небольшое развлечение
Ледяной утренний свет пробивался сквозь щели ставень, когда Билл резко сорвал с меня одеяло, его пальцы впились в локоть с такой силой, что я почувствовала, как под кожей лопаются капилляры.** "Сегодня у нас будет маленькое представление," - прошептал он, прижимаясь губами к моему уху так близко, что я чувствовала, как его горячее пьяное дыхание обжигает кожу. Он тащил меня босую по холодным каменным ступеням вниз, в сад, где слуги уже собрались в полукруг, их лица были бледными, а глаза опущены в землю - никто не смел посмотреть на меня прямо. Посреди лужайки стояла массивная деревянная будка с железными прутьями, из которой доносилось хриплое, прерывистое дыхание. Билл щелкнул пальцами, и старший лакей с дрожащими руками потянул за рычаг - дверь будки с скрежетом открылась, выпуская на траву массивного бритого бультерьера со шрамами вдоль позвоночника и безумными желтыми глазами. "Я назвал его Цербером," - смеялся Билл, сжимая мою руку так, что кости хрустнули. "Три месяца я кормил его только мясом, в которое втирал твои использованные бинты. Он просто обожает твой запах." Пес рванулся вперед, срываясь с цепи, и в тот же миг Билл толкнул меня прямо ему навстречу. Я упала на колени, чувствуя, как горячая собачья слюна капает мне на лицо, а страшные желтые клыки сверкают в сантиметре от горла. Где-то рядом Билл отсчитывал: "Раз! Два!" - и на счет "три" раздался хлыст - пес взвыл и отпрянул, но не убежал, а начал кружить вокруг меня, его мокрый нос тыкался в шею, в подмышки, везде, где выступал пот. "Он ищет, где ты пахнешь сильнее всего," - объяснил Билл, удобно устраиваясь в кресле, которое принесли слуги. "Давай, девочка, побегай от него. Сделай шоу интереснее." Я попыталась встать, но ноги подкосились - накануне Билл заставил меня стоять в углу на коленях на гречке всю ночь. Пес воспользовался моментом - его зубы впились в икру, рвая кожу как бумагу. Кровь брызнула на траву, а Билл аплодировал: "Браво, Цербер! Браво!" Вдруг среди слуг произошло движение - тот самый тщедушный мальчишка-конюх, что иногда подбрасывал мне корки хлеба, сделал шаг вперед. Его руки дрожали, но он поднял ведро с водой и выплеснул содержимое прямо между мной и псом. Ледяная вода окатила нас обоих - пес взвыл и отскочил, на мгновение растеряв агрессию. В наступившей тишине раздался голос Билла: "Кто это сделал?" Мальчишка упал на колени, бормоча что-то о случайности, но Билл уже махал рукой двум лакеям: "Возьмите его. Мы продолжим представление после наказания." Когда его утаскивали, наш взгляды встретились на секунду - в его глазах не было страха, только странное спокойствие, будто он знал, на что идет. Билл тем временем снова щелкнул пальцами: "Музыку!" И из будки донеслись звуки шарманки - жутковатая, ускоренная мелодия, под которую пес снова начал кружить вокруг меня, теперь еще более взвинченный. "Давай, Лили, танцуй!" - кричал Билл, а собака хватала меня за подол платья, рвала лоскуты с яростью, от которой звенело в ушах. Я кружилась, падала, снова пыталась встать, а Билл бросал псу куски мяса, чтобы тот зверел еще сильнее. Вдруг раздался душераздирающий крик со стороны конюшни - тот самый мальчишка. Пес на мгновение замер, навострил уши, и я воспользовалась этим, чтобы отползти к фонтану. Билл рассмеялся: "Смотрите! Она думает, что вода ее спасет!" Но когда я окунула окровавленные руки в воду, случилось неожиданное - пес, почуяв свежую кровь, рванул не ко мне, а к Биллу! Возможно, его спутали капли на камзоле хозяина, возможно, сыграла роль та самая музыка - но Цербер впился зубами в руку самого Билла. На мгновение воцарился хаос - слуги бросились спасать барина, кто-то бил пса кочергой, кто-то кричал. Я же прижалась к фонтану, видя, как вода вокруг меня окрашивается в розовый цвет, и вдруг заметила, что кто-то сует мне в руку мокрую тряпку - пожилая кухарка, та самая, что всегда крестилась, когда я проходила мимо. "Держи на раны," - прошептала она, тут же отпрянув, когда Билл закричал: "Где она?! Привести ее ко мне сейчас же!" Меня схватили под руки и потащили к нему - его рука была замотана в окровавленный платок, лицо искажено яростью. "Ты думала это смешно?!" - он ударил меня по лицу, и мир на секунду потемнел. "Я покажу тебе настоящее веселье!" Его пальцы впились в мои волосы, и он потащил меня обратно в дом, крича слугам: "Приготовить соляной раствор! И приведите ко мне того мальчишку!" Дверь захлопнулась, оставив окровавленного пса, перепуганных слуг и алые пятна на садовой дорожке. Но хуже всего было то, что я знала - это только начало. А тот мальчик... Боже, что они сделают с тем мальчиком? И все из-за одной ведра воды, которое он выплеснул, чтобы дать мне несколько драгоценных секунд.
Билл втащил меня в кабинет, пинками загоняя в угол, где пол был покрыт линолеумом - специально для таких случаев, чтобы кровь легче было отмывать.** Его дыхание стало прерывистым, ноздри раздувались, как у разъяренного быка, а пальцы судорожно сжимали и разжимали ремень с серебряной пряжкой, которую он снял со своего халата. "Ты думала, это было умно?" - его голос звучал хрипло, срываясь на визгливый шепот. "Ты думала, что твой маленький поклонник тебе поможет?" Он резко дернул меня за волосы, заставляя встать на колени, и в тот же миг его кулак врезался мне в солнечное сплетение - удар был настолько сильным, что я даже не успела вдохнуть, просто рухнула вперед, давясь беззвучным кашлем. "Встать!" - он ударил ремнем по спине, и я почувствовала, как горячая струйка крови потекла по позвоночнику. Когда я попыталась подняться, его ботинок врезался мне в ребра - раз, другой, третий - я слышала, как что-то хрустнуло внутри, но боль пришла только через несколько секунд, белая и обжигающая. "Раздевайся," - он бросил на пол ведро с ледяной водой, в котором плавали крупные кристаллы соли. "Я сказал, раздевайся!" Его пальцы впились в шею, срывая с меня рубашку, кнопки отлетели в разные стороны.
Он заставил меня лечь на спину, а затем вылил на мои ноги ведро соленой воды - я закусила губу до крови, но крик все равно вырвался, когда раствор попал в рваные раны от собачьих зубов. Билл наблюдал, как я корчусь, его глаза блестели, а пальцы нервно теребили пряжку ремня. "Теперь руки," - он схватил мои запястья и окунул их в другое ведро, где соль уже растворилась в кипятке. Кожа моментально покраснела, покрываясь волдырями, но он держал крепко, не давая вырваться. "Нравится?" - он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. "Это ничто по сравнению с тем, что ждет твоего маленького спасителя."
Он отпустил мои руки только тогда, когда я начала терять сознание, но вместо того, чтобы позволить мне отключиться, он схватил флакон с нашатырем и сунул мне под нос. Резкий запах ворвался в легкие, заставив сердце бешено колотиться, а сознание - проясниться. "Нет-нет, ты не отвертишься," - он пристегнул мои лодыжки к ножкам тяжелого дубового стола, а затем достал из ящика шприц с прозрачной жидкостью. "Адреналин," - объяснил он, вводя иглу мне в бедро. - "Чтобы ты ничего не пропустила."
И тогда началось самое страшное.
Он взял со стола серебряный нож для вскрытия писем - изящный, с тонким лезвием - и провел им по моей груди, оставляя неглубокие порезы, ровно такие, чтобы было больно, но не смертельно. "Ты знаешь, почему я это делаю?" - он наклонился, облизывая кровь с лезвия. "Потому что ты должна помнить. Помнить, что твое тело - мое. Что твоя боль - моя. Что даже твои мысли принадлежат мне."
Нож скользнул ниже, к животу, и я зажмурилась, но он тут же ударил меня по лицу. "Смотри!" - прошипел он. "Смотри, или я вырву тебе глаз и заставлю держать его в зубах!"
Я открыла глаза.
Лезвие медленно входило в кожу чуть выше лобковой кости - не глубоко, нет, он был слишком опытен для случайных смертельных ран - но достаточно, чтобы я почувствовала, как внутренности сжимаются от ужаса. "Вот видишь," - он улыбнулся, вытирая окровавленный нож о мои волосы. - "Ты даже не можешь нормально кричать. Потому что я научил тебя молчать."
Он отошел к шкафу, достал оттуда черный кожаный футляр и открыл его - внутри лежали длинные, тонкие иглы. "А теперь," - он выбрал одну, покрутил на свету. - "Давай проверим, насколько хорошо ты научилась терпеть."
Первая игла вошла мне под ноготь на безымянном пальце - боль была настолько острой, что мир на секунду померк. Вторая - в сосок, третья - в мягкое место под коленом. Я задыхалась, но не кричала - я научилась не кричать.
Билл любовался моим лицом, запоминая каждую гримасу, каждый мускул, напрягшийся от боли. "Хорошая девочка," - прошептал он, втыкая последнюю иглу мне в бедро, прямо в нерв. - "Но мы еще не закончили."
Он подошел к двери, распахнул ее и крикнул в коридор: "Приведите его!"
И тогда я поняла - сейчас он заставит меня смотреть, что он сделает с тем мальчишкой. И это будет хуже, чем все иглы мира.
Потому что на этот раз боль будет в сердце.
А Билл знал, что душевную рану зашить нельзя...
***
Луна за окном была огромной и кроваво-красной, когда Билл ввалился в спальню, пахнущий коньяком и порохом - он снова стрелял во дворе, развлекаясь, заставляя слуг бегать с мишенями.** Я притворялась спящей, затаив дыхание, но он сразу раскусил - его ледяные пальцы впились в мою щеку, заставляя открыть глаза. "Ты думала, я забыл про тебя?" - его голос звучал хрипло, губы растянулись в улыбке, обнажая чуть слишком острые клыки. Он упал на кровать, всем весом придавив мои ноги, и начал расстегивать камзол, не сводя с меня глаз - таких голодных, таких... животных.
Я знала этот ритуал.
Сначала он заставит меня раздеть его - медленно, дрожащими руками. Потом будет бить за каждый фальшивый вздох, за каждую недостаточно искреннюю дрожь. А потом...
Его ладонь шлепнула меня по лицу, но не сильно - просто напоминание, кто здесь главный. "Живее," - прошипел он, тыча пальцем в пояс. Я потянулась к пряжке, стараясь не смотреть ему в глаза - он ненавидел, когда я смотрю ему в глаза во время этого.
Кожаный ремень соскользнул с его талии, и тут же его пальцы впились в мои волосы, заставляя наклониться ниже. "Ты знаешь, что делать," - он откинулся на подушки, другой рукой доставая из-под них хлыст - на всякий случай.
Я знала.
Коньяк на его коже смешивался с потом и чем-то металлическим - возможно, кровью того мальчишки. Я старалась дышать ртом, но этот запах все равно проникал в ноздри, заставляя желудок сжиматься.
Он дернул меня за волосы. "Не мечтай тут," - хлыст щелкнул в воздухе, и я поспешила угодить, зная, что иначе он привяжет меня к кровати и позовет лакеев - "чтобы научили уважению".
Его пальцы блуждали по моей спине, находя свежие шрамы от утреннего "урока", нажимая на них, пока я не закусывала губу до крови. "Вот так," - он застонал, впиваясь ногтями в мои плечи. - "Вот так, тварь..."
Его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя синяки цвета гниющей сливы, ногти прорезают кожу, и я чувствую, как теплые струйки крови стекают по ногам на шелковые простыни, которые когда-то были белыми, а теперь вечно окрашены в розоватые оттенки моих страданий. Билл дышит тяжело, как загнанный зверь, его пот капает мне на лицо, смешиваясь с моими слезами, а я лежу неподвижно, как мертвая, только пальцы судорожно сжимают складки простыни, потому что если я отпущу - закричу, а крики только разжигают его. Он прикусывает мою нижнюю губу до крови, и я чувствую вкус железа на языке, его руки скользят вниз, сжимают, щипают, рвут, будто проверяя, насколько далеко может зайти сегодня, прежде чем я сломаюсь. Где-то в доме падает что-то тяжелое - возможно, опрокинули вазу, возможно, это тело того мальчишки-конюха, которое убирают слуги, - но Билл не отвлекается, его внимание полностью приковано ко мне, к тому, как я сжимаю зубы, как мое тело напрягается, когда он входит в меня без предупреждения, без подготовки, только боль, только ненависть. Он любит смотреть мне в глаза в этот момент, любит видеть, как зрачки расширяются от шока, как веки дрожат, но я закрываю их, я не дам ему этого удовольствия, и за это он хватает меня за горло, сжимает, пока мир не начинает плыть, а в ушах не звенит, и только тогда отпускает, позволяя воздуху ворваться обратно в легкие, и я задыхаюсь, кашляю, а он смеется, этот звук, словто скрип несмазанной двери в аду. "Ты думаешь, это больно?" - он шепчет, его губы касаются моего уха, язык скользит по мочке, будто лаская, прежде чем зубы впиваются в нее, рвут плоть, и я чувствую, как горячая кровь заливает шею. "Подожди, пока я не начал по-настоящему." Он переворачивает меня на живот, лицом в подушку, чтобы подавить крик, а его руки сжимают мои запястья, прижимая к спине, и я чувствую, как суставы хрустят под давлением. Он не торопится сегодня, он растягивает каждый момент, каждое движение, каждую секунду боли, зная, что чем дольше - тем глубже страх въедается в кости. Я кусаю подушку, чтобы не закричать, но он хочет именно этого - хочет слышать, как я срываюсь, и когда я не даю ему этого, он берет со столика флакон - не масло, нет, что-то кислое, что-то, что обожжет, и я наконец кричу, когда жидкость попадает в открытые раны, и он торжествует, он победил, он снова сломал меня. "Вот так, вот так, моя дорогая," - он шепчет, ускоряясь, его дыхание срывается, пальцы впиваются в мои бедра так, что ногти прорезают кожу до мяса, и я чувствую, как его удовольствие смешивается с моей болью, как он изливает в меня всю свою ненависть, всю свою грязь, и я лежу, разбитая, уничтоженная, но все еще живая, все еще дышащая, и это злит его больше всего. Он отстраняется, смотрит на меня с отвращением, затем бьет - один раз, по лицу, чтобы напомнить, кто я, что я, чья я. "Убери это," - он кивает на кровь на простынях, и я знаю, что если я не пошевелюсь сразу, будет хуже. Я сажусь, мир плывет, но я встаю, шатаюсь к умывальнику, мою тряпку, возвращаюсь, вытираю следы его "любви", а он наблюдает, попивая коньяк из бокала, оставшегося с вечера. "Завтра," - говорит он, когда я заканчиваю, - "завтра ты будешь развлекать моих гостей." Я замираю, зная, что это значит, зная, что завтра в этом доме соберутся такие же, как он, и все они захотят попробовать "маленькую полукровку". Он улыбается, видя мой ужас, затем хватает меня за руку, тащит обратно в кровать, прижимает к себе, как ребенок прижимает истерзанную куклу. "Спи," - он целует мой окровавленный лоб, - "тебе понадобятся силы." И я закрываю глаза, притворяясь, что сплю, пока его дыхание не становится ровным, пока его руки не ослабевают, но даже тогда я не двигаюсь, потому что знаю - он может притворяться, может проверять, и если я шевельнусь, если я попытаюсь отползти, он проснется. И тогда завтра наступит уже сегодня...