Следи за языком,малышка Уизли

Война закончилась. Эхо последнего заклинания, последнего крика, последнего вздоха замерло в пыльном воздухе над Хогвартсом. Волан-де-Морт был повержен. Его тело, простое, хрупкое, лишённое магии, лежало в стороне от всех, никем не оплакиваемое. Победа пришла. Горькая, окровавленная, оплаченная невыносимой ценой, но — победа.

Рон Уизли, шатаясь от усталости, но движимый адреналином и страхом за близких, ворвался в Большой Зал. Его глаза метались по перекошенным лицам, по скорбным группам, склонившимся над неподвижными телами. И его взгляд нашёл самое страшное.

Его семья. Сплочённый круг горя. Артур, ссутулившийся, Молли, чьё лицо было мокро от бесконечных слёз, но руки сжимали чьи-то плечи с материнской силой. И в центре — Джордж. Не плачущий, не кричащий. Просто сидящий на полу и держащий на коленях голову Фреда. Его близнеца. Его второй половины. Лицо Джорджа было пустым, выжженным. Он смотрел в никуда, а его пальцы беззвучно перебирали рыжие волосы брата. Он потерял не просто брата. Он потерял зеркало своей души, своё отражение, своё вечное эхо. Мир для Джорджа навсегда лишился одного из самых главных цветов — цвета совместного смеха.

Рон замер, комок подступил к горлу, перекрывая дыхание. И в этот миг в дверях появился Теодор Нотт. Он был измождён, в крови и копоти, свежий шрам зиял на щеке, но в его глазах горел не отдых, а лихорадочный, животный ужас.

— Рон! — голос его сорвался, хриплый от дыма и криков.

— Трейси! Где она?

Рон, не в силах отвести взгляд от брата, лишь покачал головой, беззвучно шевеля губами: «Не знаю...»

Теодор уже собирался ринуться обратно в руины, на поиски, но его остановили. Не громкий звук, а тихий всхлип. Он обернулся.

В другом углу Зала, у подножья лестницы, где несколько медиков пытались оказать помощь раненым, сидела на корточках знакомая фигура. Рыжие волосы, спутанные и в пыли, спадали ей на лицо. Это была Трейси. Живая. Целая. Она сидела, обхватив колени руками, и её плечи сотрясали беззвучные, но отчаянные рыдания. Она смотрела через весь Зал туда, где лежал Фред, и слёзы текли по её грязным щекам ручьями, оставляя чистые дорожки.

Теодор забыл обо всём. Он пересёк Зал, почти не замечая окружающих, и рухнул перед ней на колени. Он не обнял её сразу. Его руки повисли в воздухе, будто боялись прикоснуться и обнаружить, что это мираж. Но она подняла на него глаза — красные, опухшие, полные такого немого горя, что у него сердце оборвалось.

— Он не просыпается, Тео, — прошептала она, её голос был разбитым, детским.

— Я звала... я трясла его... но он не просыпается. Фред... он же всегда просыпался. Даже когда мы в детстве пытались его разбувить подушками... он всегда просыпался и начинал нас щекотать...

Её голос снова сорвался на рыдание. И тогда он обнял её. Крепко, намертво, прижав к себе, чувствуя, как её тело бьётся в конвульсиях горя. Он целовал её макушку, её волосы, шепча что-то бессвязное, утешительное, сам едва сдерживая слёзы облегчения, что она жива, и слёзы горя за её боль, за потерю, которая теперь навсегда останется шрамом на душе их семьи.

Он поднял её на ноги и, обняв за плечи, подвёл к их семье. Увидев её, Молли издала новый, сдавленный крик и притянула к себе ещё одну дочь, слившись с ней в одном потоке слёз. Рон присоединился к ним, обнимая и мать, и сестру, его собственное лицо было мокрым. Даже Артур, стиснув зубы, обхватил всех своих оставшихся детей — Рона, Трейси, Джинни, — будто пытаясь физически защитить их от дальнейших потерь. Джордж лишь поднял на них глаза, и в его взгляде была благодарность, что они есть, и бесконечная пустота от того, кого не стало.

Трейси выскользнула из объятий матери и опустилась на колени рядом с Джорджем. Она не говорила ничего. Просто положила свою руку поверх его руки, которая лежала на плече Фреда. Она плакала тихо, разделяя с братом эту невыносимую тишину, где не звучал второй смех.

Прошли годы. Раны, если и не зажили полностью, то покрылись рубцами, позволив жить дальше. Хогвартс был отстроен, и его стены снова видели мирные дни.

Платформа девять и три четверти гудела от привычного предотъездного хаоса. Воздух был наполнен запахом дыма паровоза, взволнованными голосами родителей и радостными криками детей. Среди этой суеты стояла семья, привлёкшая внимание многих.

Трейси Нотт, в девичестве Уизли, казалось, с годами стала только прекраснее. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но элегантный узел, сияли на осеннем солнце. На её лице лежала лёгкая сеть морщинок у глаз — следы не только пережитых страданий, но и множества счастливых, беззаботных дней. Рядом с ней, прямой и спокойный, стоял Теодор. Его тёмные волосы тоже тронула седина, а в глазах, некогда таких холодных, теперь жило глубокое, умиротворённое тепло. Его рука естественно лежала на пояснице жены.

Перед ними, вертя головой по сторонам и сжимая в руке совиную клетку с маленькой ушастой совой, стоял их сын. Мальчик лет одиннадцати, с тёмными, вьющимися волосами отца и яркими, живыми карими глазами, в которых, однако, иногда вспыхивали озорные искорки, знакомые всем Уизли. На нём была новая, чуть великоватая мантия, а галстук он ещё не научился как следует завязывать.

— Фред, не вертись, — мягко сказала Трейси, поправляя ему воротник.

— Ты всё проверил? Книги, палочка, пергамент?

— Да, мама, сто раз, — закатил глаза мальчик, но улыбка выдавала его волнение.

— И веди себя прилично, — добавил Теодор, и в его голосе звучала лёгкая, почти незаметная дрожь.

Он гордился сыном, но мысль отпускать его в большой мир, даже в такой знакомый, как Хогвартс, заставляла его сердце сжиматься.

— Помни, что ты представляешь не только себя.

— Представляю семью Нотт и Уизли, знаю, папа, — кивнул Фред серьёзно, явно заучив эту фразу.

В этот момент к ним подошли другие. Гарри и Джинни Поттер с их оравой детей — Джеймсом, уже уверенным в себе подростком, который выглядел более задумчивым, и Лили, сиявшей от счастья. За ними следовали Рон и Гермиона с Розой и Гуго и Фредом. Объятия, похлопывания по спинам, весёлые подначки Рона в адрес племянника, который «уж постарается побить все рекорды по проказам».

Но самые тёплые объятия были между Трейси и её братьями. Рон обнял сестру так, будто боялся отпускать, а Джордж, стоявший рядом с Анжелиной, подошёл и долго смотрел на своего тёзку-племянника. В его единственном глазу (потеря второго стала ещё одним напоминанием о войне) стояла тень старой боли, но также и бесконечная нежность.

— Смотри у меня, Фред-младший, — сказал Джордж, и голос его дрогнул на имени.

— Если наделаешь шуму меньше, чем твой... чем мы с твоим дядей, я лично приеду и выставлю тебе неудовлетворительно по предмету «Наследственное озорство».

Мальчик засмеялся, а Трейси, глядя на брата, почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Но это были слёзы светлой печали и благодарности. Фред, её брат, остался жив в их памяти, в их шутках, в названии магазина «Волшебные шутки Уизли», который Джордж вёл один, но всегда говорил «мы». И теперь — в её сыне.

Гудок паровоза прозвучал, заставляя всех встрепенуться. Последние, торопливые советы, объятия, поцелуи. Фред забрался в вагон, высунулся в окно, размахивая рукой.

— Береги себя! — крикнула ему Трейси, уже не стесняясь слёз.

— Учись хорошо! — добавил Теодор, его рука крепко сжимала плечо жены.

Поезд тронулся, увозя часть её сердца, как когда-то увёз Рона, а потом и её саму. Она смотрела, пока последний вагон не скрылся в тумане, затем обернулась и прижалась лбом к плечу Теодора. Он обнял её, притянув к себе.

Вокруг них их большая, шумная, выжившая семья собиралась уходить с платформы. Слышались обрывки разговоров о совместном ужине в «Норе», куда съедутся все.

Трейси Нотт подняла голову и посмотрела на мужа. В его глазах она видела отражение собственных чувств — лёгкую грусть расставания, глубокую, непоколебимую любовь и тихое, заслуженное счастье. Они прошли через ад. Потеряли часть себя. Но выстояли. И построили это — мирный день, семью, будущее.

Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было всё: и память о брате, которого не стало, и радость за сына, который только начинал свой путь, и безмерная благодарность за вторую половину, которая нашла её в самом сердце тьмы и привела к свету.

— Пойдём домой, Тео, — прошептала она.

— Пойдём, морковка, — ответил он, целуя её в висок.

И они пошли, рука об руку, растворяясь в толпе, две половинки одного целого, нёсшие в себе шрамы прошлого, но смотрящие в будущее, которое они отвоевали и построили сами. Трейси Нотт была счастлива. Не идеально, не безоблачно — но глубоко, истинно и навсегда.