будем немного доброее
*Я сидела на краю кровати, пальцы вцепились в край матраса так сильно, что суставы побелели, но я даже не чувствовала боли - только ледяное, всепоглощающее оцепенение, которое растекалось по жилам вместо крови.** В соседней комнате раздавались шаги - тяжёлые, размеренные, те самые, от которых у меня автоматически перехватывало дыхание уже много лет, даже когда я слышала их на улице, даже во сне. Дверь приоткрылась без стука - он никогда не стучал, зачем стучать в собственном доме, к собственной вещи? - и он вошёл, не торопясь, поправляя манжеты, его холодные глаза скользнули по мне, оценивающе, как всегда, будто проверяя, насколько я сегодня пригодна для его целей. Я не подняла взгляд, не посмела, но видела его отражение в зеркале напротив - высокий, безупречный, с той самой улыбкой, которая никогда не касалась его глаз. "Доктор приедет через час," - сказал он, и его голос, спокойный, почти ласковый, заставил меня содрогнуться сильнее, чем если бы он кричал. Я кивнула, потому что другого выбора у меня не было, никогда не было, и он знал это, знал, что я не посмею даже голову поднять без его разрешения. Его пальцы скользнули по моей щеке, ладонь была тёплой, почти нежной, но я знала, что это значит - это не утешение, это предупреждение. "Ты будешь вести себя прилично," - не вопрос, приказ, и я снова кивнула, чувствуя, как под его пальцами дрожит моя кожа. Он улыбнулся, довольный, и вышел, оставив дверь приоткрытой, как всегда, чтобы я не забыла, что он может вернуться в любой момент, что я никогда не останусь одна, даже если в комнате никого нет. Я сидела, не двигаясь, слушая, как его шаги удаляются по коридору, и только когда они совсем затихли, позволила себе дрожать по-настоящему, мелкой, прерывистой дрожью, которая шла из самого нутра, будто внутри меня билось что-то живое и перепуганное, что-то, что так и не научилось терпеть.
Через час, ровно через час, как он и сказал, внизу зазвонил колокольчик - доктор приехал. Я слышала голоса, смех, звон бокалов - они пили коньяк, обсуждали что-то, может быть, меня, может быть, погоду, неважно, всё равно я не могла разобрать слов, только низкий, ровный голос Билла и суховатые, отрывистые реплики доктора Мори. Потом шаги на лестнице, уже двое, уже ближе, и я автоматически выпрямилась, вцепившись руками в колени, чтобы они не дрожали, глотая воздух, чтобы не задыхаться. Дверь открылась, и они вошли вместе - Билл с тем же выражением холодного любопытства, доктор Мори с чёрным саквояжем в руке, его глаза сразу же нашли меня, оценивающе, без эмоций, как учёный рассматривает подопытное животное. "Вот наша пациентка," - сказал Билл, и его рука легла мне на плечо, тяжёлая, как камень, приковывая к месту. Я не дышала. Доктор Мори поставил саквояж на стол, открыл его, достал инструменты - блестящие, холодные, безликие, и моё сердце заколотилось так сильно, что я почувствовала, как пульс стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев. "Ну-с," - сказал он, подходя ближе, - "давайте посмотрим." Его пальцы схватили моё запястье, нащупывая пульс, и я почувствовала, как моя кожа покрывается мурашками под его прикосновением, холодным, как у змеи. "Учащённый," - пробормотал он, записывая что-то в блокнот, потом наклонился, приложил стетоскоп к моей груди, и я застыла, стараясь не дышать, чтобы не дрожать, чтобы не разозлить. "Дышите," - сказал он, и я послушалась, чувствуя, как лёгкие предательски сжимаются от страха. Билл наблюдал, его пальцы всё ещё сжимали моё плечо, и я знала, что он видит каждый мой взгляд, каждую дрожь, каждую каплю пота, выступившую на спине. "Откройте рот," - сказал Мори, и я открыла, позволила ему засунуть туда холодное металлическое зеркало, подавив рвотный рефлекс, когда оно коснулось языка. "Горло в порядке," - заключил он, вынимая инструмент, и я закрыла рот, стараясь не показать, как мне противно, как хочется выплюнуть этот привкус металла. Потом он велел встать, и я встала, автоматически, не думая, чувствуя, как ноги подкашиваются, но не позволяя себе упасть, не смея. "Разденьтесь," - сказал он, и мир на мгновение остановился. Я посмотрела на Билла - он кивнул, один раз, коротко, и я поняла, что выбора нет, никогда нет. Мои пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы, но я не останавливалась, не смела, даже когда платье упало на пол, даже когда я осталась перед ними в одной тонкой рубашке, которая ничего не скрывала. "И это снимите," - сказал Мори, и я сняла, чувствуя, как воздух касается кожи, как их взгляды скользят по мне, изучая, оценивая, и я хотела исчезнуть, провалиться сквозь пол, умереть, но я просто стояла, опустив глаза, позволяя ему осматривать, щупать, проверять. Его пальцы нажимали на живот, на бёдра, везде, где были синяки, и я знала, что он видит их все, видит, что они свежие, что их много. "Здесь больно?" - спросил он, нажимая сильнее, и я кивнула, не в силах говорить. "А здесь?" - ещё сильнее, и я снова кивнула, чувствуя, как слёзы подступают, но не позволяя им пролиться. Билл наблюдал, и я знала, что ему нравится это, нравится видеть, как я терплю, как я не смею заплакать. Потом Мори велел лечь на кровать, и я легла, чувствуя, как простыня холодная под спиной, как его руки скользят по ногам, раздвигая их, и я закрыла глаза, потому что не могла смотреть, не могла видеть их лица, их взгляды. "Расслабьтесь," - сказал он, но это было невозможно, я не могла расслабиться, когда его пальцы были там, внутри, холодные, безжалостные, исследующие каждую рану, каждую царапину, которые оставил Билл. "Воспаление есть," - сказал он, вынимая пальцы, и я почувствовала, как по бёдрам течёт что-то тёплое - кровь, я поняла, я снова кровоточила. "Но в целом... пригодна," - заключил он, и Билл улыбнулся, такой довольный, такой спокойный. "Я же говорил," - сказал он, и его рука погладила мою голову, как будто я была собакой, которая хорошо выполнила команду. Мори вытер руки салфеткой, собрал инструменты, и я лежала, не двигаясь, чувствуя, как кровь растекается по простыне, как воздух обжигает кожу, но я не смела пошевелиться, не смела даже попросить позволить мне одеться. "Можешь встать," - сказал Билл, и я встала, шатаясь, но удержавшись на ногах. "Оденься." Я наклонилась, подняла платье, надела его, чувствуя, как ткань прилипает к мокрой от крови коже, но не обращая на это внимания. Они говорили о чём-то, о дозировке какого-то лекарства, о том, что нужно "укреплять организм", но я не слушала, я смотрела в окно, на голубое небо, на солнце, которое светило так, будто ничего не произошло. Потом Мори ушёл, и Билл повернулся ко мне, его глаза блестели тем самым странным блеском, который я научилась бояться больше всего. "Ты хорошо себя вела," - сказал он, и его голос звучал почти нежно. И я кивнула, потому что другого выбора у меня не было, никогда не было, и он знал это, знал, что я не посмею даже заплакать, пока он не разрешит. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, и я осталась одна, если можно назвать это одиночеством, когда ты знаешь, что он может вернуться в любой момент, когда ты знаешь, что ты никогда не будешь свободна, никогда не перестанешь бояться. Я села на кровать, глядя на пятна крови на простыне, и подумала, что, может быть, однажды я умру, и тогда это наконец прекратится. Но не сегодня. Сегодня я просто сидела и ждала, когда он снова войдёт в эту комнату, и боялась, боялась так сильно,что даже дышать было больно.
Ночь.
Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет луны пробивался сквозь щель между тяжелыми портьерами, рисуя на полу бледную полосу. Я лежала на краю широкой кровати, стараясь занять как можно меньше места, чтобы случайно не коснуться спящего Билла. Его дыхание было ровным и глубоким, одна рука бессознательно лежала на моем бедре, властная даже во сне. Каждый мускул моего тела болел, но я не смела пошевелиться - малейшее движение могло разбудить его. Внизу, в прихожей, часы пробили три удара, их звон казался особенно громким в ночной тишине. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза, и тут услышала едва различимый шорох за дверью. Сердце бешено заколотилось - кто-то стоял в коридоре. Шаги были осторожными, неуверенными, то приближались, то снова отдалялись, будто человек не решался подойти ближе. Я затаила дыхание, не понимая, что происходит. Внезапно под дверью появилась узкая полоска света - кто-то поставил там лампу. Потом раздался легкий стук - не в дверь, а в стену рядом с ней. Один. Два. Три. Пауза. И снова три. Я поняла, что это знак, но не решалась ответить, боясь разбудить Билла. Шаги за дверью замерли, будто ожидая реакции. Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем я услышала, как кто-то осторожно просовывает что-то под дверь. Бумага? Нет, звук был другим - мягким, шелестящим. Потом шаги быстро удалились, растворяясь в тишине ночи. Я ждала, пока дыхание Билла снова станет глубоким и ровным, прежде чем осмелилась пошевелиться. Скользнув с кровати так медленно, как только могла, я на цыпочках подошла к двери. На полу лежал небольшой сверток, завернутый в кухонную тряпицу. Руки дрожали, когда я разворачивала его - внутри оказалась мазь с резким травяным запахом и кусочек хлеба, завернутый вокруг ломтика сыра. Ни записки, ни объяснений - только эти простые вещи, оставленные кем-то, кто знал. Кем-то, кто видел. Я прижала сверток к груди, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Это был не просто хлеб, не просто мазь - это было напоминание, что в этом доме еще осталось что-то человеческое. Спрятав сверток под подушку, я вернулась на свое место рядом с Биллом, стараясь не заплакать. Впервые за долгое время в груди теплилась слабая искра чего-то, что почти забыла...надежды. Но вместе с ней пришел и страх - а что, если он узнает? Что тогда будет с тем, кто осмелился проявить жалость? Утро покажет. Если этот человек действительно существует, если это не игра моего измученного сознания... завтра я попытаюсь понять, кто в этом доме еще способен сострадать.
(От автора нах)
Не вижу коментов!😭🙏