Дети Зимы: Волчонок

Обрывается соловьиная трель, недовольно хлопнув крыльями. Пьянит ночь. Волк перемахивает через мостик, представляя, что это ствол рухнувшего дерева. Плутает по саду, выплескивая кипящую силу.

Насыщен аромат прошедшей грозы. Квакают лягушки. Разрослись лопухи. Боярышник – бусы королька, шиповник – смарагда. Яблоневые и грушевые деревца изнуренно к земле клонятся. На днях слуги соберут урожай, и можно будет попросить их запечь плоды в меду да присыпать дробленными орешками. Для миндального запаха добавить в тесто калиток измельченные цветы бузины.

Щелкает челюстями Эрхаан в предвкушении угощения. А в саду привольно. Удивительно пригожая для хмуреня погода стоит. Скоро сменит её прозрачный ветер. Солнце поседеет и погрузится в мертвый сон в бронзовом гробу. Но пока тепло исходит от прогретой земли.

Валяется волк кверху пузом. Трусит мимо беседок и лавок, мимо калины и кленов, мимо ульев и ягод рябины. По Тайге тоскует. По заповедным полянкам и извилистым цепочкам следов, по паутине подлеска и упругому мху, по игольчатому ковру, бугристому шишками, и лохматому папоротнику, по зарослям дикой ежевики и грибницам.

Леший примется мигать из дупл и ухать: «Ау! Ау-у-у!». Не старик, не молодец, не зверь, не человек. То лосем прикинется, то кабаном, то зубром, то медведем, а то и замшелым пнем иль деревом со скрученным стволом.

Лесавки сбегутся. Волосы их - листва, кожа – трупная зелень, конечности - вывернутые суставы, рубахи – тряпье, а улыбки голодные, глаза черные без единого проблеска склеры. Лешачата заснуют. Потешные они. Стайкой галдят, волка преследуют, от волка врассыпную бросаются, на спину волку запрыгивают. Катает их Эрхаан. Довольна детвора. А раз довольна детвора, довольны и леший с лесавками.

Постараются завести в чащобу к болотам синеватые огоньки – не упокоенные жертвы топей и их же прислужники. Вскарабкаются на кочки безглазые шишиги. Разинув жабьи пасти, усеянные мелкими зубками, то утками закрякают, то коровой замычат, то на помощь закликают, то зарыдают навзрыд, то запоют столь высоко, что потащит как на привязи. И брести будешь по трясине, пока не замолкнут шишиги и на тебе не повиснут. Кровь выпьют, потроха высосут, пустую оболочку раздербанят.

Всякое в лесу водится. Стал он Эрхаану вторым домом, но отяжелела княгиня, и срок подходит разрешиться от бремени. Не выбирается Амаана с Эрхааном в Тайгу, и одного не пускает, ведь всего восьмой год идет княжичу. Юн волчок, и в юности неопытен. Без надзора вдруг угодит в беду. Лес переменчив. Сегодня добром встречает, завтра же погубит. Даже в Озёрный Терем не переселялась княжеская семья этим летом, чтобы Эрхаан тайком от родителей не убег.

Приходится мальчику слоняться по детинцу. Благо хоть отец и матушка, смилостивившись, разрешают ему и Аксару вместо Озерного Терема занять Лазурный Павильон. Приставляют к княжичам Пашаче и двух служанок, а более и не вмешиваются. Надоест братьям – возвратятся в хоромы. Там двери не заперты, чтобы можно было проскользнуть в ложницу.

Растягивается волк под дубом. Подрагивают поджарые бока, шумен выдох. Неразбериха в мыслях.

Стук дерева о дерево. Выгадывает Эрхаан момент для атаки. Неприятно липнут волосы к вискам, а Минош неизменно ускользает ужом, проверяя ученика на терпение. Да злится княжич, и злость его вперед толкает.

Отбивает наставник жалящий выпад, мгновенно переходя в наступление. Эрхаан успевает увести первый предназначенный ему удар в сторону, однако второй вспарывает ему живот, когда Минош оказывается непозволительно близко.

- Поспешили вы, княжич. Ярость в вас сказала и аккурат под клинок подвела.

Быстро гаснет злость, испепелив.

- Плохо у меня выходит, да? – Опускает меч Эрхаан.

- Вы вспыхиваете, что солома к очагу поднесенная, и в пожар обращаетесь. Противника торопитесь раздавить напором. Иступленная жажда крови, гнев животный. То не дурно, княжич. Нрав ваш в схватке проявляется. Я слышал, Варнхольды и Гитъольды, что на змееглавых кораблях по морям ходят, в бою тоже в неистовство впадают. Но всё ж запомните, спешка к оплошности приводит, а оплошность – к гибели.

- Знаю, - бурчит Эрхаан. – Я только хочу, как ты уметь.

- Я другой породы, княжич, - янтарные сережки в ушах, на каждой знак байшаньского рода. – И к другому кровь меня ведет. Предки мои неустанно тренировали тело и дух закаляли, один удар оттачивали до тех пор, пока не доводили его до совершенства.

- Это красиво, - простодушно пожимает плечами мальчик.

- Красиво, - соглашается Минош без ложной скромности. Отлично знает, за что его приставили наставником к старшему княжичу. - Но бой тоже разнится, и далеко не везде уместна красота, - хлопает Эрхаана по плечу, чтобы тот не кручинился. – Где-то куда уместней яростный напор. К тому же, вам ведь легче уроки Яру́ша даются чем мои, верно?

- Да. С тятей проще, - заявляет Эрхаан, прежде чем зардеться да так, что Минош прыскает в кулак. Тараторит в панике мальчишка. – Забудь, прошу! И никому не говори! Особенно отцу!

- Не нужно стыдиться, княжич. Да и отец ваш, думаю, поймет. Яруш запросто к сердцу путь находит и навсегда в нем селится. Я его тоже тятей звал, пока ребёнком был. Вы чего это? Он на моей старшей сестре женат. Как наш отец к предкам отошел после сестриной свадьбы, Яруш меня на попечение взял. Потому и тятя.

- Не знал, но... - заминается Эрхаан, вспоминая женщину, низенькую, полненькую и такую по-хорошему хлопотливую. - ... твоя сестра ведь молода. А Яруш...

- Стар?

Неловко мычит мальчик, и Минош смеется.

- Яруш нас всех ещё переживет, княжич. В нем крепость забористая, любой юнец от зависти удавится. А с сестрой у них по любви. Наш покойный отец и Яруш воеводами у батюшки князя значились. Он их и породнил.

- А ты тоже воеводой будешь?

- Кто знает, - по-молодецки зачесывает пятерней выбившиеся пряди со лба Минош, и в этом непримечательном движении сквозит нечто плутовско-игривое. – Мой долг – исправно служить и полезу приносить. А там как князь распорядится...

«Пользу приносить».

Не сомневается Эрхаан в любви отца. Много времени Вараш с мальчиком проводил и до сих пор проводит, даже когда обучением старшего княжича занялся приглашенный из храма монах, а сам князь взялся за младшего сына. Но ведь они оба, и Эрхаан, и Аксар не родные и уж точно неровня дитя, которого Амаана родит. Вот это дитя и будет наследником. Вот это дитя и будет настоящим сыном.

Потерянность колет терновым венцом. Аксар – Акк-Кьяле, Младшее Дитя Зимы. Судьба его предопределена. Отправится он когда-нибудь к Хан-Кьяле и будет её поручения исполнять. А что ж ему, Эрхаану, делать? Жизнь ведь переменится рано или поздно. Вдруг забудут про него с рождением нового сына?

Зябко. Вскакивает волк, намерен забыться в беге. Только бы не воскресить тени, что некогда являлись в кошмарах, а теперь остались на задворках ощущением, будто и не уходили они, лишь попрятались и ждут часа. Тогда никто не спасет. Ни матушка, одаривающая «ноготочками». Ни туно, наведывающийся в детинец и хоть и реже, но бросающий испытывающий взгляд, от которого содрогается мальчик – тоже ждет чего-то старик, как и тени. Один ученик тунов, Алекша, встречает душевно. Поболтать с ним можно, про ученичество расспросить.

Пышно цветут розы. Георгины и хризантемы – корзинки лепестков. Шмель по стеблю ползет. Крыша Павильона восстает черепичной скалой.

А может, если надоест Эрхаан родителям, то Яруш его приютит? Две дочери у воеводы, сыновей Боги не дали. Эрхаан же хорошим сыном будет. С мечом сносно обращается, с топором и луком ещё умелей, растет по-богатырски высоким. Может, даже когда-нибудь воевода из него выйдет. Было бы славно.

- Хорошо постарались, - седина в бороде Яруша. Выбелены виски барсучьими полосами. Накрывает ладонь мальчишечью макушку. Треплет так, что качается княжич, трепеща.

Эрхаан примечает Аксара издали. Прижал колени к груди мальчонка, ручками обвил – весь свет лунный, полупрозрачный. Очи – небо студёное. Темнеют бурей, стоит рассердиться. Правда, сердится Аксар редко. От старшего брата не отходит и во всем ему подражает. Даже в Лазурный Павильон за ним увязался. Хочет заслужить похвалу, чтобы приголубил Эрхаан, неприступно сверху вниз взирающий.

Взгляд Аксара, сидящего на широкой веранде, по небу блуждает. И ёкает в груди волка. Признает он в брате самого себя, такого же трехлетнего когда-то, также искренне ждущего того, кто заберет в горные Чертоги. Непрошенный ком подступает к горлу, а Аксар вдруг безошибочно отыскивает точки зеленоватых зрачков в кустах. Ручкой взмахивает. И столько в нем пронзительно-ласковой радости, что ещё печальней Эрхаану делается.

Бьется оземь волк, сбрасывая звериный облик. В пальцах нож, подаренный матерью.

- Покажи! Покажи ещё разочек! – Молит Аксар. В пепельно-льняных локонах «ноготочек» на удачу. В гриве Эрхаана «ноготочков» не счесть. Постукивают они косточками, а на устах старшего княжича прорезается самодовольная улыбка.

- Ну, смотри, - бросок залихватский. Нырнув вперед головой, перелетает Эрхаан через рукоять боярышника. Скачет Аксар, хлопая в ладоши. Вечность бы любовался на ворожбу брата и представлял, как сам шкуру обретет и умчится с Эрхааном в Тайгу.

- Княжичи, - укоряющий вздох. Выходит на веранду Пашаче. Платок накинут на плечи поверх рубахи. – Чего не спится вам?

- Да как тут уснешь! – Восклицает Аксар. За руку няньку ухватив, за собой ведет. Показать старшего брата. – Гляди, гляди, нянюшка!

Волк сразу нос задирает. Черна шерсть, серы подпалины брюха. Блестят очи жидким мраком. Запахивает Пашаче платок на груди. Ямочки на щеках. Неглубокое дыхание, срывающееся с девичьих губ, цыпки, появившиеся на предплечьях.

Слышит волк колючий страх, точно провели рукавицей по обнаженному затылку. И невероятно притягательным он кажется, закручивается в животе тянуще-сосущим голодом. Перекидывается Эрхаан. Не успевает смутиться наготы, как Аксар вдруг с веранды срывается, вложив в прыжок всю прыть. Приземляется всё ещё человеком. Заваливается, хохочет, ногами сучит беззащитно трепетный.

Только старший брат ошарашенно поднял брови. Дернулась колдовская жила под амулетом-гау. Смутно понимание, но и того хватает, чтобы разочарование слепило зубы. Будет тоже обращаться Аксар. И не останется тайны между Эрхааном и Амааной, их совместных прогулок, где есть сын да мать. Особенные, пусть и не Зимние.

Сглатывает Эрхаан. Влага щиплет глаза, жар к лицу приливает. Прекращает смеяться Аксар. Округлив рот, смотрит и на брата, и сквозь него, обратившись в слух.

- Княжич? – Протянута сорочка.

Ползут тени в разуме Эрхаана. Дар речи вот-вот обретут и зашепчут ехидно: «Человечек пустой, человечек ничтожный, не княжий сын, не Зимний, подкидыш, от которого родня отреклась, в снегу бросила».

- Матушка? – Произносит Аксар, и тем выдергивает Эрхаана из раздумий.

Моргает мальчик, шмыгает. Сорочку надевает. А взвинченный Аксар рывком садится.

– Матушка, - повторяет испуганно.

- Что случилось, младший княжич? – Склоняется к нему Пашаче, проводит по светлым кудрям.

Эрхаан же, следуя по направлению взгляда брата, оборачивается на женскую пристройку хором. Скопившая в животе тяжесть пронзает копьем предчувствия одновременно с тем, как стон раздается в ложнице княгини. Вспархивает Аксар, подхватывает его Эрхаан.

- Куда вы? – Кричит вдогонку Пашаче, но нет времени объясняться.

Бежит Эрхаан, что есть духу. Брата несет. Огни зажигаются в окнах. Служанки помогают княгине подняться, все окна и двери настежь распахивают. Валит дым над гребнем крыши из резного дымника – то печь в избе затопили, воду греть...

В воцарившейся суматохе про княжичей забывают. Они же прекращают путаться под ногами. Прошла паника, заставлявшая докучать служанкам и пытаться пробиться в баню к матери. Наверное, так и лезли бы братья на рожон, если бы Пашаче не подоспела из Лазурного Павильона. Не поймала бы мальчишек за шиворот и как следует не отчитала:

- Что за безобразие вы устроили, княжичи? Не буяньте! Вы так хуже делаете матушке вашей. Криками, гомоном, упрямством. Разве того желаете? – Сникли мальчишки, на ресницах слезы, внутри что-то шкрябает на каждый болезненный вопль матери. - Рожает княгиня, ей силы нужны. Ждать вам надобно и молиться. Я же пойду, княгине помогу. Верите мне, что хорошо о ней позабочусь?

- Угу.

Наблюдают братья из-под черноплодной калины, как является к бане князь - воплощение тревоги, обрывающей охрипшие колокола. Впустить его - не впускают. Вежливо просят набраться терпения. Удаляется Вараш к пруду, что при бане плещется – стоять, сжав в кулаке подаренный Амааной оберег, слушать, как кричит жена, давая жизнь их долгожданному ребёнку, и жалеть, что никак не может ей помочь.

Являются и Яруш с Миношем. По бокам от князя становятся. Разделяют бдение и поддерживают – всё будет хорошо с вашей оборотницей, княже, женская-то доля, сдюжит.

Является и повитуха. В баню проходит.

Является и настоятель храма. В сухих руках четки. Обоснуется в божнице хором, прежде заглянув на поклон к князю да разжегши благовония в предбаннике, чтобы никакой злой дух не прошмыгнул к княгине в момент наивысшей уязвимости.

Последним прибывает туно с учеником. Повторно окуривает баню внутри и снаружи, посыпает маком порожки, крепит рябиновую ветвь над входом. Не пощадили годы, берет своё старость. Ученик под локоть придерживает, а старик на княжичей натыкается.

Положил Аксар голову на колени Эрхаану, обхватил руку брата. Щенок, изнывающий в страхе, хоть старший брат и сам беспрестанно вздрагивает. Но стоит пробормотать младшему:

- Матушка же жива будет? – Как кивает Эрхаан.

Позволяет себе уткнуться в худое плечико брата и выдохнуть сипло, и себя, и Аксара убеждая:

- Будет. Она же наша матушка.

Сменяются часы. Рассвет взбивает облака в сливки. Выныривают мальчики из дремы от плача младенца и проваливаются в последовавшее затем затишье – смесь облегчения и тревоги, ведь ничего не кончено. Томительна неизвестность. На шее повисает петлей. Но показывается Пашаче из бани, вытирая руки о свой передник. Весть разрешает поверить в счастье:

- Княгиня сына родила! Крупненький да крепенький, загляденье. Просит хозяйка вас к себе, княже. Именем наречь.

***

Хэхэ нынче зажиточно живут на алтаре в ложнице княгини. Видимо-невидимо вокруг них монет, бус, шелковых лент и черненого серебра колокольчиков. Потчуют хэхэ дважды в день жиром да топленным маслом, а усерднее всех - мяд пухуця, занимающую почетную ступеньку.

Эрхаан кладет к ней вороньи перья, что вырезал из кости, переборов стойкую неприязнь к сему ремеслу. Рядом рассыпает рыбок, которых уже брат настругал. Благодарит мяд пухуця за то, что помогла она матушке в родах. А Аксар тем временем шебуршится у люльки, непоседливо следя, как мать пеленает новорожденного.

Распарена Амаана да разнежена, третий день в бане от скверны избавляется и здоровье себе намывает березовой водой. Над младенцем заговоры читает, чтобы росли ручки его, чтобы ножки ровными были и тело бойко носили, и никакие хвори не приставали.

- Кангыж, к тебе братья пожаловали, - обращается княгиня к зевнувшему малышу. Веки у того слипаются, но прежде чем заснуть, всё же бросает он взгляд отцовских зеленых очей на мальчишек, которые склонились над люлькой– один – день ясный, другой – ночь глухая.

- Он пахнет молоком, - делится Аксар, стоит им с Эрхааном распрощаться с матушкой. – Так сладко-сладко. И пухлый как булочка. Правда же?

- Правда, - отзывается старший, стесняясь своих чувств. Теплится поцелуй матери на виске, всё ещё ощущаются пальцы в черных жестких прядях.

- Я горжусь тобой, - хвалит Амаана, и Эрхаан не против сгинуть в беспредельной любви топазов.

Тихо на душе. Так тихо как бывает утром, когда нежится мир в сказочной идиллии. А потому даже не возмущается Эрхаан, когда, только-только заснув, вдруг чувствует, что кто-то забирается к нему в постель. Приоткрыв левый глаз, убеждается – это Аксар.

Странная привычка появилась у брата, как только снег выпал – с Эрхааном вместе спать. То ли холодно ему, хоть печь натоплена, то ли одиноко из-за того, что мать посвящает всю себя третьему сыну. А может боязно, но не чует страха Эрхаан, когда громко фыркает да за шкирку брата из глубин одеяла выуживает, к груди прижимает, позволяя устроиться на сгибе услужливо подставленного локтя.

Пахнет от льняных кудрей полевыми травами и солнцем. Зарывается в них Эрхаан, вспоминая лето, поля, тянущиеся до горизонта, Тайгу - стену малахитовую, перекличку птиц, насекомых гул, восход кварцевый, закат малиновый. И делается ему ещё легче, ещё светлее и слаще. Бьется чужое сердечко, приникнув к его собственному. Посапывает довольно. Быстро можно привыкнуть к подобному ...

Лед встает на реке Вытле, что впадает в Серебряное озеро, и на реке Нъямзе, которая из озера начало берет, подпитываясь притоками. Метель встряхивает душегрею. Вновь спрятался Аксар у сердца брата.

Сдружились незаметно княжичи. Вместе дни коротают, по детинцу гуляют, на псарне пропадают, из стряпной избы съестное умыкают, из коры липы свистульки изготавливают, с Миношем упражняются, хоть упражняется скорее Эрхаан, а Аксар наблюдает да потом с палкой пытается повторить увиденное. Эрхаан даже позволяет брату подержать заветный нож и о будущей звериной форме с ним рассуждает.

Но этой безлунной ночью старший княжич просыпается от духоты. Давят одеяла. Шарит Эрхаан по простыням. Нет Аксара. Зато тени толпятся. Крюками пальцев указывают за слюдяные окна...

Болтается не застегнутая шубка, когда Эрхаан ныряет в ночь. Несется по оледеневшему гульбищу. Знает, что увидит. Знает, что хуже себе сделает, но трепыхается чувство, будто он теряет нечто важное.

Облик княгини - печаль разлуки. Аксар – крошка на фоне зимней девы. Клыки – лезвия, глаза – шелковистая стужа. Серпы на поясе.

- Пойдем, брат, - протянуты серебряные когти, но мальчик мнется в нерешительности.

Утопли сапожки в сугробе. В лучшие одежды облачила княгиня сына, косы «ноготками» украсила и собольей шапкой накрыла, мешочек с полынью да рябиновыми листочками за пазуху спрятала и напутственные слова шепнула.

- Пойдем, - повторяет Кышт-Кьяле, но Аксар не двигается.

Не понимает Эрхаан, чего хочется ему, спрятавшемуся за столбиком крыльца – одернуть ли брата и повелеть прекратить колебаться, чтобы не осерчала Зимова Дочь, или же продолжить молчать и надеяться, что и правда рассвирепеет девица и навсегда вычеркнет Аксара из памяти, и будет брат слезы лить и всю жизнь жалеть.

Злорадство шипит пеной, к глазам же подступает предательская влага. Выходит Эрхаан из-за столбика, и Аксар будто слышит его. Спрашивает дрогнувшим голосом:

- А как же матушка моя, отец и братья?

- Что с ними? – Недоумевает Кышт-Кьяле. Бросает на княгиню вопросительный взгляд и, приметив Эрхаана, хмурится в пренебрежительном узнавании.

- Как они без меня? – Не унимается Аксар, оглянувшись. Увидав брата, сразу выпрямляет спину и тверже звучит. – Не могу же я их навсегда покинуть!

- Аксар, - шепчет княгиня - тревога и признательность. Кышт-Кьяле же вдруг заливисто смеется, точно родниковый ключ.

- Тогда слушай меня, брат, - халцедон венца. – Каждый год я буду забирать тебя в Чертоги. Как лед на реках встанет, родной дом ты покинешь, а в луну после празднования Уярня вернешься к матери, отцу и братьям. Теперь, когда я поведала тебе об этом, пойдешь со мной?

Улыбка трогательна в своей невинности. Отвешивает Аксар поклон, как княгиня учила:

- Благодарю тебя, старшая зимняя сестрица. Ввек признателен буду!

Встречаются девичьи пальцы с мальчишечьими. Машет Аксар на прощанье матери и брату. Эрхаан машет в ответ скорее не нарочно. Незаданные вопросы зудят шрамами.

Почему он не подошел? Чем худ? Зачем тогда его принесли? Отдали зачем?

Взлетает птица под стрёкот метели.

- Эрхаан? – Только сейчас увидела старшего сына Амаана. Дотронувшись до его плеча, встряхивает легонько, но мальчик не отводит взгляд от неба. Провожает Белую Птицу и младшего брата, и слезы катятся по его щекам.

***

- Хозяйка пожелала обучить своего старшего сына ремеслу туно.

- Какая честь, батюшка! - Поднаторел Алекша угадывать настроение наставника. – Только сдается мне, вы не рады.

- А ты радешенек? – Крякает старик, укладываясь на палати. Сначала одну ногу затягивает на устланную козьими шкурами постель, потом вторую.

- Чего ж не быть, - дрова в очаг подкидывает Алекша, ложку масла подливает. Благодарно вспыхивает очаг, обещая хранить от холода, чтобы не ломило старческие кости. – Всё ж княжий сын. Да и мальчишка он способный.

- Способный, - хмыкает туно в отвращении.

- Батюшка, так отчего не рады-то? – Настаивает юноша, поправляя одеяло старику. Проницательна улыбка. – Не по нраву он вам из-за бабских сплетен?

- Да мне-то что, по нраву иль нет. Раз хозяйка велит, - мрачнеет туно, кашлем заходится. Терпеливо ждет ученик. Кладет ладонь на впалую грудь старика, когда тот силится отдышаться. Творится заговор.

– Ишь, выучился, - усмехается старик. – Я его наставничать не возьмуся. А вот ты... ты будешь помаленьку свет в него вкладывать. Авось выйдет что. Авось не Вувер Кувов.

- Но я ведь ещё не туно. Как могу учить?

- Станешь, - харкающий звук застревает в горле старика. - Недолго мне бремя нести. Мальчишке всё равно туно не быть. Боги его не выбрали, как я тебя выбрал.

В смятении поводит плечами Алекша. Помнит, как танцевал с мечом в березовой роще туно, ещё пышущий здоровьем. Как развевались полы его белых одежд, как поступь гремела, как свистела нагайка. И юнцы стояли пред ним в ожидании. Но нагайка указала на маленького Алекшу, сироту, осмелившегося прокрасться на обряд и притаиться в кустах.

- Пущай травки узнает, заговоры простенькие. Воинув лекарстве чуточку смыслить не повредит. Но будь осторожен, - закрыты глазастарика, да звенит сталью жесткая линия губ. – Может сказаться, что мальчонка нетолько шкуры менять способен. Потому в своё сердце его ни за что не допускай.

Масленица