Следи за языком,малышка Уизли

Война закончилась. Кошмар, длившийся год, а для многих — всю жизнь, развеялся с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь пыль и дым над руинами Хогвартса. Волан-де-Морт был мёртв. Окончательно. Убит собственным заклятием, отражённым Гарри Поттером в самом сердце битвы. Последний крестраж — змея Нагайна — была обезглавлена мечом Гриффиндора в руках Невилла. Пожиратели, лишившиеся своего повелителя, бежали или были скручены.

Победа. Это слово звучало в воздухе, его кричали охрипшими голосами, им обменивались объятиями. Но с каждым криком «Мы победили!» в нём слышалось всё больше горечи. Потому что цена была выгравирована на лицах, в пустых взглядах, в тишине, которая наступала между радостными возгласами.

Рон Уизли, с лицом, перепачканным сажей и кровью, вбежал в Большой Зал, ставший теперь импровизированным госпиталем и моргом одновременно. Его глаза, искавшие родные лица, наткнулись на сцену, от которой сердце остановилось.

У одной из стен, под разбитым витражом, тесным, скорбным кругом стояла его семья. Артур, согнувшийся, будто под невыносимой тяжестью. Молли, чьё лицо было мокрым от слёз, но руки — твёрдыми, когда она гладила чьи-то волосы. И Джордж. Джордж, который сидел на полу, прижав к груди неподвижную фигуру в рваной мантии мага-шутника. Фред. Лицо Фреда было удивительно спокойным, будто он лишь прилёг отдохнуть после особенно удачной шутки. Только бледность и неподвижность выдавали страшную правду.

Джордж не рыдал. Он тихо, бесконечно горько плакал, прижимая к себе брата-близнеца. Он потерял не просто брата. Он потерял часть своей души, свою вторую половину, своё отражение и дополнение. Мир для Джорджа Уизли навсегда окрасился в оттенки тишины, где не звучал бы второй, отзеркаленный голос.

Рон замер, ком подступил к горлу. И в этот момент в Зал ворвался Теодор Нотт. Он выглядел ещё более измождённым, чем все остальные. Его одежда была испачкана и порвана, на лице — свежий шрам, но в его глазах горел не отдых, а лихорадочный, панический поиск.

— Рон! — его голос сорвался.

— Где Трейси? Ты видел её?

Рон, всё ещё не в силах оторвать взгляд от брата, медленно покачал головой.

— Не... не знаю. Мы разделились, когда начался последний штурм у Рва...

Теодор уже хотел ринуться на поиски, но его остановила новая фигура в дверях. Невилл. Он шёл медленно, тяжело, его лицо было искажено не физической болью, а глубокой, всепоглощающей скорбью. На руках он нёс ношу. Невесомую, хрупкую. Рыжие волосы, цвета осеннего листа или спелой моркови, беспомощно свисали с его руки.

Он подошёл к семье Уизли, к месту, где лежал Фред. Молча, с бесконечной нежностью, он опустил свою ношу на пол рядом с телом шутника. И все увидели.

Трейси. Её лицо тоже было удивительно спокойным. Ни страха, ни боли. Только усталость. На её шее, поверх грязи и копоти, блестел тонкий серебряный браслет с буквой «Т». Её рука была слегка сжата, будто в последний момент она что-то держала, а может, просто искала опору.

Зал, казалось, перестал существовать. Шум, крики, стоны — всё отступило, замедлилось, превратилось в белый шум.

Теодор Нотт издал звук, не человеческий, а скорее похожий на стон раненого зверя. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени перед её телом. Воздух вырвался из его лёгких одним сплошным, беззвучным воплем. Слёзы, которые он сдерживал всю войну, хлынули потоком, беззвучно, сотрясая всё его тело.

Рон, как будто разбуженный этим безмолвным криком, оторвался от Фреда и подполз к сестре. Он схватил её за плечи, начал трясти, сначала осторожно, потом отчаянно.

— Трейси... Трейс, вставай. Это не смешно. Вставай, слышишь? Не оставляй нас. Не оставляй меня. Мы же... мы же близнецы. Ты не можешь...

Его голос превратился в рыдания. Он прижал лоб к её холодной руке, его плечи тряслись. Джордж, не выпуская Фреда, протянул одну руку и обнял за плечи плачущую, прижавшуюся к нему Джинни, чьё лицо было залито слезами.

А Теодор... он подполз ближе. Осторожно, с невероятной, разбивающей сердце нежностью, он приподнял её голову и уложил себе на колени. Его пальцы, грубые и дрожащие, откинули прядь рыжих волос с её лба. Он смотрел на её лицо, и казалось, он видит не бездыханное тело, а ту самую девушку, которая заговорила с ним на астрономической башне, которая показала ему средний палец, которая приняла его подарок и подарила ему один день нормальности.

— Трейси... — прошептал он, его голос был хриплым от слёз.

— Пожалуйста... ты не можешь меня оставить. Не сейчас. Не после всего. Я только... я только нашёл тебя. Пожалуйста... умоляю...

Он склонился над ней, его слёзы капали на её неподвижное лицо. Он говорил ей что-то, тихо, быстро, слова смешивались в один сплошной поток отчаяния, любви и прощания. Он целовал её холодные пальцы, её лоб, умоляя о невозможном чуде.

Но чуда не произошло. Солнце поднялось выше, осветив Зал, полный живых, раненых и мёртвых. Победа стоила слишком дорого. Для семьи Уизли — двух детей. Для Теодора Нотта — всего света, который он когда-либо знал.

Прошло много лет.

Платформа девять и три четверти по-прежнему была полна суеты, волшебства и предвкушения. Воздух звенел от смеха детей, совиного уханья и наставлений родителей. Но для некоторых этот день всегда был окрашен лёгкой, привычной грустью.

Взрослый, с проседью в тёмных кудрях и короткой бородкой, Теодор Нотт стоял в стороне от самой оживлённой толпы. Он смотрел, как Гарри и Джинни Поттер суетятся вокруг своего старшего сыка, Джеймса, явно наследника отцовской беспечности. Улыбка тронула его губы — грустная, но искренняя.

Затем он увидел их. Рон и Гермиона Уизли. Рон, всё такой же высокий и рыжий, но с более спокойным, умудрённым взглядом, помогал своей дочери, девочке с густыми каштановыми волосами Гермионы и веснушками Уизли, загрузить чемодан в вагон. Рядом вертелся мальчик, живое воплощение озорства и энергии.

Теодор сделал несколько шагов в их сторону. Рон, заметив его, обернулся. На его лице не было тени былой неприязни. Была лишь тихая, глубокая понимающая печаль. Он развернулся и крепко обнял Теодора — жест, который стал традицией за эти годы.

— Тео. Как сам?

— Терпимо, — ответил Теодор, его голос с годами стал ещё тише, ещё глубже.

— А у вас тут целый парад.

— Да уж, не соскучишься, — Рон отступил и жестом представил детей.

— Роза, Гуго... а это, — он положил руку на плечо рыжеволосого, веснушчатого мальчика, чьи глаза искрились за очками в тонкой оправе.

— Это Фред. Фред Уизли. А это, — он привлёк к себе девочку, которая робко улыбалась, и в её улыбке, в форме лица было что-то неуловимо знакомое.

— Наша младшая, Трейси.

Имя, произнесённое вслух, прозвучало, как всегда, как удар в солнечное сплетение. Теодор замер. Его взгляд прилип к девочке. Она была не похожа на её. У неё были скорее волосы Рона и черты Гермионы. Но это имя... оно всегда вызывало в нём одну и ту же реакцию.

Он подкусил губу, чувствуя знакомое, острое жжение за веками. Он посмотрел на Рона, и в его глазах, обычно таких скрытных, читалась вся непроходящая боль.

— Я так и не справился с её смертью, — тихо, почти шёпотом, признался он, его взгляд снова скользнул по девочке, названной в честь её тёти.

— Никто... никто мне не заменит твою сестру, Рон Уизли. Никто.

Рон кивнул, не пытаясь утешить пустыми словами. Он просто положил руку ему на плечо и сжал. Они стояли так — два мужчины, связанные памятью об одной рыжеволосой девушке, которая навсегда осталась для одного — потерянной любовью, а для другого — сестрой-близнецом, чьё место в сердце так и не занял никто.

Гудок паровоза прозвучал, призывая к отправлению. Дети полезли в вагоны, последние объятия, взмахи рук. Поезд тронулся, увозя новое поколение в Хогвартс — школу, которая помнила и боль, и героизм.

Теодор Нотт остался стоять на платформе, пока последний вагон не скрылся в тумане. Он повернулся и пошёл прочь, его тень, длинная и одинокая, тянулась за ним по камням. Он нёс свою потерю с собой, как ношу, к которой привык, но которая от этого не становилась легче. Жизнь продолжалась. Но для него часть её навсегда осталась в том Большом Зале, на рассвете после битвы, с рыжими волосами на коленях и невысказанной любовью, замёрзшей на устах.