Интерлюдия: Вино
Людно в Стряпнице. Пристроился Воронёнок меж Иволгой и Огневицей. Перепачкавшись в муке, лепит пирожок, да то там, то тут начинка вылезет– смесь мелко рубленных рыбы, трав и яиц.
- Давай помогу, - прекращает Иволга страдания. Ловко защипнув края, кладет пирожок на деревянную досточку. – Лепи следующий.
Томится мясо в горшке печи. Чистят дети корешки для супа. Галдят да переругиваются, но всерьез не дерутся, потому что бдит Старша́я.
- Ты тоже Старшо́й можешь стать, - бросает Огневица Иволге. – У тебя бы ладно получалось. Вон Воронёнок уже твой, нужно лишь ещё детей под крыло взять. Может быть, другие Старши́е с тобой поделятся?
- Может быть, - отвечает уклончиво подруга.
Огневица быстро осознает свою оплошность. Добавляет:
- Но лучше, чтобы гора скорее отпустила и тебя приняли в семью, - и Иволга с улыбкой задевает её локтем.
Воронёнок же отвлекается на Белухов. Растянувшись вереницей вдоль стены, волокут они в кладовую корзины и тюки, и что-то в их подергивающихся, заедающих движениях, в их манере подволакивать плохо гнущиеся ноги и кособоко горбиться, пугает мальчонку куда больше чем покрытые ошметками плоти кости черепов вместо лиц и красное свечение глазниц.
- Неужто кто преподнес дары раньше срока? – Воодушевленно шепчет Иволга, и Огневица ахает.
- Аккурат нам под гулянья. Посмотрим, что там, когда все разойдутся? – Предлагает заговорщически.
А Воронёнок всё глядит и глядит на то, как ковыляют Белухи. Пощелкивают их суставы, постукивают кости, потрескивает заплатанная плоть. И тошнота подбирается к горлу ребёнка, сдавливая лапой.
Плещутся мальчишки. Однако Вороненок не разделяет всеобщего веселья. Сидит на бортике бассейна, насупившись. Тревожно ему, словно струна дрожит, а потому терзает ребенок край полотенца да морщится, когда вода, стекая с волос, повисает каплей на кончике носа.
Горко натирается до гроздей пены горьким травяным мылом. Из ведра поливается. Высок он, строен, и всё в нем хорошо, но шестипалы конечности, а кожа изукрашена шрамами, что резьбой мастерская. Будто пытался кто порубить, а может напротив излечить темной волшбой.
- Тебе не больно? – Увязает в паре детский голосок.
- Больно? – Вопрошающий прищур глаз – мшистые кочки топей.
Шмыгает Воронёнок. По своей руке проводит – там, где у Горко разодрано запястье и реки шрамов сливаются в озеро с бугристой каймой.
- Нет, - смеется юноша, неверно истолковав, и стены отражают его смех. – Мне даже с ними хорошо, - раскрывает веер пальцев. – Всё диву даюсь, как вы со своими живете. Не хватает же.
Улыбка проскальзывает ящеркой, но не задерживается, а Горко, глядя на свои пальцы, хмыкает.
- Хотя может из-за них меня и бросили, - вздыхает, прежде чем прогнать печальные мысли. - Ты отчего смурной? Гулянье, а ты нос повесил, – опускается на корточки пред Воронёнком.
На славу протопили Белухи купальни. Плывут белесые клубы над темной водой. Пахнет душистыми травами от вязанок под потолком. Угли шипят, огрызаясь язычками пламени. Плещут на них из ушата, и шипение переходит в дробный треск. Кто-то с разбегу влетает в бассейн. Из девичьих купален доносится песнь.
Воронёнок пропитывается влажным горячим воздухом. Болтая ногами, подбирает слова, чтобы поведать о своих предчувствиях, и сопит, надеясь, что поймут его и так.
- Ты не хмурься, а то девки любить не будут.
- Меня Иволга любит, - оскорбленно заявляет Воронёнок, и вновь смех наполняет купальню. Щетина на юношеском подбородке влечет коснуться. Горко не противится.
- У тебя такая же будет, - обещает. – А теперь плавать! Парна водичка...
- Запевай ты звонче, пташка,
Прогоняй уж стужи хлад.
Вейся-вейся нить кудрява,
Помогай избечь обряд.
Колышется пламенный потолок Трапезницы. Ходят ходуном столы. Пляшут воспитанники Детинца. Отмеряет праздник половину срока с последних подношений.
- Побегу я сме́ла, пья́на,
Уж не испужа́юсь мглы.
Со двора да в поле го́ло,
Месяц, ро́дный, укажи.
Ветром вольным рвусь я рьяно,
Не пленить стрелы души.
Раскачивается Воронёнок. Горко расположился подле него на полу. Расправлен платок - Иволга обходит Огневицу по кругу. Развела подруга руки, прогнулась чувственно. Громче всех поет, волнуясь багрянцем понев:
- Ой, заходится сердечко,
Ой, трепещет жар в груди,
Распустились ту́ги косы,
Не знавать мне ввек узды.
Плачь-страдай, жених нежла́нный,
Горько-горько причитай!
Я ж умучусь на зов звёзд дальний,
Чтоб лебёдушкою стать!
- Хочу посмотреть, - канючит Воронёнок, забравшись на лавку. Стягиваются дети в противоположный угол Трапезницы.
Остатки подливки в уголке губ Горко. Успел съесть добрый кусок оленины. Поднявшись, подхватывает мальчонку подмышки и подбрасывает под взвизгнувший смех так высоко, что Воронёнок почти задевает пламя потолка макушкой. Ловит его юноша, по носу щелкает.
– Ух, вертлявый, - ворчит, переворачивая вниз тормашками. – Ух, уроню-уроню.
- Осторожней! - Подскакивает к ним Иволга, но подмигивает Горко ей и подоспевшей за подругой Огневице.
- Я глыбы ворочаю. Чего мне пострел этот?
- Туда хочу! Туда! – Тычет пальчиком ребёнок в угол Трапезницы. Ногами дрыгает.
Прихватив лампаду, скрывается за натянутой тканью рассказчица. Сверкают бесчисленные украшения самоцветами.
- Жила-была де́вица-красавица, - заводит, разыгрывая сценку куклами – деревянные детали, скрепленные кожаными шнурами, некогда доставшиеся в подношение горе.
Белый, пошарив за пазухой, подкидывает в воздух перья, и наполняется Трапезница птичьим гомоном.
- Как очутилась в дремучем лесу, никому неведомо. Может на красу её обозлились люди. Может, прогнали со двора за ворожбу. А может сбежала она от жениха нелюбимого. Да недолго тужила девица.
Воронёнок устроился меж бедер Горко. Внимает сказке, вертя хрусталик на бечёвке. Иволга с Огневицей рядышком шушукаются, то и дело поглядывая на рассказчицу и её светловолосого друга.
- Крышей ей лесной полог служил. Постелью – мох да настил еловый. Умывалась в ручье девица, а в ночи луну привечала. Горестей да голода не знала. Не трогал её лес, и платила ему за то девица добротой и чарами. Где веточку подвяжет, где помятый цветок расправит, где из силков выбраться поможет, где больное деревце излечит, а где и зверя, охотниками раненого.
Полюбилась лесу девица. Стали волки ей дичь приносить, белки - орешки, а пичужки вечера трелями скрашивать. Только близилось к концу лето, осенние ветра в кронах поселились, по ночам девице босы ноги морозили. Не жаловалась та, не причитала. Если уж захочет взять её лес, то пускай возьмет. Станет она пищей деревьям и зверям. Вырвут волосы пичужки для гнезд, а кости волки растащат. Но дух лесной иначе порешил.
Явился хозяин леса медведем косматым. Испугалась девица, за сердце схватилась в тоске, но поклонилась, поприветствовала ласково. И ударился оземь медведь, и обратился молодцем пригожим. Срубил он избу, крепкую да теплую, а девицу в жены взял. Под руку в избу завел, очаг хранить наказал, в уста сахарные поцеловал да косу распустил.
Так и живет поныне красна девица под крышей лесного духа, ждет его, медведя, когда на порог он явится, молодцем обернется да ей улыбнется.
- Долго же вы, – проходится гребень по меди локонов.
- Камни для Самоцвета выбирали, - Горко пропускает вперед Воронёнка. – Нашему птенцу её сказка полюбилась.
- Очень! – подтверждает мальчонка, взбираясь Иволге на колени. Бархатный мешочек ей показывает. Юноша же глаз с Огневицы не сводит, отчего румянец трогает девичьи щеки.
- Вы правда брагу умыкнули?
- Правда, - сознается вместо подруги Иволга. Припорошили веснушки раскаянье. – Знаю, нам не позволено. Это для Кышт-Кьяле и Акк-Кьяле...
- Но почему бы не отведать? Чем мы хуже? Старши́е вон тоже иногда берут. Мы и съестного прихватили, - в отличие от Иволги Огневица хвастается без капли сожаления. Продолжает расчесываться. Млеет Горко с лукавой полуулыбкой, залюбовавшись. – Негоже брагу просто так распивать. Старши́е всегда что-нибудь в прикуску ели.
- Неужто никто не заметил?
- Мы тихонько. Когда гулянье завершилось, вызвались утварь мыть да раскладывать. Старша́я не осталась следить. Чего ей время попусту тратить, у неё своих забот хватает...
Пыхтит пузатая жаровня. Огневица изучает свое отражение в ручном зеркальце. Серьги – гранат птичьей вишни, ворот – клюква в продолговатых зеленых листочках, рукава – барашки волн.
Лампада и свечи. На уступах, что заменяют стол и полки, пожитки. Что-то из этого досталось в наследство от воспитанников, коих нет уж в Детинце, что-то позаимствовано из даров, что преподносят Куолас-хайа, и которыми гора делится со своими обитателями, а что-то сшито да смастерено собственными руками.
Выглядывает из-за Иволги Воронёнок, когда являются близнецы – Рыбы-неразлучницы. Серые до синевы, круглолицые, большеголовые. Где одна, там вторая. Рты у них широкие, а зубки кривые, в два ряда растут. Оттого плотоядно выглядят близнецы, когда улыбаются, и вспоминаются мальчонке слухи о том, что стоит Рыбам в бассейны купален нырнуть, их одежды, расшитые бронзовыми и медными монетками, обращаются в чешую, а перепончатые ноги срастаются в хвосты. И уходят близнецы на дно. Поджидают, кого бы утопить.
Потому Воронёнок провожает их настороженным взглядом. Проходят Рыбы косолапо к ковру, подволакивая по полу мешочек. Кряхтят, усаживаясь, квохчут, осматриваясь. Так неловко, что охватывает мальчонку стыд за свое предубеждение. Стоит же близнецам обратить на него взор подслеповатых бесцветных глазок да вручить костяную свирель, оттаивает Воронёнок.
- Какой хорошенький, - пищит левая Рыба, ущипнув за бочок.
- Какой сладенький, - вторит ей правая. Из мешочка ещё вещицы извлекает. Кому гребень, кому кожаную перчатку, а кому бренчащий кошелечек с тиснением в виде завитков.
Улыбаются близнецы, когда Огневица пересекается с ними взглядом, и в их улыбках некое знание, от которого заливается краской девица и прячет кошелечек. Задумала прибавить к монеткам на поневах заговоренные проточной водой, чтобы пленял их перезвон того, кто и так очей не сводит.
Но боится довериться Огневица. Вдруг просто дразнит Горко? Кто их, мальчишек, разберет.
Следующими в гости наведываются Белый и Самоцвет. Необъяснимо их обаяние, обворожительна красота. Хочется услужить им, приблизиться, дотронуться. Струятся косы, ясны глаза. Белый раздает подарки. Его подруга же, взмахнув ресницами, подходит к Воронёнку.
- Возьми, - вручает колечко изумруда на цепочке. Трепещут блики, точно искрящаяся жидкость пузырится под твердой оболочкой камня. – От дурного сбережет и желаемое укажет.
- Спасибо, - лепечет растерянно мальчонка, когда девица накидывает оберег ему на шею.
Сложно заполучить украшения, созданные Самоцветом. Долго корпит она над своими творениями. Подбирает камни, а после гранит, придавая форму, которую они пожелают. Сказывают, что Белухи относят Кышт-Кьяле некоторые особо удачные её работы. Правда то иль ложь, Воронёнок не знает. Протягивает девице мешочек с камушками, которые набрал в мастерской с Горко.
- Это мне? – Изумляется Самоцвет, не ожидав ответного жеста. Свисают бусы с длинной шеи, сарафан – заплаточное полотно причудливого кроя.
- Да! – Невероятно горд Воронёнок. И вдруг обнаруживает, что девичьи руки не подходят к юному лицу: морщиниста кожа, покрыта бляшками старческих родинок.
Отстраняется Самоцвет, спрятавшись в рукава.
- А ты и правда зоркий как ворон, - бормочет в смятении, прежде чем улыбнуться. – Благодарю за дар. Мне приятно.
Раскладываются яства – пирожки с мясом, яйцами да зеленью, половина курника с индюшкой, кашей и грибами, солонина, вяленная рыба, ватрушки с голубикой и лукошко морошки - всё, что с гулянья припрятали да в кладовой набрали.
Обычно скромнее кушанья. Что приготовят по указанию Старши́х в Стряпнице, тем и будут питаться воспитанники. Не до привередничества и предпочтений, не до излишеств. Излишества положены Кышт-Кьяле и Акк-Кьяле, которые обитают в Верхних Чертогах. А позабытым человеческим отпрыскам остается довольствоваться простым и хорошо, что сытным.
Иволга снимает с корчаги обмотку из бересты. Принюхивается к содержимому.
- Запах ягодный, - делится с азартом.
Наполняются братины темной жидкостью. Не забывают и про ребёнка, плескают ему отдельно на донышко.
- Мф, - мычит Воронёнок, пригубив. Жалуется. - Горько!
И Горко смеется его замечанию. Сам отхлебывает:
- Мал ты. Не горько, а кисло-сладко.
- Держи пирожок, - тут же предлагает Иволга.
- Словно нагретый липовый мед пьешь, - задумчиво изрекает Самоцвет.
- Жарко в груди, - подмечает Огневица.
- В пальцах покалывает, - добавляют Рыбы.
- А в голове проясняется, - заканчивает Белый.
Летят крылатые девы по полотнам на стенах. Чудовищные змеи поднимают рогатые головы из морских волн, и корабли бесследно исчезают в их пастях. Спелые яблоки искушают отведать запретное. Укрыты деревеньки пушистым снегом, и плетет дымок звездную карту над их крышами.
Огневица под стать Горко, но если тот заселяет мастерскую, то она прорубает в отведенных им покоях оконца во внешний мир. Камень и игла. Резьба да нить. Форма да краски.
- Катись, шар, по блюдечку, - нашептывает Иволга. - Покажи мне луга заливные и поля вспаханные, покажи мне леса дремучие и моря бурные, покажи гор высоту и небес красоту, все земли, что есть под луной и солнцем.
Азуритовый шар бежит по каёмке, а в центре опалового блюда движутся прожилки породы. Никогда ещё не видел Воронёнок, как Иволга ворожит над блюдом, которое хранит словно зеницу ока. В ткани заворачивает, а вечерами может подолгу греть шар в ладонях и словно слушать что-то, недоступное другим, и беззвучно станут шевелиться её губы, и бирюзовые искры припорошат её ресницы, и её оконце в мир будет единственным настоящим.
Захватывает дух у Воронёнка, когда образ, обретя черты, несется, словно собравшиеся парят орлицей. Влекомые ветрами взирают с заоблачных высот. Хмель заставляет поверить, что и правда нет покоев. И не замечают собравшиеся, что чем дольше они любуются, тем сильнее сотрясает Иволгу дрожь. Испарина выступает, тяжесть копится в веках. Не любит Куолас-хайа, когда заглядывают за её пределы, не любит, когда меняют её недвижную красу на красу переменчивую. Ревнива гора и завистлива.
Выцветают краски. Выдыхает Иволга, прикрыв глаза. Воронёнок, почуяв неладное, приник к её груди. В лицах остальных понимание.
- За Иволгу и её мастерство!
- За Иволгу!
Улыбка бледных губ:
- Всё хорошо.
- Это ведь Та́чи блюдце? – Рыбы тянут ручонки к азуритовому шару, но Иволга не дает им коснуться.
- Нельзя. Иначе перестанет слушаться, - предупреждает, оборачивая блюдце отрезом парчи. – Мне его Та́ча оставила, как и амулет, - покачивается черно-золотая птичка.
- Та́ча? – Запрокидывает голову Воронёнок.
- Она была нашей Старшо́й, - объясняет Огневица. - Меня, Иволгу и Рыб рукоделию и колдовству научила.
- Я помню её, - щелкает пальцами Белый. – Любимицей горы же её ещё кликали? Она мне на кухне как-то подсобила, когда я горшки разбил. Меня моя Старша́я взгрела бы, но Та́ча ей не выдала. Притворилась, будто это она горшки уронила.
- Та́ча добрая была и справедливая, но строгая, когда надобно. Имена нам дала, колыбельные пела, косы плела да во всем наставляла, - подхватывает Огневица. - Ты на неё похожа, словно дочь родная, - обращается к Иволге, которая застенчиво отводит взор. - У неё тоже волос был русый и веснушек столько, точно солнце целовало да нацеловаться не могло. А глаза разные – один голубой, другой карий. Мне она первую иглу подарила.
- А нам первые монеты, - обнажают зубки Рыбы, поглаживая чешую одежд.
- И где она? – Ёрзает Воронёнок. Досадно ему, что до сих пор Та́ча с ним незнакома. Но колет наступившая тишина. Гул ворочается в стенах, подслушивая.
- Её гора съела, - заявляют Рыбы, и в их угрюмом тоне сырость тоннелей.
- Небылицы, - морщит нос Огневица.
- Но она же и правда пропала, - хмурится Белый. – Разве не так было?
- Так, - соглашается Самоцвет.
- А я думаю, гора её выпустила, - упрямо сжимает свою подвеску Иволга. – Та́ча много благого совершила. Разве не полагается ей награда?
- Но разве не только на ритуал выпускает гора? Та́ча же накануне пропала, - настаивают Рыбы.
- Путаете вы, - машет на них Огневица, делая глоток из братины. - На ритуал она ушла.
- С Гра́нко?
- Ну, он среди прочих был. Только вернулся, а Та́чу гора отпустила. Обычное дело. Вы на что намекаете?
- Намекаем, - маслянист взгляд Рыб. - У него с Та́чей что-то было?
- У кого?
- У Гранко.
- О чем вы толкуете?
- Они постоянно с Та́чей вместе время проводили в мастерской, - заминка, подогревающая любопытство. – Как-то вовсе в одни купальни пошли. А моются ведь нагими.
- Вот вы выдумщицы! – Хрюкает Огневица. Чуть не опрокидывает на себя братину, вовремя Иволга за другой край придерживает. - Сдался он ей! Та́ча слыла красавицей, а Гранко худой как жердь, сутулый и угрюмый. Сидел безвылазно в мастерской и ни с кем не разговаривал.
- Эй! – Взрыкивает Горко. Не настоящая его злость, но производит должное впечатление. - Не надо плохо о Гранко. Он меня и Самоцвет учил. Верно же, Самоцвет?
- Да, - скромно соглашается девица. Желает примирить стороны. - Гранко и правда больше молчал, чем говорил. Но дело своё знал и наставником хорошим был. Никогда не ругал. Правда, порой и не объяснял, нужно было догадаться, но так даже лучше. Никто кроме тебя камень не услышит.
- Говорил? – Цепляется Огневица. - Я думала, Гранко немой был.
- Нет, что ты, - возражает Самоцвет. – Хотя... он в последний год прекратил с кем-либо разговаривать. Всех сторонился, мастерскую не покидал. Я тогда уже не училась у него, только Горко к нему заглядывал.
- А правда, что он мастерил украшения для Кышт-Кьяле? И оттого одна из Кышт-Кьяле его личным слугой взяла?
Не выдерживает Горко. Со смеху покатывается.
- Никогда о подобном от него не слыхал, - выдавливает в промежутках для вдоха. – Дивно даже. Ни с кем Гранко не общался, а слухов о нем развелось немерено. И один другого нелепей, - вызов топей. – И даже если он за Та́чей ухлестывал, что с того? Гранко такие глыбы ворочать мог, какие мне не поднять, и такую красоту из них творил, до какой нам всем далеко. Нельзя назвать его ни слабым, ни бездарным. В Нижние Чертоги хаживал как к себе в покои без малейшего страха. И вполне лицом пригож был. Потому нечего тут потешаться!
- Как ты его расписал, – ёрничает Огневица. - Не влюбился часом?
- Я-то не влюбился, - клыкастая усмешка. К девице поддается, к её братине прикладывается. От подобной наглости Огневица открывает рот. - А вот Та́ча ваша запросто могла.
- Гранко же дал тебе имя? – Переводит Иволга разговор в другое русло, пока Огневица не швырнула в Горко братиной.
- Он, - утирает подбородок рукавом юноша.
- А почему Горко? – Вмешивается Воронёнок. Давно потерял нить разговора и оттого радуется, что наконец-то может вновь поучаствовать в беседе. – Это от слова гора?
- Нет, птенец.
- Горькая у тебя судьба, - кивает Гранко на шрамы ученика. Глядит исподлобья глазами яшмовыми. Синяки от бессонницы. Серьга червленого яхонта в правом ухе. Седая прядь.
- Горко это от горько. Горький у меня характер, - потягивается юноша, хрустнув суставами. – Раз уж мы о всяких страстях речи завели, вы замечали, что среди Старши́х только девицы? И нет никого старше двадцати и пяти.
В этот раз затягивается тишина.
- Никогда об этом не думал, - тревога в чертах Белого. Переглядывается он с Самоцветом. Её ладонь накрывает тыльную сторону его.
Горко же вдруг хохочет ухабисто. Поднимает братину.
- Просто гора мальчишек раньше отпускает. Но поторопиться нам с тобой стоит, - вальяжно подмигивает Белому. – В этот ритуал лучше найти дорогу. За дорогу для всех нас!
Опустела одна корчага, вторую открыли. Рассыпались костяшки по ковру. Подкидывают игроки по очереди бусы и хватают столько костяшек, сколько успеют, ведь нужно ещё поймать бусы, иначе впустую пропадет ход.
- Поцелуй хотим, - заявляют Рыбы проигравшему им Горко.
Не спорит юноша с выдвинутым условием. Скосив взгляд на Огневицу целует сначала одну Рыбу, потом вторую, мазнув теплыми губами по губам холодным. Взвизгивают Рыбы. Облизываются. Прыскает Горко. Ловит недовольство Огневицы, пусть та и делает вид, что ей всё равно. А близнецы затягивают илом:
- Давайте и дальше на поцелуй, - но изменила им удача.
Белый просит немого дозволения у Самоцвета, выдавая их тайну, которая и так сквозит в прикосновениях и взглядах.
- В щечку, - предлагает Иволга, и Белый благодарно улыбается. Касается коротко и возвращается к Самоцвету.
- Умилительно, - прыскает Огневица выражению преданного обожания на его лице.
- Они хорошая пара, - шепчет Иволга. – Ты тоже, Огняш, не отставай.
- Я? – Возмущается Огневица, но подруга оставляет её без ответа.
А Горко примеривается к броску. Туманен разум, легки тела. Передумала брага заканчиваться.
- Это всё хмель, - ворчат Рыбы, осушив очередную братину. Икают.
Первыми выбыли на этом круге. Не видать им поцелуя. А потому забирают они к себе на колени осоловелого Воронёнка и копошатся в его волосах. Вяжут пряди, словно гнездо плетут.
- У тебя рука больше, - вздыхает Огневица. Хочет ещё что-нибудь сказать, чтобы оправдать собственное поражение, но Горко не дает.
Лучится счастьем, горит им и сгорает в нем. Метнувшись к девице, прижимается порывисто к её устам, чуть не стукнувшись зубами, точно боится, что не позволят ему получить награду, что заберут, прогонят, погубят, что это последний шанс и не будет никогда иного.
Обмирает Огневица, а юноша затягивает поцелуй. Заключив девичье лицо в шестипалые ладони, ведет мягче, жарче, глубже, позабыв обо всем и обо всех, пока не пихают гневно в грудь. Куда слабее, чем могли бы.
- Шальной! – Буря в колдовских очах. - Дурень! – Вскакивает Огневица.
Нависает над виновато оцепеневшим Горко, словно обрушится на него шквалом пожара, но вместо этого покидает круг. Яростен звон монет. Закипают угли в жаровне, разгорается пуще пламя свечей, и приходят в бурное движение полотна на стенах. Слушаются чар, что гудят сердцебиением в ушах и все мысли как назло возвращают к надрывно требующим губам юноши.
- Плясать хочу! Засиделась!
И Иволга следует за подругой, потянув за собой Самоцвет. Рыб не трогают. Роется одна из них в мешочке, и дребезг бубна осыпается под сводом, лупя по воде хвостом. Приоткрывают рты Рыбы, и исходит из них бессловесная мелодия столь зыбкая и многослойная, что если бы не видел Воронёнок близнецов, то и вообразить бы не смог, что человек способен рождать подобные звуки.
Белый похлопывает по плечу потупившегося Горко. Шепчет что-то ему на ухо, и юношеский лик несколько проясняется. Ищут очи цвета топей. Ищут медную копну, ищут ответный взгляд. Молятся на него, боятся не встретить. И всё же обретают. Потому что пляшет Огневица трескучим огнем и тоже ищет. Топи, что устали дразнить.