Тайна штата Оклахома [18+]

Он шел, не видя дороги, ведомый лишь инстинктом и яростью, которая горела в нем ярче адской боли, раздиравшей его изнутри. Шепот вернулся, но изменился. Раньше он был холодным, безразличным наблюдением. Теперь он был бурей. Визгливой, ядовитой, полной слепой ненависти. Он бился о стенки его черепа, как пойманная птица о решетку клетки, и каждый удар отзывался огненной вспышкой в его ранах и глубокой, костяной болью во всем теле.

«...БОЛЬ... ПРЕДАТЕЛЬСТВО... РАЗОРВУ... РАЗОРВУ ИЗНУТРИ...»

Обрывки мыслей, не его, прорывались сквозь статику, обжигая сознание. Он причинил Ему боль. И это было для Него так же невыносимо, как и для смертного. Эта мысль давала Дэвиду силы двигаться вперед, даже когда ноги подкашивались, а легкие горели.

Он не мог вернуться к машине. Не хватит сил. Он двигался на ощупь, по памяти, к единственному месту, которое могло дать ему хоть какой-то шанс. К старому охотничьему домику. Его временному убежищу. Теперь — последнему рубежу.

Дождь лил как из ведра, смывая с него грязь и кровь, но не в силах смыть скверну, въевшуюся в самую его суть. Он продирался сквозь мокрый подлесок, ветки хлестали его по лицу, цеплялись за одежду. Он падал, поднимался и снова шел.

Наконец, сквозь пелену дождя и боли, он увидел темный силуэт домика. Он почти вполз внутрь, рухнув на гнилой пол. Дыхание вырывалось из его груди хриплыми, прерывистыми рывками. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как Шепот медленно утихает, превращаясь из рева в гневное, но более управляемое бормотание. Энергия, питавшая его ярость, иссякла, оставив лишь истощение.

Он не знал, сколько времени пролежал так. Сознание то уплывало в черные, бездонные ямы, то возвращалось, принося с собой новые волны боли. Когда он наконец смог заставить себя сесть, за окном была уже ночь. Дождь прекратился. В разбитое окно дул холодный ветер.

Он ощупал свои раны. Повязки промокли насквозь, под ними все горело. Лихорадка била его крупной дрожью. Он был в ловушке. Ранен, болен, с демоном в голове и с целым миром, который либо хотел его убить, либо использовать.

Он посмотрел на свой блокнот и дневник Моррисона, лежавшие в углу. Знания. Они были его единственным оружием. Но знания Моррисона вели к балансу, к обслуживанию системы. Знания Элоизы — к порабощению. Ему нужен был третий путь. Его путь.

С трудом он подполз к своему рюкзаку, достав аптечку Мэйбл. Руки дрожали, когда он срывал старые бинты. Рана на спине была ужасной — воспаленной, сочащейся гноем. Рана на плече выглядела немного лучше, но тоже была горячей на ощупь. Он пролил на них последний спирт, стиснув зубы от боли, и кое-как перевязал свежими бинтами. Затем он проглотил несколько антибиотиков, запивая их глотком воды из своей фляжки. Это была капля в море, но это было все, что он мог сделать.

Затем он взял дневник Моррисона. Он листал его, не читая, просто вглядываясь в аккуратный, убористый почерк старика. Он искал не конкретные инструкции. Он искал... слабость. Не Спящего, а самой системы. Прореху в логике этого древнего проклятия.

«...Энергетический отток не соответствует количеству подношений...»
«...ретрансляторы... усыпляют ее дальше... буравят дыры...»
«...кровь смотрителя... может перезапустить цикл...»

И его собственный, ужасный опыт. Разрыв связи с помощью обсидианового кинжала. Боль. Цена.

Что, если... что, если он все понял не так?

Элоиза говорила, что, уничтожая ретрансляторы, он впитывает энергию, усиливая связь. Но когда он атаковал связь напрямую кинжалом, он тоже впитал в себя удар. Его плоть и кровь заплатили цену.

Его осенило. Страшной, кошмарной догадкой.

Он был не просто сосудом. Он был не просто антенной.

С его кровью, с его связью... он сам стал ретранслятором. Живым, дышащим ретранслятором.

Каждое устройство, которое он уничтожал, не просто высвобождало энергию. Оно разрывало часть сети, созданной Картером и Элоизой. И эта разорванная энергия... искала новый узел для стабилизации. И он, с его проклятой кровью, был идеальной заменой.

Он не усиливал связь, разрушая устройства. Он переносил ее на себя. Он становился центральным узлом. Человеком-печатью. Или человеком-ключом.

Вот почему Шепот становился громче. Вот почему боль усиливалась. Он не просто слушал. Он становился частью системы. Ее новым, непредусмотренным элементом.

И если он прав... то уничтожение оставшихся ретрансляторов не просто опасно. Это фатально. Это завершит процесс. Он станет тем самым единственным каналом, через которое Спящий будет привязан к этому миру. И тогда Элоизе даже не понадобится вселять Его в него. Он уже будет Им. Его волей. Его голосом.

Он отшвырнул дневник, сжав голову руками. Это было хуже, чем он мог предположить. Его миссия по спасению была миссией по самоуничтожению.

Шепот, словно уловив его панику, снова усилился. Но на этот раз в нем было не только бешенство. В нем сквозило... одобрение. «...ДА... ПОНИМАЕШЬ... СТАНОВИШЬСЯ... ЦЕЛЫМ...»

«Нет», — прошептал он, вставая и начиная метаться по крошечной комнате. — «Я не стану твоей марионеткой».

Но что ему оставалось? Оставить ретрансляторы? Позволить Элоизе завершить свою сеть и получить контроль? Или уничтожить их, завершив процесс самому и став новым богом этого проклятого места, утратив себя полностью?

Третий путь. Должен был быть третий путь.

Его взгляд упал на обсидиановый кинжал, лежавший на полу. Оружие, которое могло ранить связь. Оружие, созданное из осколка самой Печати.

Что, если... что, если он мог использовать его не для разрыва связи с одним ретранслятором, а для чего-то большего? Что, если он мог использовать свою собственную, ужасную роль живого ретранслятора против самой системы?

Безумие. Чистейшее безумие. Но другого выхода не было.

У него было три ретранслятора. И он сам, как четвертый, живой узел. И обсидиановый кинжал.

План начал формироваться в его голове, темный, самоубийственный и единственный.

Ему нужно было добраться до последнего ретранслятора. Не уничтожить его. А использовать его. Использовать себя. И кинжал.

Он подошел к окну. Ночь была тихой и беззвездной. Где-то там, в темноте, Элоиза Моррисон доводила до ума свой план. А в его голове дремало нечто древнее и ужасное, постепенно прораставшее в его разум, как ядовитый плющ.

Он повернулся, поднял кинжал. Его свет был единственным источником света в комнате.

— Хорошо, — прошептал он, и не было ясно, кому именно — Шепчущему, Элоизе или самому себе. — Вы хотите играть? Давайте играть. Но по моим правилам.

Он сунул кинжал за пояс, накинул мокрую куртку и вышел в ночь. Он не знал, выживет ли он. Он не знал, останется ли он человеком. Но он знал одно — он не станет чьей-то игрушкой. Если ему суждено гореть, он устроит такой пожар, что сгорит дотла все это проклятое место вместе с ним.

Он шагнул во тьму, его тень, отбрасываемая светом кинжала, была длинной и уродливой. Он больше не был охотником и не был добычей. Он был громадной, шагающей бомбой. И он шел найти свою точку взрыва.