Тайна штата Оклахома [18+]

Он не помнил, как добрался обратно до «Тойоты». Его сознание было разорвано. Одна часть, та, что была Дэвидом Баттом, частным детективом, бывшим копом, цеплялась за реальность — за боль в ранах, за запах бензина и старой кожи в салоне машины, за холодную рукоять револьвера у его пояса. Другая часть тонула в океане статического шепота, что нарастал в его черепе, как прилив. В нем не было слов, только ощущения. Холод. Голод. Бесконечная, безразличная древность. И любопытство. Жадно-интересующееся любопытство к маленькому, горячему, мятущемуся существу, в чьем разуме оно внезапно обрело голос.

Он сидел в машине, сжав голову руками, пытаясь выдавить наружу этот чужой шум. Не помогало. Шепот был внутри. Он был частью фонового шума его собственного существования.

«Уходи...» — прошептал он сам себе, своему новому «соседу». В ответ не последовало ни слова, лишь волна ледяного безразличия, от которой по коже побежали мурашки. Оно не общалось с ним. Оно изучало его. Как человек изучает под микроскопом инфузорию-туфельку.

Элоиза Моррисон. Ее слова эхом отдавались в его памяти, смешиваясь с шипением. «Ты впитываешь Его в себя... С каждым разрушенным устройством, связь между вами будет становиться только крепче.»

Он сорвался с места, рванув «Тойоту» с такой силой, что гравий забарабанил по днищу. Он не ехал к следующему ретранслятору. Он не ехал в город. Он мчался по проселочным дорогам без цели, пытаясь убежать от самого себя. Это было безумием, и он это знал, но инстинкт бегства был сильнее разума.

Пейзаж за окном менялся. Чащобы сменялись полями, поля — снова лесом. Но куда бы он ни ехал, Шепот следовал за ним. Он был тише в открытых пространствах, но никогда не исчезал полностью. Он был его тенью. Его новым, ужасным спутником.

Внезапно, посреди очередного поля, машина дернулась, двигатель захлебнулся и заглох. Дэвид повернул ключ — стартер проворачивался с пугающим, сухим щелканьем. Бензобак был пуст. Он просидел слишком долго с работающим двигателем, спасаясь от тишины, которая была хуже любого звука.

Он вышел из машины. Конец света. Во всех смыслах. Он был в чистом поле, под низким серым небом, один, с пустым баком и с демоном в голове. Ирония была горькой. Он сбежал от одного каменного мешка, чтобы оказаться в другом, бесконечно большем.

Он опустился на землю, прислонившись к колесу. Отчаяние, тяжелое и липкое, как смола, начало затягивать его. Что ему было делать? Куда идти? Бороться? Но каждая его попытка борьбы лишь приближала его к тому, чего хотели Элоиза и... Оно.

Он закрыл глаза, и образы поплыли перед ним. Не его воспоминания. Другие. Обрывки.
...холодный, влажный камень под... чем-то, что можно было назвать рукой... бесконечные коридоры, высеченные не в скале, а в самой плоти мира... тихий, отчаянный крик, который длился столетия, а потом смолк... вкус... медной крови и страха, такого сладкого, такого насыщенного...
Он дернулся, открыв глаза. Его собственные. Это были не его воспоминания. Это были Его воспоминания. Или сны. Или кошмары.

Шепот на мгновение стих, словно дав ему возможность оценить подарок. Подарок ужаса.

«Нет», — прошептал Дэвид, глядя на свои дрожащие руки. — «Это не я».

В ответ в его разуме возникло новое ощущение. Не образ. Чувство. Принадлежность. Оно исходило не от Шепчущего, а откуда-то изнутри него самого. Глубоко, в самых потаенных уголках его ДНК, что-то откликалось на этот зов. Что-то дремавшее, переданное ему от матери, Элинор Ван Дер Зи. Кровь смотрителей. Та самая искра, о которой говорила Элоиза.

Она не просто делала его хорошей антенной. Она делала его... родственным. Частью этой системы. Не просто сосудом, а потенциальным продолжением.

Это осознание было хуже любого внешнего вмешательства. Враг был не только снаружи и не только в его голове. Враг был в его крови.

Ярость, последнее, что у него оставалось, вспыхнула с новой силой. Он не позволит этому проклятию, этой наследственности, этому древнему ублюдку в его разуме определить его. Он был Дэвидом Баттом. Он был тем, кого сделали его собственные выборы, его боль, его ошибки. А не кем-то, чью судьбу предопределили гены его матери.

Он встал. Ноги едва держали его, но он выпрямился. Он посмотрел на пустую дорогу, уходящую в обе стороны. Он мог пойти налево, в сторону относительной цивилизации, сдаться, позволить системе поглотить его. Или направо — вглубь этого проклятого округа, к следующему ретранслятору.

Выбор был иллюзорным. Бежать было некуда. Оставалось только одно.

Он достал из кармана карту Моррисона. Следующая точка. «Ферма О'Лири». Заброшенная, согласно его туристической карте. Идеальное место.

Он оставил «Тойоту» в поле и пошел пешком. Дождь, который угрожал весь день, наконец начался. Мелкий, холодный, пронизывающий до костей. Он шел под ним, не ощущая холода. Внутренний лед был сильнее.

Шепот, казалось, одобрял его решение. Он стал громче, настойчивее. Теперь в нем начали проскальзывать обрывки слов, выловленные, должно быть, из его собственной памяти.
«...боль... одиночество... гнев... хорошая пища...»
Оно питалось его негативными эмоциями. Элоиза говорила правду.

Он попытался очистить разум. Вспомнить что-то хорошее. Единственное светлое воспоминание из детства в приюте — библиотекарь, мисс Энн, которая тайком давала ему книги о Шерлоке Холмсе. Образ старой женщины с добрыми глазами и запахом старых страниц.

Шепот на мгновение смолк. Затем вернулся, но теперь в нем чувствовалось... раздражение. Ему не нравилось это. Ему не нравились теплые, спокойные воспоминания.

Надежда, крошечная и хрупкая, как первый ледок, тронулась в его груди. Он не мог выгнать Его. Но, возможно, он мог... перенаправить. Контролировать пищу, которую он Ему давал.

Он сосредоточился на мисс Энн. На шершавой обложке книги. На ощущении тайны и победы, когда он распутывал логические загадки вместе с Холмсом.

Шепот отступил, став чуть тише, чуть дальше. Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое и временное.

Через несколько часов он увидел ферму О'Лири. Старый, покосившийся дом, полуразрушенный сарай. И снова — бетонный цилиндр, установленный за домом, рядом с засохшим колодцем.

Никого. Ни Элоизы, ни тварей. Только ветер, свистящий в щелях сарая, да барабанящий по жестяной крыше дождь.

Он подошел к ретранслятору. Низкий гул был слышен даже сквозь шум дождя. Он ощущал его и телом, и тем новым, внутренним радаром, что теперь был у него.

Что ему было делать? Уничтожить его и стать еще ближе к сумасшествию? Или оставить, позволив Элоизе усиливать сеть?

Он стоял под дождем, глядя на бездушный бетон. Он был между молотом и наковальней. Между двумя формами гибели.

И тогда его взгляд упал на обсидиановый кинжал, висевший у него на поясе. Он вытащил его. Камень светился в сером свете дня, его внутренний свет казался ярче, чище перед лицом этого места.

Моррисон сказал, что это может ранить «их». Но что, если... что, если он может ранить не только физические проявления? Что, если он может ранить саму связь?

Это была безумная идея. Отчаянная догадка.

Он поднес кинжал к ретранслятору. Ничего не произошло. Гул не изменился.

Он закрыл глаза, отсекая внешний мир. Он сосредоточился на Шепте. На том холодном, чужом присутствии в своем разуме. Он представил его как черную, липкую нить, протянутую от него к чему-то огромному и спящему под землей. А затем он представил свет кинжала. Чистый, острый, режущий свет.

Он мысленно обернул эту светящуюся энергию вокруг черной нити и с силой дернул.

Боль. Адская, разрывающая боль пронзила его мозг. Он закричал, рухнув на колени в грязь. Мир померк, поплыл. Он чувствовал, как что-то рвется внутри него. Не физически, а на каком-то другом, более глубоком уровне.

Шепот не просто стих. Он оборвался. Наступила тишина. Благословенная, оглушительная тишина.

Он лежал, тяжело дыша, дождь хлестал ему в лицо. Он был свободен. Всего на несколько мгновений, он это чувствовал. Связь была разорвана.

А потом боль вернулась. В десять раз сильнее. Не в голове, а во всем теле. Его раны горели огнем. Он почувствовал вкус крови во рту. Цена. Разрыв связи требовал жертвы. Его собственной жизненной силы.

И Шепот вернулся. Не тихий и изучающий. Яростный. Громкий, как раскат грома внутри его черепа. Полный оскорбленной ярости и... боли. Он причинил Ему боль.

Дэвид поднял голову и сквозь пелену дождя и собственных слез увидел, что ретранслятор треснул. По его бетонной поверхности зияла глубокая трещина, из которой сочился черный дым. Низкий гул сменился пронзительным визгом.

Он сделал это. Он не уничтожил устройство физически, но он повредил его. И повредил свою связь с Ним. Временно. И дорогой ценой.

Он с трудом поднялся на ноги. Он был слаб, как никогда. Но впервые за долгое время на его лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это была гримаса боли и торжества.

Он не мог убить Его. Он не мог изгнать Его из своей головы. Но он мог драться. Он мог причинять Ему боль. И, возможно, этого было достаточно. Возможно, в этом и был его выбор. Не между подчинением и свободой. А между тем, чтобы умереть на коленях, или умереть сражаясь, нанося удары до самого конца.

Он повернулся и, шатаясь, побрел прочь от фермы, оставляя за собой поврежденный ретранслятор и яростный, ревущий Шепот в своей голове.

Война продолжалась. Но теперь поле боя переместилось внутрь него. И он только что провел первую, отчаянную контратаку.