верно, — кивнул Гарри.
— Но нам поможет Аберфорт. Брат Дамблдора. Он показал нам путь. Через Хогсмид.
Билл сжал её плечи, его взгляд был серьёзным.
— Иди, сестрёнка. Делай, что должно. Мы здесь. Мы прикроем, если что.
Трейси снова обняла его, крепко-крепко, впитывая его силу, как губка.
— Береги себя. И Флёр.
Затем она развернулась и вышла из странного, кривого дома на песчаный берег. Солёный ветер трепал её волосы, и первые капли дождя засекали лицо. И тут её взгляд упал на одинокую фигуру у воды.
Теодор сидел на мокром песке, в нескольких шагах от набегающих волн. Вода уже намочила его брюки и ботинки, но он, казалось, не замечал этого. Он сидел, подтянув колени к груди, и смотрел в серую, бесконечную даль, где небо сливалось с морем. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, была сгорблена. И самое страшное — по его бледным щекам, которые она видела только в ярости или страсти, текли тихие, непрерывные слёзы. Он плакал. Бесшумно, отчаянно.
Сердце Трейси сжалось. Она подошла к нему и тихо присела на песок рядом, не касаясь его сначала.
— Ты чего? — спросила она мягко.
Он не вздрогнул, будто ожидал её. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, лишённым всяких интонаций, сломанным.
— Я не заслуживаю тебя, морковка.
— Что? — она не поняла.
— Я не смог тебя защитить, — продолжил он, наконец повернув к ней лицо.
Его глаза были красными, опухшими, полными такой глубинной ненависти к самому себе, что ей стало физически больно.
— Там. Тебе причиняли боль. Невыносимую боль. А я... я смотрел. Стоял и смотрел. Я трус, Трейси. Я видел, как ты смотришь на меня. Видел, как ты ждёшь помощи. И я ничего не сделал. Ничего.
Он выдохнул, и его тело содрогнулось от нового приступа беззвучных рыданий.
— Я должен был броситься на неё. Должен был заслонить тебя собой. Умереть, но не дать ей тебя тронуть. А я просто... стоял.
Трейси слушала, и её собственные глаза наполнились слезами. Но это были не слёзы жалости к себе. Это были слёзы боли за него. Она протянула руку и осторожно прикоснулась ладонью к его мокрой от слёз и дождя щеке.
— Ох, Тео, — прошептала она, используя сокращение, которое раньше никогда не решалась произнести.
— Я не виню тебя. Ни капли. Ты понимаешь? Я спасала Гермиону. Я выбрала это. Я бы не простила себе, если бы это пережила она. Или Рон. Или... ты. Я бы просто умерла от чувства вины. То, что случилось... это ужасно. Но это мой выбор. Не твоя вина.
Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони, как изголодавшийся по теплу путник.
— Но я...
— Ты спас меня, — перебила она твёрдо.
— Ты вынес меня оттуда. Ты пошёл с нами. Ты здесь. И мы живы. Пожалуйста, Теодор. Пойдём обратно. Ещё не всё кончено. Ещё можно всё поменять.
Она медленно встала, не отпуская его руки. Её пальцы переплелись с его — холодными, дрожащими. Она потянула его за собой, мягко, но настойчиво.
Теодор взглянул на неё. На её лицо, осунувшееся от страданий, но всё ещё полное той самой упрямой, уизлийской надежды, которая не давала ему покоя с самого начала. Он увидел в её глазах не осуждение, а просьбу. Просьбу идти с ней. Вперёд. В неизвестность.
Слабый, дрожащий, но настоящий намёк на улыбку тронул его губы. Он поднялся, песок осыпался с его одежды. И прежде чем она успела что-то сказать, он обнял её. Крепко, почти до боли, прижав к себе, будто боясь, что её снова отнимут. Он опустил лицо в её волосы и просто дышал.
Затем он отстранился ровно настолько, чтобы найти её губы. Этот поцелуй был не страстным, не властным. Он был горьким от слёз, солёным от морского ветра и невероятно нежным. Это был поцелуй прощения, благодарности и обета. Обета идти с ней до конца, каким бы он ни был.
Когда они наконец разомкнули губы, Трейси увидела за спиной Теодора Рона. Брат стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на эту сцену с таким выражением лица, словно откусил лимон. Его нос сморщился, а губы сложились в гримасу глубокого, почти комического отвращения и недоумения.
— Брр, — пробормотал он себе под нос.
Гермиона, стоявшая рядом, не выдержала и толкнула его локтем в бок.
— Ой! Чего? — возмутился Рон.
— Веди себя прилично, — прошипела она, но в её глазах тоже читалась лёгкая растерянность.
Путь до Хогсмида был долгим, утомительным и напряжённым. Они шли под покровом темноты и начинающегося дождя, стараясь избегать дорог. Гарри шёл впереди, его чувство, как компас, вело их. Гермиона и Рон шли за ним, иногда перебрасываясь тихими репликами. Трейси и Теодор замыкали группу. Они почти не разговаривали, но их руки были сплетены. Его присутствие, его твёрдая, надёжная рука в её была якорем в этом море хаоса.
Ближе к часу ночи, промокшие и продрогшие, они наконец добрались до задней двери «Кабаньей головы». Аберфорт Дамблдор, угрюмый и неразговорчивый, встретил их без энтузиазма, но без промедления показал потайной ход за портретом своей сестры, Арианы. Длинный, тёмный, пыльный туннель вёл куда-то вверх. Они шли по нему в полной тишине, прислушиваясь к каждому шороху.
И вот, наконец, тупик. Стена. Гарри что-то прошептал, коснулся камня, и стена отъехала, открыв потертую спинку комода в знакомой комнате. Гостиная Гриффиндора.
Они вылезали один за другим, запылённые и измождённые. Первым вышел Гарри, щурясь от света тлеющих в камине углей. За ним — Рон, отряхивающийся, Гермиона, оглядывающая комнату с привычной бдительностью, Трейси, которая инстинктивно потянулась поправить волосы. И последним, медленно, осторожно ступая на алый ковёр, появился Теодор Нотт. В своей грязной, мятой одежде, с бледным, осунувшимся лицом, он выглядел как призрак, забредший не в свой дом.
Кто-то в спальнях наверху, должно быть, услышал звуки. Послышались шаги. Первой, слетев по лестнице в одной пижаме, с растрёпанными волосами и палочкой в руке, появилась Джинни. Её глаза выхватили в полумраке Гарри, и всё остальное для неё перестало существовать. Она буквально влетела в него, обвив руками шею.
— Гарри! Ты жив! Ты вернулся!
Рон, стоя рядом, громко фыркнул.
— Брата полгода не видела, а накинулась на Поттера, — проворчал он, но в его голосе не было злобы, лишь усталая констатация факта.
Симус, выглянувший из-за него, усмехнулся.
— Братьев у неё ещё много, а Гарри один.
Джинни, наконец оторвавшись от Гарри, тут же увидела Трейси. В её глазах вспыхнула новая волна радости и облегчения. Она бросилась к сестре, и они обнялись так крепко, будто пытались убедиться, что обе настоящие, целые. Потом, не отпуская Трейси, Джинни обхватила и Рона, втиснувшись между ними в тройное объятие. Слёзы смешивались со смехом, с быстрыми, бессвязными вопросами и ответами.
Именно в этот момент в гостиную, разбуженные шумом, спустились Фред и Джордж. Они были в Хогвартсе, чтобы поддерживать связь с подпольем «Придира». Их взгляды, скользнув по Гарри, Рону и Гермионе, тут же наткнулись на самую странную деталь картины: Теодора Нотта, стоящего чуть поодаль, как чужой на своём же празднике.
Фред, всегда более импульсивный, нахмурился. Его взгляд стал холодным и оценивающим.
— А он что тут делает? — спросил он, указывая подбородком в сторону Теодора. В его голосе не было прежней бравады, только опасная тишина.
Все замолчали. Внимание переключилось. Теодор выпрямился под этим коллективным взглядом — взглядом не просто врагов, а семьи, члена которой он, по их мнению, едва не погубил. Он не сказал ни слова, лишь его челюсть напряглась.
Трейси вырвалась из объятий сестры и шагнула вперёд, встав между братьями и Теодором. Она подняла подбородок, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Фред знал с детства — огонь готовности сражаться за то, что ей дорого.
— Фред, пожалуйста, — начала она, её голос дрожал, но не от страха.
— Не трогай его. Он... он с нами. Он помог нам.
— Помог? — Фред поднял бровь.
— Он Пожиратель, Трейс. У него метка.
— Я знаю кто он! — перебила она, и её голос зазвучал громче.
Она обернулась, бросив быстрый взгляд на Теодора, который смотрел на неё с немой мольбой в глазах — не делай этого, не говори. Но она уже не могла молчать. Правда, как лава, рвалась наружу после всех страданий, тайн и боли. Она повернулась обратно к братьям, к друзьям, ко всем, кто собрался в гостиной.
— Я знаю всё. И он знает. И именно поэтому... именно поэтому я люблю его!
Слова повисли в воздухе, громкие, ясные, не допускающие возражений. В гостиной воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже угли в камине, казалось, перестали потрескивать.
Рон открыл рот, но не издал ни звука. Гермиона прикрыла его ладонью. Гарри смотрел на Трейси с пониманием, смешанным с печалью. Джинни замерла с широко раскрытыми глазами. Фред и Джордж стояли как вкопанные, их лица выражали чистое, неподдельное изумление.
А Трейси, сказав это, почувствовала не страх, а странное, головокружительное облегчение. Тайна, давившая на неё, раскрыта. Правда, страшная и неудобная, была высказана. И теперь, что бы ни случилось дальше, они будут сражаться с ней вместе. Или против неё. Но уже не в тени. Она стояла, глядя в лица своих близких, с одной мыслью: она любит Теодора Нотта. И готова за это бороться. Даже если мир вокруг рушится.