Дети Зимы: Волчонок

- Наша ворожба узорчатая, что наличник, и терпкая, что ромашковый отвар. Терпения и сноровки требует, - рассказывает Алекша восьмилетнему княжичу, когда они прогуливаются по березовой роще. – Теплом души питается, как проклюнувшийся по весне росток, но меж тем может стать опасна.

Божья коровка ползет по травинке. Ветер сережки перебирает.

- Если вы поторопитесь, ваша ворожба вред причинит. Потому всегда помните: главное в ремесле туно – сберечь чужую жизнь. Рождается это желание из любви, а любовь - из покоя и принятия, - нравоучительно продолжает Алекша, собирая сережки в коробок. - В вас же, княжич, много потаенных страхов. Они сомнения плодят и не дают принимать и любить.

Глядит Эрхаан на узкие плечи тунова ученика, на запястья тонкие, на талию осиную, на волосы пшеничные, стелящиеся завитками по белой рубахе. Сразу и не поймешь девица или юноша.

- Чтобы вам с собой поладить, нужно покой из мира зачерпнуть. Вдоволь покоя вокруг, княжич, вдоволь любви, - очи цвета водорослей. Не разберется Эрхаан, кого Алекша ему напоминает. – Вот, послушайте.

Слушает мальчик. Знакомую перекличку шорохов, потрескиваний и птичьего гомона. Неужто ученик тунов задумал подлую шутку? Так эту шутку княжич не простит.

- Не так, - поправляет Алекша, заметив, как Эрхаан скуксился. - Вы простому шуму внемлите, а нужно суть улавливать. Разглядеть свет, всё пропитывающий и связывающий. Мир – полотно, и всякая тварь в нем, всякий камушек, ручеёк, листок свою нить прокладывает.

- И как я должен это услышать и увидеть? – трет переносицу Эрхаан. Не понимает, а когда не понимает, то раздражается.

С чего вдруг мало в нем любви? Не согласен он. В матушке души не чает, отца уважает. Что до Аксара... Тот другое дело. Кангыж вовсе дитя дитем, с ним возня одна.

Смеется Алекша кротко и ласково:

- Всё узнаете. Для начала с землицей породнимся. Не только разлагает она, но и кормит, матушка.

Кончается роща, лес за опушкой простирается. Леший с туно и его учеником в ладах. Раскачивает кроны соснового бора. Лесавка воровато из папоротника выглядывает. В пасти - мышь.

- Ту-у-нов, - выплюнув добычу, шуршит Алекше, - и волчо-о-к. Ух, сму-у-урной, как ту-у-чка.

Эрхаан бросает на лесавку сердитый взгляд, и та, пискляво тявкнув, в заросли ныряет. Наконец, останавливается Алекша у рыжей в киноварь сосны.

- Хорошее местечко, - объявляет растерявшемуся мальчику. На углубление в корнях указывает. - Ложитесь, княжич, - а стоит послушаться, укрывает палой листвой и ветви сверху накидывает. – Закройте глаза.

Не спорит Эрхаан. Раз взялись его учить, то грех возмущаться. Проводит он день в седмицу с Алекшей. По лугам и лесам бродит, про целебные растения и недуги слушает. Спокойно ему в обществе тунова ученика, просто и понятно.

- Расслабьтеся, - вкрадчивый прибой. - С корнями тело ваше срастется. Не одиноки вы, с землей едины. Вы и есть земля. Куда взгляд ни бросите, всё вами является. Частью, началом иль продолжением. Куда взгляд ни бросите, найдете нить-дорогу. Пролегает она меж двух сторон полотна – изнаночной и лицевой. У вас внутри есть такая же нить-дорога, ведущая к Истоку души. Вы, как и мир – полотно о двух сторон. Воедино мысли, чувства, способности, вам отмеренные, соединяете.

Гулко дышит земля, необъятна в глубине. Ровно дышит Эрхаан, на поверхности держится, цепляясь за шелест крон.

- Если примете вы, княжич, то, каким полотном являетесь, то не будет вам шатко. Вы таков каков есть, и таков каким себя лепите. И полотно ваше прекрасно, как и любое иное. Неповторимо, и не надо ему за кем-то гнаться. Грейте себя, княжич. Для себя опорой становитесь, началом и любовью. Тогда всегда полны будете. Тогда лечить сможете, от тьмы оберегать. Неиссякаем свет жизни, заложенный в человеке.

- А смерть как же? - Не открывает глаз Эрхаан. Кажется ему, что сосна растет из его груди. - Разве не умирают люди?

- Смерть – тоже жизнь. Уводит нас на изнаночную сторону. Там встречаем мы Киямата. По жердочке над пропастью он пускает, и если человек вершил благие дела, то душа его упорхнет пташкой к Кава Юмо и Шочын Ава. Они отправят её заново родиться. То круговорот, княжич. Ничего его не разомкнет, и нет в этом круговороте страха. Есть истина, покой и всё та же неизменная любовь. Без смерти ведь жизнь бессмысленна.

Взрослеет княжич. Помогает Алекше в меру возможностей. Травы подыскивает и к тунову ученику тащит расспросить, чем полезна и как из неё готовить настои, настойки и мази.

- Правильно высушенные корни, кора и стебли должны ломаться с легким и тихим треском, - показывает Алекша запасы сырья. - Листья должны перетираться пальцами. Цветки должны шуршать. Плоды не должны слипаться, когда вы их в кулаке сжимаете.

Практикуется Эрхаан. Срезает пучки и раскидывает сушиться на деревянные рамы. Веники вяжет, заготовки в порошки измельчает, отвары собственного приготовления пробует и плюется.

Алекша посмеивается его рвению.

- Слыхал, вы любите яблочки, печенные в меду, и соленые пряники. Их у меня нет конечно, но есть яблочный сбор. С брусникой и клюквой. Весьма недурной.

Сопровождает Эрхаан Алекшу волком, когда они идут к малиннику. Отговаривает тунов ученик:

- Да чего вы меня бережете-то, княжич. Никакой медведь не тронет. Почто я ему сдался? Для сколько-нибудь приличной закуски маловато во мне.

Крезь на колени вручает по возвращении в избу. Послужила ей матерью ель, разбитая молнией. Вымачивали доски в горячей воде, годами сушили, прежде чем отшлифовать. Темно-желт цвет древесины словно янтарь. Солнцем обласканный, солнце впитавший. Упруги струны из сухожилий.

Эрхаан пробует наугад ноты, и мурашки пробегают по его спине. Сдавливает что-то в груди, разгорается, но слишком сильно и быстро, отчего испытывает недомогание княжич. Ещё пару раз коснувшись струн, отдает крезь Алекше. Ждет разочарования ждет, но тунов ученик задумчиво улыбается:

- Маловаты вы пока для неё. Нужно ваш огонек подкормить.

Играет старый туно. Эрхаан же издали наблюдает, как танцует Алекша на струнах, натянутых через овраг. Пустота под босыми ступнями юноши, но он словно не ведает этого. Зависнув меж изнаночной и реальной стороной, проходит завершающий обряд, принимая бремя своего учителя.

- Я твой взаправдашний ученик? – Вопрошает Эрхаан этим же вечером.

Лежат они с Алекшей на опушке. Зовет новоиспеченный туно росу пряную и луну пухлощекую.

- Вы и так мой ученик уж шестой год. А взаправдашний иль нет, не мне решать, а вам.

- Но бывший туно меня не жалует, - сокрушается Эрхаан. Не привык ко взглядам старика. Каждый раз хочется растереть кожу до красноты в бане, чтобы смыть невидимый отпечаток. – Да и разве меня выбирали? Слыхал, особый обряд требуется. Лучше честно признайся, матушка ведь вас попросила, да? Из-за Аксара и того, что в Чертоги его забирают всякую зиму.

- Матушка вас любит. И брат тоже. Не его выбор, что он Сын Зимов. И не ваш выбор, что вы им не являетесь.

Эрхаан пренебрежительно хмыкает, но Алекша продолжает:

- И не мой выбор, что я сын русалов. Слыхали такое про меня?

- Нет.

Вот что покоя не давало. Водянистость глаз, прозрачность облика, сшитая из марева. Точно рыба плавником махнула и на дно ушла.

- А я таков. Моя матушка замуж поневоле вышла, меня родила, да житье ей опостылело. Утопилась в озере, когда мне было три года. Отец соврал, будто она с другим мужиком убёгла. Не в Серебряном озере сгинула моя матушка, в другом. Возле деревеньки Костёлка оно, Мертвецким зовется, оттого что подмыло ели, куда клали покойничков в стародавние времена. Отец же мой вскоре повесился. Аккурат пред Купалой. Шептались, что моя мать-утопленница наказала его за дурное с ней обращение. Ко мне потом с расспросами вязались. Я в ту ночь по обыкновению под лавкой прятался, чтобы не попасться хмельному отцу.

- А ты что-то видел?

- Нет. Только наутро застал болтающиеся ноги вздёрнувшегося отца. И побелел.

Ёжится Эрхаан.

- Она правда русалка? Матушка твоя.

- Может и русалка. Меня соседи приютили. Не жаловали, всё же лишний рот, да совесть не позволила покинуть сироту. Жилось мне впроголодь, но зато никто без повода не колотил. А потом я правду про мать услыхал. Ну и отправился к Мертвецкому. На бережке встал - рыбешка да водоросли, ничего примечательного. Только отчего-то тянуло меня постоянно к озерцу. Подолгу гляделся я в него, и видно матушка меня признала. Явилась вместо моего отражения. Не вредила мне. Лишь смотрела.

Стрекоза на крезь садится.

- Вас в ученики туно и правда не выбирали, но и меня не должны были выбрать. Я тогда случайно в березовой роще очутился. Мать мне указала. Без слов. И я пошел. Долго шел, измаялся. А теперь я туно, - вдыхает Алекша полной грудью, готов весь мир обнять. - Всех нас судьба ведет, княжич. Вот и вас привела.

***

- Умница, Зарянка, – почесывает Эрхаан собаку за ухом. Валяется обрез лисьей шкуры, что прежде был спрятан. – Умница.

Собака, виляя хвостом, слизывает угощение с ладони. Проклюнулась седина в шерсти. Трель пеночки-теньковки. Пчелы у ульев гудят. Пятнадцатое лето княжича клонится к увяданию.

С обучением у Алекши смягчается Эрхаан по отношению к младшему брату. Заметно вытянулся Аксар к одиннадцати годам да побелел, хотя куда белее. Улыбается заострившимися клыками и дымчато-голубыми очами, и пахнет от него свежевыпавшим снегом. Задумчиво пропускает Эрхаан мех меж пальцев, воскрешая, как Аксар впервые возвратился из Чертогов.

Луна, из-за облаков показавшаяся. Ворочается младший брат, никак не устроится.

Ночь глухая. Постель младшего брата - разворошенное гнездо. Дверь приоткрыта.

Туман предрассветный. Младший брат свернулся на своём ложе. Когда только прокрался? А на полу грязные следы босых ног. И тянет чем-то солоноватым.

Утро мутное. Матушка входит в покои братьев. Садится на постели Аксара, который лица не показывает, и отсылает старшего сына. Выбирается Эрхаан на крыльцо. Дворовые суетятся у хозяйственных построек.

День безоблачный. Заглядывает Эрхаан в одну из построек. В клетках кролики розовыми носиками шевелят. И ничего необычного, если не считать того, что часть клеток опустела. Бурое пятнышко на помятой решеточке.

С той ночи нет-нет, да потянет от Аксара странным духом раз в несколько месяцев. Но не будет младший брат уже прятаться. В ложницу войдет, с не спящим Эрхааном взглядом пересечется, скривится виновато-стыдливо и ляжет спать. Его невесомое дыхание. Сердце, стучащее медленно-медленно.

Поводит мордой Зарянка. Эрхаан же, снедаемый беспокойством, лохматит свои волосы.

- Княжич! – Вскрикивает Пашаче, стоит выскочить ему из-за смородиновых кустов.

- Простите, - на выдохе, не менее ошарашенно.

Придерживает юноша собаку, а попятившая нянька очаровательна. Щелка меж передних резцов, румянец лихорадочный, очи каре-голубые. Влага ресничек, васильковый узор передничка. Внезапно подмечает Эрхаан меж девичьих пальцев янтарную сережку.

- Тебя Минош обидел? - Не хватает в косе накосника с вышитой бисером голубкой.

Старается припомнить княжич, видел ли этот накосник с утра на Пашаче, а та ещё пуще краснеет, поправив очелье. Глядит с выражением, от которого неловко делается. Поводит плечами Эрхаан, смутившись, а Пашаче предлагает еле слышно:

- Прогуляетесь со мной?

Обидел. Точно обидел. А ведь и правда Минош последнее время как-то приосанивался, стоило Пашаче зайти за Эрхааном. Улыбка селилась в уголках мужских губ, стоило Пашаче заговорить.

Не придавал тому значения княжич. А может так и проявлялись предвестники беды?

Хмурится Эрхаан. Шагает размашисто, но приходится замедлиться, чтобы Пашаче не отставала.

Грубость Минош ей сказал? Или повел себя неподобающе? Намекнул? В сенях зажал? Похуже что совершил?

Слышал Эрхаан от деревенских девок, стирающих белье в Вытле, о том, каких делов мужик способен сотворить. Но то ведь чурбан неотесанный. Минош же человек грамотный, младшим воеводой значится и вместо Яруша водит отряд на полюдье в нечетные года. А Пашаче у княгини на хорошем счету. Не стал бы Минош до неё домогаться. Амаана подобного не простит, князь же в чине понизит, если вовсе не казнит.

А если Пашаче позволила себя обаять?

Часто наблюдал Эрхаан при совместных выходах в град, какое неизгладимое впечатление производит Минош на обычных девок и на барышень побогаче и познатней тем, как держится, как говорит, как ногатовым лисом смотрит. Отлично знает, что он жених завидный, и влечет белогорской инаковостью да статусом, что огонек мотыльков.

Вьются неискушенные девки. Лестно им от речей, ступающих по грани приличий, а Минош только и ждет, когда попригожей рыбка клюнет. Тогда можно и ближе знакомство свести, сразу признавшись без обмана, что сия связь не закончится браком. Но что потерявшей разум девице до признаний. Лишь бы горячо любил, а как бросит, так придется сердечко по осколочкам собирать и хранить в памяти сладостные мгновенья страсти.

Нешуточная злость закипает в княжиче, стоит ему представить, как Минош нашептывает Пашаче глупости. С собой её ведет, а она верит. Выводит из себя Эрхаана повисшее молчание. Решает он было прямо спросить, но Пашаче улыбается столь нежно, что сердце пропускает удар:

- Не обидел он меня, княжич. Признался.

- В чем? – Напрягается юноша, и Пашаче опускает глаза. Крапинки веснушек на щеках. Жар ползет вверх по шее Эрхаана.

- В чувствах.

- Каких же?

- Любит меня Минош.

- Любит?

- Да, княжич. И он мне мил. Оттого и обменялись мы, - сережка на ладони. Нет накосника. На мужской ладони он небось сокровищем. – Минош будет за меня у князя и княгини вечером просить. Вы расстроились?

- Нет, я рад, - ложь, произнесенная без запинки, но не провести Пашаче. Знает она Эрхаана с его четырехлетнего возраста.

Любит. Замуж позвал. Гадко на душе. Как будто украли. И кто? Наставник, учивший ратному делу, доселе гулявший по девкам без зазрений совести, а теперь вздумавший остепениться. Правда что ли влюбился?

- Пусть со двора я и уйду в мужнин дом, но буду навещать вас, вашу матушку и ваших братьев, - целомудренный поцелуй в лоб, не случившееся объятие. – Потому вы даже затосковать не успеете, княжич. Я все равно рядом...

Пышную свадьбу князь закатывает. Не скупится на благости молодым. Княгиня от мужа не отстает. Жалует Пашаче приданное, достойное не няньки, а знатной девицы.

Проезжают жених и невеста через храмовые врата на белом коне. Пестры одеяния - оперение уток-мандаринок с фресок. Не касается земли невеста атласными туфельками, несет её жених. Багровый платок, гремящий амулетами-гау, скрывает девичий лик. Янтарные и агатовые бусы оплетают лебединую шею, а пояс с серебряными бляшками - стан.

Кланяются молодые Яхор'Даан да Илган'Даан. Настоятель клятвы скрепляет. Из чаши с крепким чаем с солью и маслом трижды отпить – за прошедшее, текущее и грядущее. По сладкому орешку съесть. Тогда откидывает платок Минош и целует Пашаче под взором Богов.

После сменяет невеста наряд. Тесемки сарафана, чешуя монисто из монет и бусин. Бела рубаха да смарагдова душегрея. Красное полотенце подпоясывает фартук с древесным орнаментом. Перлы – слезы русалок.

Повторяются обеты в березовой роще, и вновь Минош запечатывает уста, подтверждая брак. Отдан невестин венок Вытле. Осыпают новобрачных горохом, чтобы родилось у них столько детей, сколько горошин в одежде застрянет. Через железную подкову, положенную на старую овчину, переступают Минош и Пашаче перед порогом своей избы, оставляя беды по другую сторону.

И разворачиваются гулянья. Три дня справляют свадьбу с утра до вечера. Три дня княжичи не ведают покоя, обвыкаясь с переменами. Не встретить отныне Пашаче на женской половине.

Радуется княгиня за бывшую няньку. Растрогавшись, расцеловывает Пашаче на прощанье, но старшие сыновья чуют, что тяжело ей дается разлука. Тоскливо Амаане без той, с кем делила она материнское бремя, дела обсуждала, в светлице вышивала и просто молчала, как могут молчать женщины, ставшие подругами, несмотря на различие положений и возраста.

Однако недолго печалиться княгине. Аккурат через месяц со свадьбы ситцевые струйки дыма взмывают над Тайгой – инассы прибыли, подошел срок отправить дары Матери Зиме.

- Будет большая охота! – Провозглашает Вараш на скромном пиру в честь гостей. На скромном оттого, что негоже предаваться излишествам перед охотой. Дурная то примета.

- Внуки мои славные! - Ухает сычом Дохсун-хан, сгребая княжичей в охапку. – Ох, одарила тебя судьба, дочь моя, ох, одарила!

Улыбается Амаана, слепя серебром украшений. Черненые пуговицы опошня. Подбит мехом широкий воротник. Не отказывая себе княгиня в удовольствии покрасоваться перед соплеменниками:

- Всё воля Хан-Кьяле, отец, - руки на животе сложила, росинку тепла, что пробивается ростком, поймала. – В конце зимы у вас ещё внук появится иль внучка.

Прыскают мальчишки. Веселит их дедушка, коренастый, смуглый и плосколицый. Говорящий с урчащим акцентом, будто вот-вот горлом запоет. Хоть он и правда запоет, когда княгиня отправится с сыновьями на ночь в стойбище. Войдет в чум отца, вспомнит детство и юность, проведенные без матери.

Рано мать Амаану покинула. Рано оборотницей в Тайге сгинула. Дохсун-хан не сыскал следов, сколько не старался. А больше и не женился. Всегда казалось Амаане, что всё ещё ждет отец. Надеется, что вернется жена, огонь разведет и заругается сварливо, будто и не пропадала.

Рассаживаются у очага княжичи. Слушают предания о героях древности и песнь хомуса, что заходится бесконечной тундрой, полноводными реками - с одного берега другого не видать, оленьими стадами, скручивающимися в водовороты, и полярными ночами, скрашенными радужными завихрениями.

Эрхаан соскальзывает с циновки. К матери ложится, совсем как в детстве. Целует Амаана его в макушку:

- Завтра ты добудешь первую кровь. Меня с тобой не будет, не будет братьев. Помнишь, как правильно обращаться с дичью?

- Да, матушка.

- Тогда спокойно мне, - смежает княгиня веки, а Эрхаан слушает, как размеренно бьется её сердце. – Лес тебя знает. Завтра ты станешь мужчиной...

- Темная наша Тайга, дай промысла! Глубокие наши реки, не препятствуйте! – Бубен сопровождает камланья. Ждет княжья свита. - Подай, Богач Байанай, твоих высокопряморогих, самых крупных девятиклыкастых! Стрелу наведи, след приведи, тропу распутай да защити от беды! – Льется кумыс.

Ставят плашку масла и блюдо оладий под ель, чтобы вкусил угощений лесной хозяин. Лают раззадоренные псы. Княгиня перекидывается средь чумов, прежде переведя через костер младшего сына. В Амаану пошел Кангыж. Только если мех матери голубовато-серый, то сыновий – рыжеватый, уходящий в красноту.

Прыгает Эрхаан через нож. Аксар перемахивает через собственную тень.

Месяц со свадьбы Пашаче преподнес среднему княжичу приятную неожиданность. Само вышло у Аксара без ножа обратиться, да так естественно, будто он всегда умел. И сразу побежал к брату хвастаться, но Эрхаан не оценил.

Виток зависти захлестнул старшего княжича. Резанул Эрхаан без жалости по связывающим его с Аксаром узам, закрывшись в ту минуту, что делился младший брат новообретенным умением. Всё ж науке матери и ремеслу туно не сравниться с даром Зимы. Сколько ни старайся, догонит младший брат и обгонит. Хоть в лепешку расшибись.

Поводит лопатками Эрхаан. Отворачивается от белого волка, чтобы тот глаза не мозолил. Корчится уязвлённая гордость червем, подначивая избегать брата.

Будто не играли они в ножички и камешки, на крышу хором не забирались, в город не сбегали поглазеть на суда да по торговым и ремесленным рядам пошататься, за дружинниками не ходили тенями и к ним в гридницу не подселялись, в кулачные бои и простые драки не ввязывались и каждое гуляние вместе не проводили, участвуя в обрядах и состязаниях.

Двое на берегу Серебряного озера. Купаются, рыбачат, шалаш строят. Не участвует Зарянка в потасовках княжичей. Со стороны наблюдает, как два волка грызутся. А уж если лошадей из конюшни взять.

Уверенно держится в седле Эрхаан. Подхлестывает коня, привстав на стременах. Скачут княжичи наперегонки. Луки через плечи перекинуты, стрелы постукивают в колчанах. Отстал сопровождающий братьев Минош. Куда ему поспеть за неугомонными подростками.

Эрхаан же, приметив перепелок, предлагает раскрасневшемуся от езды брату:

- Кто первым подстрелит, - и пускает коня рысью.

Облизывает Аксар пересохшие губы. Следует за Эрхааном, накладывая стрелу на тетиву.

Уносятся охотничьи собаки и всадники. Эрхаан не оглядывается на мать и братьев, стремясь уйти от основного направления охоты. Слажена работа мышц. Позволяет отвлечься.

Если же лень охотиться, то можно оставить лошадей. Пусть подоспевший Минош кружит возле них и кличет княжичей. Они же перекинутся и сбегут в Тайгу. Не заберутся в чащобу, держась пограничных пространств, где лесной полог не смыкается в чадный полумрак.

Кабаны ведут выводок поросят. Старший брат предусмотрительно прихватывает младшего за загривок, чтобы тот не вздумал сунуться к пискляво похрюкивающим поросятам. Возмущенно скулит Аксар. Не собирался совершать подобную глупость. Эрхаан не примет его возмущения. Фыркнув, укажет тропку к речке.

Поскрипывает лопастями мельница. Всласть наплававшись, загорают княжичи на песке. Если повезет, застанут ниже по течению деревенских девок за стиркой. Напитаются их песнями о горькой судьбинушке и несчастной любви. А если девки надумают искупаться...

Мог бы Аксар краснеть мехом, то весь бы как варенный рак стал. Посмеивается про себя Эрхаан, глядя на братца, и мордой его в плечо пихает.

Пойдем, мол, маловат ты пока. Лучше жимолостью тебя покормлю.

А жимолость Аксар любит. Наедаются княжичи до отвала, перекинувшись в людей. Увидали бы их девки с реки, за лешачат бы приняли и в панике разбежались, побросав кадки, или наоборот засмеяли бы. Ишь женихи. Голозадые ягоду рвут.

- Сметанки бы, - вздыхает Аксар, перепачкавшись в соке.

Эрхаан от его всклокоченного вида лающе хохочет.

- Сметаны нету. Зато малина есть. Хочешь?

Но малины не доводится отведать. Рычит черный волк, загородив белого. Медведь же грузно переваливается в малиннике. К счастью, не чует княжичей. Зато Эрхаан чувствует, как дрожит младший брат. Вынырнув из-под защиты, спешит Аксар в противоположную от медведя сторону.

Длинноногий лось подпирает кроны плоскими рогами. Лисы визгливо тявкают, играясь, пока не замечают Эрхаана и не ощериваются. Аксар выскакивает на них, по-ребячьи бестолково виляя хвостом.

Слушает Тайгу Эрхаан. Всполохи, то занимающиеся ярче, то становящиеся тусклее. Кукушка счет ведет. Стих гвалт охоты. Лешата обустраивают на дне оврага тайник в брошенной берлоге, чтобы лакомиться зимой орешками да кореньями.

Умыкает Эрхаан с подклети горшок с землянично-медовым пивом. Ведомый праздным любопытством, распивает с младшим братом. Быстро хмелеют княжичи, быстро поддаются сумасбродному желанию шалить. Шастают по лугам дурными волками, распугивая скотину, а после, позаимствовав одежду у купающихся девок, обряжаются, в грязи и листве вываливаются и чумазыми пугалами выскакивают на трудящихся в поле людей. Улепетывая со всех ног от схватившихся за косы мужиков, с упоением слушают, как вопят бабы, как полуденницами кличут.

Возвращаются княжичи в детинец безобразно счастливыми и вымотавшимися до той степени, когда ноги еле держат. Но осталось пиво в припрятанном горшочке. На дне оно приторно-сладкое подвяленными ягодами, аж зубы сводит.

Тормошит брата Эрхаан.

- Невесту хочу, - водит пальцем перед носом Аксара. Глядит пристально, не моргая. – Но подарочек нужно.

Подарочком избирается золотарник, распустившийся в саду. Трясет букетом Эрхаан, хвастаясь туго соображающему Аксару. Улыбается пьяно-пьяно. Ночь обдувает прохладой. Не будь мать занята младшим сыном, заругалась бы, застав княжичей в подобном виде, а так что им. Главное отцу не попасться, и ничего безрассудного не учудить. Правда, на словах это легче сделать, чем в жизни.

- Теперь свататься.

- Да куда ж, спят все! – Ковыряет заусеницы младший брат.

Вытянуться бы на перинке, подушку обнять, зевнуть с наслаждением. Совсем пиво разморило, но топает Эрхаан.

- Нет! – Возражает твердо, и идет.

К хоромам воеводы.

- Старшую дочку Яруша замуж возьму. Будет моей милой.

- Может, не надо? – Просит Аксар с надеждой. Только если уж брат что-то задумал, то остановить его невозможно.

- Не трусь. Она проснется, а ей пода-а-а-рочек. Прия-я-тно, - поясняет Эрхаан, пошатываясь. Берет букет в зубы, рукава закатывает и за столбик цепляется.

Страшно Аксару. Жмурится он, глаза ладонями закрывает, но и не глядеть мочи нет. Удивительно ловко и шустро карабкается старший княжич на второе жилье. Пыхтит подтягиваясь.

И видимо лишь тогда понимает, что не имеет ни малейшего представления, где располагается хотя бы светлица, не то что ложница старшей дочери воеводы, а поняв это, теряется в разочаровании и нечаянно разжимает хват.

Вскрикивает Аксар, когда старший брат на него падает. Сам побежал его ловить да не учел, что Эрхаан весит куда больше. Кряхтят княжичи, шипят, сипят, ругаются, распластавшись. Ушибленные части тела потирая, ползут на четвереньках к княжьим хоромам. Благо не сломали себе ничего и не свернули.

Неврученный букет сиротливо лежит у крылечка. Следующим утром Эрхаан не заикнется о намеренье жениться, зато познает похмелье и заречется никогда столько не пить.

Тончайшие сусальные нити покачиваются паутинкой. Мысленно дотрагивается до них княжич, ловя направление, и взрыкивает, отгоняя воспоминания о совместных с младшим братом забавах. Через бурелом перелезает, на возвышенность выбирается. Далеко ушел. Нити пасутся оленьим стадом. Оценивает Эрхаан, кто послабее, а облака окрашиваются охрой.

Наверняка мать с братьями возвратились на стойбище. Наверняка князь с охотниками в лесу заночует. Станут они травить байки у костра, и лешего с лесавками тем развлекать.

Спускается Эрхаан с пригорка, обгоняя стадо. Выискивает, где бы залечь. Сумерки укрывают его черную шкуру. Звезды над зарницей зажигаются.

Ждет Эрхаан, припав к игольчатому ковру. Затерялся средь валежника. Уверенность закипает в жилах, стоит молодой оленихе подойти на расстояние прыжка. Не колеблется княжич. Взбрыкивает олениха, норовя стряхнуть с себя, но стремительно покидает её жизнь упругими толчками крови. Отдает стадо на милость волку.

Завалившись, содрогается олениха, пока не затихает. Только тогда волк разжимает челюсти. Ошалело облизывается, словно впервые вкусив крови. И вгрызается с остервенением в покатый бок, помогая себе когтями, зарывается в скользкое нутро мордой. Куски заглатывает.

Ветер разрастается свадьбой леших. Следит издалека за волком кто-то неизвестный - бурый мех, на клыках мрачный оскал.

Буйствуй, волк, отведай плоти, напейся крови, чтобы сердце жаждало бо́льшего. Ненасытное оно, горой порожденное, горой сломленное. Как некогда были сломлены Матерью Зимой её собственные Дети.

Хохочет росомаха, а волк отрывается от трапезы. Оборачивается, почуяв чужой взгляд, но колышется безбрежная тьма, серебрится лунной пыльцой.

Не волк, юноша у мертвой оленихи. Глаза – вместилища души, ей вырезает. Охотничий обычай велит оставить их в лесу, как и череп, чтобы мог возродиться зверь. Да гул вокруг нарастает, вторя разгулявшемуся ветру. Воет Тайга на древнем языке, и лающий смех росомахи растворяется в её вое.

Дрогнувшей рукой подносит юноша, получивший имя Эрхаан, оленьи глаза к губам, прежде чем положить их себе в рот. И сжать челюсти.

- Всех нас ведет судьба, княжич. Вот и вас привела.