Глава 9. Росомаха
- Всё прихорашиваешься?
Усаживается Эрхаан на край ложа. Золотые птицы парят по винному полотну феряза поверх кафтана. В черных волосах неизменные «ноготочки». Пристегнут стоячий козырь к вороту, украшен шитьем по бархату.
- Будто сам не волнуешься, - бурчит Аксар. Изморозь вышивки и чадный сумрак парчи. Мелкие косички в льняной копне.
- А чего волноваться? – Скупо пожимает плечами Эрхаан. Ногу на ногу закидывает, оперевшись на заведенные за спину руки. – Всё и так ясно.
- Да не о том я.
С толикой зависти косится Аксар на старшего княжича. На фигуру его широкоплечею, плотно сбитую, на лик грубовато-суровый чертами, несущий образ непоколебимой решимости духа, пудового упрямства и меж тем некого покровительственного радушия, на очи чащобой мглистые, наливающиеся на солнце пыльной зеленью, взглядом ведающие. Взрослый. Мужчина. Даже темный пушок уже пробился на подбородке у Эрхаана.
Аксар непроизвольно проводит по своему подбородку. Нет там и намека на щетину. Гибкий средний княжич как плющ, легкий как соколик, только-только вставший на крыло. Плечами широк, в поясе узок, но старший брат куда массивней и выше.
- Пора? – Предлагает Аксар Эрхаану, который, прислушиваясь к шуму гостей, кивает.
- Пора, - поднимается, и досадливо закусывает губу младший брат.
Сравняться бы. Надежным товарищем стать. Опять. Хотя бы ненадолго. Разделить мир на двоих.
Направляются княжичи туда, где пир волнуется. Через семейную горницу, мимо божницы через сени в основное крыло. Плечом к плечу вышагивают, да приходится Аксару торопиться, чтобы поспеть за поступью брата. Порывается мальчик взять Эрхаана за руку, но в последний миг одергивает себя, поддавшись стыду, а юноша первым переступает порог, преградив младшему брату путь.
- Старшие княжичи пожаловали.
- Какие мо́лодцы бравые.
- Который из них Зимов? Светленький?
- Чернявый диво как на Вараша в юности похож. Не он ли родной?
- Нет. Родной самый младший. Вон воевода его ведет.
- Сыновья мои, - Вараш приветствует поклонившихся княжичей. Облаченный в белизну и морозный яхонт, восседает на возвышении за отдельным столом. Спинка престола распахнула крылья, подлокотники – ястребиные клювы.
Опускаются Эрхаан и Аксар по левую руку от отца. По правую Яруш усаживает Кангыжа. В синеве и серебре семилетний княжич под стать Варашу. Плоды одного дерева они, и в честь Кангыжа пир устроен.
Справа от княжеского стола второй стол протянулся дорогой почета. Поглядывают Эрхаан с Аксаром на тех, кто за ним собрался: богатые и именитые бояре, посадник стольный и посадники уездов, а также уездные наместники. Последних двое – Земовит Старгородский из рода Пястов и Иляш Падницкий из рода Смаргдовичей. Единственные носят свои титулы и передают их исключительно по крови, в отличие от простых посадников, которых назначает князь.
Тучен Земовит. Медная парча да рдяно-златой бархат. За перстнями не видать толстых пальцев, а за ярко-рыжей лопатой бороды - мясистых губ и двойного подбородка. Нависают брови над блеклыми глазками, пухлы щеки.
Сменил Земовит уже пять жен и всех извел. Кого в монастырь сослал, кого отравил, кого в темнице замучил. Шестая, нынешняя жена дочку ему принесла, и пока милостив к ней Земовит. Не выбрал девку помоложе. И слух ходит, что была у него пленница-миловка из халлазаров. Даже сына родила – Саяна. Прибыл тот вместе с Земовитом, вызвавшись служить в княжеской дружине, чтобы упрочить положение отца.
Стольный град Земовитова уезда – Старгород, древнее Тойграда, и досталось ему от набега степняков, что произошел при деде Вараша. Вздыбилась тогда Степь, словно море в шторм, хлынула на север и под ханов бы подмяла, если бы не объединились Пясты и Смаргдовичи под знаменами Тоичей и отпор не дали. Тогда и была принесена присяга: бывшие княжества Пястов и Смаргдовичей превратились в уезды Серебряного, а бывшие их князья – в уездных наместников.
Граничит Старгородский уезд с Мазовский господарством и многое перенял. Почти не поклоняются в землях Земовита березовым рощам. Взамен них возводят белокаменные церкви да храмы и в Праотца да Праматерь верят, но не мешает это мирно сосуществовать восточным и западным марошам.
Иляш из рода Смаргдовичей облачен в зеленое. Болезненно бледный и худощавый, темноволосый и темноглазый, по-паучьи гибкий и в то же время дерганный. Падница – его стольный град, плоть от плоти Медной горы, и слышали княжичи, будто некогда была у этой горы дух-хранительница.
Когда же Смаргдовичи принялись град вырезать да копями вглубь породы вгрызаться, добывая медь и малахит, дух-хранительница люто обозлилась и прокляла род Смаргдовичей. Оттого рождаются у них только сыновья, но чахлые, и немногие из них дотягивают до взрослого возраста. А если и доживают, то или калечатся, или сходят с ума.
Жуткие легенды из уст в уста передаются. Про княгинь, сигающих с балконов Терема в пропасть - неспособны они вынести жизни в горных хоромах. Про князей, которые начинают видеть дух-хранительницу, хоть по приданиям та покинула гору ящеркой сразу после того, как наложила проклятье. Но князьям мерещится. И эти навязчивые видения превращают их в одержимых. Сбрасывают они подданных с башенок и над богатствами чахнут.
Иляш пребывает в здравом рассудке в отличие от своих предшественников, но кто знает, может минут лета, и он тоже падет в лапы помешательству, а его княгиня сбросится с Терема в ущелье.
Яруш как воевода сидит с боярами, посадниками и наместниками. Миноша княжичи усматривают во главе третьего стола, где люд попроще, но не менее важную роль играющий: купцы, бояре малого достатка и отличившиеся дружинники.
Тягостно Эрхаану от количества собравшихся в горнице, но притворяется беспечным княжич, чтобы не расстроить отца. А сам ждет не дождется, когда позволят встать из-за стола и скрыться куда-нибудь с глаз долой. Смотрят на него, на Аксара смотрят. Сравнивают, обсуждают.
Младший брат прикладывается к братине с вишневым медом. Сделав поспешный глоток, закашливается. Заботливо похлопывает по спине Эрхаан. Взгляд опускает, почувствовав прикосновение - Аксар сжал ткань на юношеском бедре. Встречаются мглистые очи с очами студёными, и обнаруживают взаимное понимание.
- Терпи, - произносит Эрхаан, накрыв руку брата своей.
Кивает Аксар в смятении. Ковыряет утку, подкогыльо с перловой кашей съедает, за калитку с малиной и сметаной принимается. Прикрывает веки старший брат. Вздымаются валы пира, а за резными стенами и изразцовой печкой ещё горница.
Там мать потчует жен гостей. В слои ниспадающих парчи и атласа облаченная, каменьями сверкающая. Цитриновые рясны подчеркивают цвет глаз, кика венчает расшитый розоватым жемчугом платок, колечки оплетают пальцы. Наглядное подтверждение процветания Тоичей.
- Кангыжа объявляю наследником! – Поднимается Вараш. Братина в его руке, серебро печатки-перстня на мизинце. Братины и в руках гостей. Устремляются под потолок. – Он - ваш будущий князь!
- Да будут года его долгими!
- Да будет правление его столь же мудрым как правление отца его!
- Да славятся Тоичи, ястребы вольные!
- Да множится их род!
- Ух, - выдыхает Аксар, стоит им с братом выскользнуть в крытые дощатые сени. Соединяют те хоромы с башней-повалушой, где заночуют гости.
Опирается на перила Эрхаан. Младший брат рядом изможденно повисает, а втянув воздух, расплывается в улыбке. Хвоя в дождь, влажная кора да прелая листва.
- Зеленый тебе больше к лицу, - выдает сонно. – Вот и справили именины брата.
- Теперь он выше нас обоих, - бесцветен тон.
- Да. Князем будет. Ты при нем воеводой, а я... - туча набегает на высокий лоб. – Я не знаю кто.
- Сын Зимов, - тускло подсказывает Эрхаан.
Нахохлился мальчонка, точно промокший птенец. Леность как ветром сдуло.
- Я недавно понял, что с тех пор, как мне исполнилось четыре, я ни разу с вами Шорыкйол не справлял.
Кривится Эрхаан и чуть не выплёвывает резкое: «Нашел, на что сетовать», когда льдистые очи окатывают его тоской.
- Я знаю, тебя злят мои речи. Ворожба сестрицы творит чудеса, а Чертоги... м-м-м... Чертоги вполне хороши.
Эрхаан угрюмо хмурится. Так и одолевает желание толкнуть брата, ударить. Как можно жаловаться на то, что ему, Эрхаану, недоступно. На то, что позволяет Аксару играючи догонять старшего княжича в оборончестве, а в волшбе и вовсе опережать.
- Но я чувствую, что мы отдалились после ухода Пашаче. Я того не хочу. Я....
Затылок Аксара, подставленный под пасть. Прогнать, опрокинуть, растерзать, да щемит сердце.
- Через месяц лед встанет, - робко продолжает младший брат. – Можно я сей срок с тобой проведу? Мешать не стану. Летом мы ведь ладили. Хочешь, я взамен поведаю про науку сестрицы? Ингерда, правда, запретила, но ты же мой брат. В чем прок утаивать, - краснеет мальчишка. - А ты со мной в лес сходишь. На санях прокатишь. По граду погуляешь. Чтобы стало как раньше... и забылось, что я Младший.
Молчит Эрхаан.
- Ты всегда им был и будешь, - ворчит наконец далеким громом. Белеют мальчишечьи пальцы на багрянце рукава.
- Но не всегда ты меня за это не любил, - пелена очей. Замела их метель, пробудив хрустальным звоном. Делает Аксар шажок. - Я не прошу меня любить, - доверительно шепчет куда-то в подбородок Эрхаану. Не хватает духу пересечься взглядом. Не хватает духу встретить неизменное, запрятанное в волчьих зрачках. – Только не не любить.
- Не его выбор, что он Сын Зимов. И не ваш выбор, что вы им не являетесь.
Вздыхает Эрхаан. Переносицу трет, волосы со лба зачесывает пятерней. Стыд грызет.
Может, правда, не стоило столь остро реагировать? Не маленький ведь, чтобы дуться. Мудрее бы быть. Аксар отправится на гору и можно усердней поупражняться. Вдруг тоже выйдет без ножа перекинуться.
- Не не люблю я тебя, - обозначается блеклая улыбка. Тронешь и разобьется, оскалившись по привычке. Призрачное тепло исходит от Аксара. Нити бело-алого злата колышутся светом. Кромешная мгла изгибается мертвенно-серыми нитями. – Не в духе был, а ты невесть что надумал и как баба нюни распустил. Если отец позволит, то в Лазурный Павильон поселимся. Станем там жить, пока снег не выпадет, - приосанивается Эрхаан. - А как выпадет, прокачу тебя на санях. Только вряд ли ладно выйдет, всё ж выпасть достаточно до́лжно. Лучше когда ты вернешься. Тогда и... – Аксар не дает договорить. Обняв брата, прячет лицо на его груди.
- Спасибо!
Пахнет метель той же гулкой пустотой, что и тьма тоннелей. Горчит тем же глубинным страхом. Эрхаан позволяет себе насладиться близостью, зарывшись в льняные кудри носом и вобрав их сладковато-ледяной, давно не летний аромат, прежде чем промолвить, отстранившись:
- Пора возвращаться.
Жалобно ломаются светлые брови.
- Но я есть уже не могу. У меня живот лопнет!
Глотает смешок Эрхаан, отворяя двери в горницу:
- А ты пояс ослабь, - советует с ухабистой ухмылкой. - И тогда ещё влезет...
Когда лед встает на Вытле и Нъямзе, забираются в постель братья. Вместе засыпают, а на утро просыпается только Эрхаан. Касается пустоты там, где Аксар лежал. Остыли простыни.
- Огонь надменности не принимает, - мешает пламя Аксар, и Эрхаан пожирает сие чудо вожделеющим взглядом. – Внутри нас он заключен. С кровью течет, сердце кует, душой пылает. Нужно позвать его и выпустить...
Занимается Эрхаан тайком от брата, забыв про сон и покой. Зубами скрипит, глаза до слез напрягает, пока не начинает тлеть искорка на ладони. И узнавание накрывает, как случилось в детстве с выструганной из липки лошадкой. Вспыхивает огонь, пробуждая воспоминания, похожие на размытый отпечаток на стекле.
Знакомо. Знакомо Эрхаану то, как пламя способно перекатываться по ладони, расползаться по предплечьям, скручиваться в воронку. Металл плавить, плавить песок.
- Братец! – Восхищенно чирикает Аксар, когда Эрхаан хвалится, чего сумел достичь всего за три дня.
Гасит огненный сгусток и, спрятав ожог, вопрошает нарочито небрежно:
- Чему ещё тебя учили?
Ведет в божницу Аксар. Касается струек дыма от зажженных палочек благовоний. Мерещится Эрхаану запах скрипучего мороза, а струйки вдруг в петельки свиваются:
- Ветер заклинать. Воду. Потом поведает сестрица, как погоду менять, землю сотрясать, зверей подчинять. Из теней шить, людские мысли разбирать.
Давно ушел. Ушел и не разбудил. Решил, что так будет проще.
Водит Эрхаан пальцами по простыни, прежде чем сесть. Снег за слюдяным окном скрадывает следы.
- Как вернусь, всё-всё тебе расскажу. И ты покатаешь меня на санках!
***
Прекращает вышивать Амаана в седмицу накануне зимнего солнцестояния. Люд сгребает на полях снег в кучи и втыкает сверху ржаные колосья.
- Княжичи! – Копытце сороки, серьги - бронзовые коньки. Стелются рукава душегреи разноцветными крылышками на белогорский лад.
Спрыгнув с крыльца, подбегает Эрхаан к Пашаче, но застывает в сажени, колеблясь. Смотрит сверху вниз, и улыбается женщина, показывая щелку меж зубов. Прядка волос выбилась из-под платка. Западает в душу юноши эта трогательная мелочь.
- Княжич, - щебечет Пашаче, и Эрхаан падает в её объятья. – Полгода вас не видела, а как вы вытянулись!
- Это ты ниже стала, - смеется. Пальцы проводят по его скуле, посылая мурашки.
- И бородка режется. Хозяюшка, будет медом жизнь ваша! – Приветствует Пашаче княгиню. Поправляет Кангыжу соболью шапку, сползшую ему на глаза. – И вам доброе здравие, княжич!
У ворот запрягают сани. Кисточки сбруи, на дуге – россыпь колокольчиков. Чтобы слышал люд, кто едет. Придерживает рыжеволосый Саян лошадей под уздцы, Яруш усаживает в сани своих дочерей.
- Матушка, нас ждут, - торопит Эрхаан, заметив, как махнул ему воевода - в шубе до пят точь-в-точь медведь.
- Бегите, - топаз очей обращается к Ярушу, и тот кланяется, положив руку на сердце. Всё хорошо будет с вашими сыновьями, хозяюшка, не тревожьтесь.
Кангыж вприпрыжку несется впереди брата. Княгиня же берет Пашаче под локоть.
- Пойдем. В горнице чая отведаем. Расскажешь, как ваше с Миношем житье...
Несется тройка удалая. Звенит, гремит, грохочет. Погоняет Яруш, улюлюкают братья. Дочери воеводы напротив восторженно притихли. Голубки в гнезде меж мальчишек, ликами смуглы, губами – вишня.
- Быстрее! Быстрее! – Приказывает Эрхаан, бросая взгляды на старшую из сестер, Мавву. Красуется, жаждя её восхищения. Терпкое оно, как смородиновое варенье.
Бурлит град. Вымощены улицы досками. Мелькают заборы да дворы. Красны флажки торговых рядов, не смолкают крики зазывал. Богата ярмарка. Всё сыскать можно от заморских специй и тканей до домашней утвари и оружия. Скоморохи закатывают представление. Связки баранок в толпу кидают, потешными песнями заводят хороводы под жалейку, кувыркаются, на ходулях расхаживают.
Замерзло озеро. У пристани ни суденышка - корабли затянули в амбары на зимовье. Сойдет лед по весне, и отправятся они на юг, до султаната. Сойдет лед по весне, и отправятся они на север, туда, где Варнхольды и Гитъольды топоры к набегам точат...
- Минош на полюдье, а оттого я преподношу вам дары от нашей семьи, - содержимое ларчиков и сундучков. До подарков княжичам доходит Пашаче. – Кангыжу лук. Больно люба ему стрельба. Аксару тальхарпа. Он о ней спрашивал у Миноша, услыхав на торговом судне. Эрхаану кинжал, сталь аларская. Чтобы берег братьев.
- Хорошие дары, - манит княгиня присесть. – Мои вечером доставят. Платья, кику, бусы, а твоему мужу кафтан да шубу.
- Что вы, хозяюшка. Избаловали меня, девку простого рода.
- Уже не простого. Ты - хоть доверенного лица князя. Вижу, ладите вы с Миношем, - отпивает княгиня из фарфоровой белогорской чашечки, придерживая крышечку. Сушенные бутоны и чайные листья.
- Не передать, как я благодарна вам и княже, что одобрили вы наш союз. Я и мечтать не смела о подобной доле.
- Когда по доброй воле, то всегда лучше, - благодушно подмечает княгиня.
Слуги уносят ларчики и сундуки. Ставит Пашаче чашечку.
- Скоро ли срок у вас, хозяюшка?
- В следующем месяце, - ладонь на животе, твердом, что дынька. Под сарафаном да рубахой мужниным поясом подпоясана. – Думаю, девочка будет. Я никогда столь ладно не пряла и не вышивала, как в эти снеси. И время пробежало, оглянуться не успела.
- Видно, она будет рукодельница.
- Надеюсь. На прошлой седмице лесничие доложили, что в окрестностях появился олень, белый как снег.
- Благой знак.
- Муж желает добыть этого оленя и шубку из него новорожденному сделать.
- Добрая затея.
Но топазовый взгляд снедаем тревогой.
- Только неспокойно мне.
- Отчего, хозяюшка? Али медвежьи следы находили? Метки на деревьях? Сами деревья поломанные?
- Не находили... Но на хэхэ перед охотой я гадаю, - тяжко даются слова княгине. – И в этот раз они предсказали беду...
Выглядывают сестры из-за широкой спины Яруша. Кангыжа воевода на плечо усадил, чтобы всё было видно княжичу-наследнику. Эрхаан же вперед вышел. За упряжь держится.
Движется шествие. Под треск трещоток, бой барабанов и чугунных заслонок, стук ложек, шорканье гребешков и переливы гармошки обходят дворы Васли Кугыза и Васли Кува с разномастной свитой, скрывающейся за масками.
Размахивает «старик» лаптем, в руках «старухи» веретено и кудель. Идут проверять, как народ ведет хозяйство. Кто плохо - того свита поколотит и измажет сажей, а кто хорошо - тем предрекут обильный урожай и за ноги дернут, приговаривая:
- Да принесут овцы весной по два ягненка: овечку и барашка.
Клянчит детвора сласти у переодетых в женское юношей и в мужское девок, у уродливых «нечистых», у рогатой «козы», у блеющей «овцы», у лающей «собаки».
Замечает Эрхаан в толпе маску с рожками. Зубриста черта рта. Девица средь таких же ряженых замерла и в упор старшего княжича рассматривает. Угольна копна, ледяной блеск в узких прорезях глаз. Мерещится юноше шепот, точно кто пересыпает землю. Мерещится стон гортанный.
Скачет паренек на палке с лошадиным черепом. Ревет «медведь», и черен мех вывернутого тулупа. Посмеивается девичья маска, подступая к «зверю». Когти на меху, мех под когтями. Темнеет в глазах Эрхаана. Уходит земля из-под ног. Взмахивает он руками, а барабаны и заслонки громыхают поминальным набатом. Конь тройки вскидывает голову, испуганно заржав.
- Княжич? – Окликает Яруш.
- Поскользнулся, - врет юноша. Сбилось дыхание. Ищет взглядом привлекшую его в толпе маску. И не находит...
Никто не ляжет спать в ночь Шорыкйола. В бане попарятся, наряды и маски сожгут. Проведет Алекша обряд «смывания лихорадки», ненадолго заглянув в княжеские хоромы. Золой из семи печей, разведенной в воде, обмоет все дверные притолоки.
- На синем море дуб стоит. На том дубе – тридцать три каракуля и тридцать три ворона. Сидят без крыл, без перьев, без ног и без кишок, без головы, без клюва и без очей. Как этим воронам по земле не хаживать, на небо не глядывать, так и роду Тоичей недугами не баливать. Заговариваю вас, хвори, уходите на горы, лесы, холмы, скалы, на боярышник, на колючий кустарник!
Собралась за столом княжеская семья с близкими людьми – Пашаче и воеводовой четой с дочерями. Коман мелна таят сливочным маслом, похлебка из баранины исходит наваристым духом. Вдохнешь – насытишься. Перемечи и сокта, шурашан студня и утка с кашей, кисель и чай с молоком, уячу и корзинки с ягодами да орешками.
Вараш позволяет Эрхаану пить медовуху. Кангыжу дают лишь пригубить, чтобы не захмелел мальчонка. Не сидится ему за столом. Порывается опробовать подарок бывшей няньки.
Из лука прицелиться, по сеням прокрасться, выслеживая воображаемую добычу. Дочери Яруша подле Кангыжа синичками. Поставив яблочко на сундучок, просит Мавва княжича попасть, и тот распушает перья, напыжившись от девичьего внимания. Но попадает. Не зря Минош его наставник.
- Иди к нам, брат! - Зовет Эрхаана.
Мавва же, вытащив стрелу, кладет яблочко на изразцовую печку. На юношу посматривает. Четырнадцатый год ей, и уже можно с уверенностью сказать – отбоя от сватов не будет, все пороги истопчут.
Почему бы и не взять её себе? Будущему воеводе дочь воеводы нынешнего.
- Обожди немного, - откликается Эрхаан с тягучей улыбкой и к князю подходит. Удачен момент - отвлеклась Амаана, заболтавшись с Пашаче и женой воеводы.
- Отец, - поворачивается Вараш к сыну. – Я услыхал от дворовых, что вы желаете добыть оленя для новорожденного дитя. И я желаю подарок сделать. Прошу, возьмите меня с собой. Зайца поймаю, чтобы варежки к шубе были.
- Добро. У матери отчего не спросишься?
Воровато оглядывается Эрхаан.
- Матушка на сносях, срок ей подходит. Тревожится она. Хоть чего тревожиться, если я с вами отправлюсь. Ничего мне не грозит, однако расстраивать матушку не хочу. Потому у вас испрашиваюсь, и вас же нижайше прошу матушке не говорить. Иначе не пустит.
Глушит смех в ладони Вараш, опираясь на руку. Чует Эрхаан проницательный взгляд княгини. Виду бы не подать и голову в плечи не втянуть. Выдыхает заговорщически отец:
- Добро. Как Шорыкйол закончится. Что ж, - произносит громче. – Отправишься со мной на полюдье осенью.
- Правда? – Загораются азартом мглистые очи.
- Правда, - подтверждает князь. – Возьмем моего старшего сына подсобить нам, Яруш?
- Возьмем, хозяин, - словно благословение. – Всему научим. Станет однажды таким же добрым воеводой как я.
Эрхаан покидает ложницу, только брезжит рассеянный свет. До отцовской двери остается не более сажени, когда князь сам выходит. Показывает сыну знак быть тише.
Спит Амаана. След от поцелуя мужа на лбу. Хранят простыни тепло, помнят запах, как помнит разморенное женское тело дурманящую тяжесть, аккуратно заполняющую и размеренно покачивающуюся, чтобы не навредить.
Отбывает князь с отрядом в пять человек. Эрхаан перекидывается у Тайги через нож. Стелются облачка дыхания, взрывают снег кони. Трусит по насту волк. Шум зарождается вороньими стаями. Поднимают лесничие зверя лаем собак, гоня из убежища.
Яруш с князем затаиваются у бурелома на краю поляны. Дружинники растягиваются по обе стороны от них. Эрхаан же рыщет неподалеку. Добыча пританцовывает у кустарника на задних лапках, обдирая кору.
С подветренной стороны заходит волк. Сильно бы шкуру не попортить, иначе какие рукавицы. Ветер струится потоками. Клёкот сердца. Не сводит глаз с зайца Эрхаан. Из засады срывается, когда внезапный оклик раздается:
- Бра-а-тец, - на ухо выдыхает, коснувшись загривка. Скрежещет осколками.
Скуляще взрыкивает Эрхаан от испуга. Запинается, озирается – нет никого, и за убегающим зайцем бросается. Ругает себя почем свет стоит. Нет здесь брата и быть не может. Но что-то незримое скачет в вышине. Дразнится:
- Бра-а-а-те-е-ец.
Разворачивается Эрхаан, оскалившись. Жаждет покарать шутника, что охоту ему испортил. Ты ли, леший, не дал зайца задрать? Вы ли, лесавки, подлость учинили?
Прозрачен лес. Не спрятаться. Но противоестественный страх лапы слабостью подгибает. Покачиваются деревья. Черное да белое, белое да черное. Есть там кто-то, и от его присутствия трясется Эрхаан, поджав хвост.
- Бра-а-а-те-е-ец, - подхватывает Тайга, а ветер, постукивающий косточками, вдруг визгливо всхрюкивает и швыряет снег в морду волку.
Клацает Эрхаан челюстями. Отрывист рык. Убираться нужно. К отцу возвратиться и о неведомой напасти предупредить. Шорох совсем близко.
Шарахается Эрхаан. Притаилась лесавка в корнях ели. И может поклясться волк, что никогда не видел, чтобы в очах жены лешего плескался подобный ужас. Прикладывает крючковатый палец к губам лесавка. Крик разбивается вдребезги над лесом ...
Приближается лай. Прицеливается князь, но вместо оленя пурга слепит. Утекает белая шкура.
- Киямат подери! – Подстегивает коня Вараш. – Пшел!
Несутся всадники. Еле поспевает Яруш за князем. Еле поспевают дружинники за Ярушем. Кони под ними беспрестанно спотыкаются, а лес раскручивается и раскручивается, словно моток сукна. Будто не скачут дружинники, а на месте топчутся.
Уже не разглядеть Яруша и князя не разглядеть. Нарастают стук и треск. Злорадствует ветер. Кличут дружинники, но даже эхо им не отвечает. Зато некто другой отзывается монотонным стоном...
- Пшел, пшел! – Сердито щелкает кнутом Яруш.
Пытается не упустить князя, и вдруг, охнув, поводья натягивает. Поздно. Врезается конь в возникшую из ниоткуда нагую девку, и точно не на человека налетает, а на дерево. Брызжет кора багряным. Хруст.
Ревет конь, вращая выпученными очами. На груди мясо висит ошметками. Кость белеет, порвав плоть. В облака целит. Плывет всё перед очами Яруша. Держась за голову, кое-как принимает сидячее положение воевода. Нет девки. Осина вместо неё. И на стволе лоскуты лошадиной кожи лохмотьями.
Настигает стрела оленя. Незамедлительно новую стрелу достает князь. Прищуривается, чтобы попасть в шею зверя, но ураганный ветер обрушивается ястребом. Закрывается рукавом Вараш, зашипев.
- Стой! - Послушно останавливается конь.
Встает князь на стременах. Недоумение им овладевает. Был олень и не его. Ветром как щепку унесло.
- Яруш? – Но никого позади. Хмыкает Вараш. – Что за дела?
Лужицы крови. Колеблется князь, но всё же бьет пятками по бокам, и конь трогается легкой рысью. Стрела на тетиве. Петляет след, круги выписывает. Березы многоглазые, и очи их бездонные. Недоумение сменяется предчувствием. Не ведет себя так олень. Не след то. Волшба!
И стоит так подумать, как смолкает ветер. Тишина окутывает лес. Цепенеет Вараш, натянув поводья. Сердца стук - гром, дыхание - буря. Дрожит конь, но не двигается. А тишина идет рябью, обращаясь монотонным стоном, повисшем на страдальческой ноте. Как в кошмарном сне выхватывает движение боковым зрением Вараш и осторожно поворачивается. Стрела вздрагивает на тетиве.
Пошатывается громадная туша на задних лапах. Чернее ночи раскачивается ужасающе медленно спиной к Варашу и стонет-стонет в вечности мгновения. Что-то мокро поблескивает на ветвях. Сглатывает князь. Кишки это висят. Смятая груда у мохнатых лап. Очередную ленту вытягивает шатун, вешает, не прекращая свой надсадный стон.
Нет. Не шатун...
Изъеденная проплешинами шкура собралась складками. Копошатся в ней белые комочки. Готов поклясться Вараш, что куда больше лап у твари чем полагается. Новая петля кишок. Запах гнили.
Дух. Нечисть.
Вараш пробует развернуть коня. Тишина залепила уши и рот кляпом заткнула. Ломается она оглушительно громко треском задетого прутика. В следующий миг обрывается монотонный стон, и конь поднимается на дыбы.
Не верит князь тому, что происходит. Потому как чудище, в мгновенье ока очутившись пред конем, ухватило того за шею. На Вараша взглянуло игриво. Осклабилось с садистским утешением рядами зубов и огнями пустых глазниц. Натянута задубевшая кожа на человеческий череп, приделанный к медвежьему телу чарами.
Серпы когтей проходятся по животу коня. Пущенная стрела оцарапывает щеку твари. Меч из ножен вырваться желает, но кто ж ему позволит.
Кричит Вараш, когда чудище опрокидывает на него коня. Сверху запрыгнув, проходится лапой по мужской груди. Ребра подцепив, дергает, в сугроб откидывает. Вновь налетает, перебирая конечностями. Рвется из хватки князь, пинается, рычит, кулаком тварь по морде бьет. Хрустит височная кость, хрустят костяшки пальцев. Съехала маска с черепа чудища, под маской - черви. Сыплются на Вараша дёргающимся клубками.
Хихикает нечисть, выпутывая из складок шкуры дополнительные пары тенистых рук. Запустив когти в мужские бедра, подминает под себя князя и дышит тошнотворным смрадом в его перекошенное лицо. Нашарив содрогающийся живот, тазовые кости выворачивает, ребра выкорчевывает.
Срывает связки Вараш. В глазницы твари метит, но щелкают зубы, и крик переходит в сиплый хрип. Окровавленные пальцы теряются в снегу. Упивается чудище. Ветер беснуется, потроша небосвод. Темнеет. Или то в закатывающихся глазах?
Нагнувшись к вскрытой груди, вбирает воздух тварь обрубком носа. Урчит, смакуя момент. Где там трепыхается упрямое сердце? Вараш же поднимает ватную руку. Оттолкнуть. Не позволить. Меч погребен под вонючей шкурой. Там же и ноги.
Рык вдруг кидается черным волком.
Хочет закричать Вараш, но выдох теряется по пути к горлу. Хочет закричать Вараш, чтобы уходил Эрхаан, повисший на завизжавшей твари мертвой хваткой. Полосует волк морду чудищу когтями, в сочащуюся гноем плоть вгрызается.
Ниже раскаленной груди Вараша неправильно пусто. Поддергивается свет мутной пеленой.
Амаана, оборотница милая. Топазовыми очами поглядывает в любопытстве, пока лежит он на циновке в чуме. Улыбается, показывая ямочку на подбородке, прежде чем уста её накрывают поцелуем пред взором Богов. Амаана, изможденно на подушках раскинувшаяся, одеялом укрытая. Кормит грудью новорожденного сына, и ничего прекрасней в своей жизни не видел растрогавшийся Вараш. Амаана, под боком посапывающая. Руки на её округлившемся животе.
Не увидит. Не поприветствует в этот раз князь свое дитя. Ничего не подарит...
Срывает с себя волка тварь, но Эрхаан опять бросается. От отца отгоняет. Кровавая пена с клыков капает, мгла очей прожигает ненавистью. Злится чудище. Ощупывает изорванную маску и заходится воплем, от которого закладывает уши. Девица, внезапно утратившая красу. Невеста, изуродованная завистливыми подругами.
Слишком быстро. Сипит Эрхаан от удара. Красное. Вокруг недвижного отца. Вокруг него самого. Хруст. Это снег под паучьими лапами или собственные кости? Красное небо. Деревья красные. Слезятся глаза, нос закладывает. Безвольно запрокидывается голова, когда врезается тварь в волка, мнет, перемалывает. Переворачивается мир, пустившись в сумасшедшую пляску. Даже боли нет. Онемение свинцовое.
Тряпкой летит Эрхаан. Чиркнув спиной по снегу у плеча бездыханного князя, срывается с края оврага и вниз катится. Слезает волчья шкура. Выпускает юношу и охотничий нож. Опять красное. Не дергается и не вертится. Расплывается озером. Холод.
Лежит Эрхаан, уткнувшись лицом в сугроб. Стеклянен взгляд. Иней ресниц, багровый, как и всё внутри. Как и всё, что хватает за плечо, окуная в беспросветную боль. Хрипит Эрхаан, а в густеющей пелене склоняются к нему студеные глаза и светлые пряди, прежде чем вогнать в грудь юноше его собственный нож.
Слепо разинут рот. Мрак накрывает спасительным забытьем.
Тоннели - бесконечный лабиринт. Пасти в них - пленники. Полустерлась на боку люльки уточка, держащая в клювике горсту земли.
Вспоротое-перепоротое, латаное-перелатаное наивно в люльке прячется и заходится в высоком плаче, когда хватают его за пакли волос, когда всаживают нож. По-мясницки кромсают, вырывая драгоценную искорку из груди, да больно жгучей она оказывается. Не дается.
Тольконе упустят и не откажутся от своей охоты. Заточают искорку в ноже: осквернённомлезвии и рукояти боярышника. Не стала добычей, так будет трофеем.
- Княже! Княже!
Обезглавленная медвежья туша в сугробах. Раздулось брюхо от червей, ребра и позвоночник торчат спицами. Череп с потухшими глазницами на девичьих коленях. Поглаживают его, стряхивая остатки испорченной маски.
Не печалься, милая сестрица. Красивая ты. Пригожей тебе лицо сошью.
Шкура на девичьих плечах, нож в руках. Похрюкивает «росомаха», наблюдая с противоположного берега оврага, как Яруш валится у распластанного Вараша. Как волосы на себе рвать принимается.
В немом ужасе обходят лесничие полусгнивший труп медведя и тела убитых дружинников. Шепчутся. Зарянка же надрывается у края оврага. Вскидывает Яруш голову, стоит заглянувшему вниз лесничему закричать:
- Княжич! Там княжич!
Лежит искалеченный Эрхаан на дне оврага, и не сыскать рядом с ним его заветного ножа.
***
Мелкие снежинки оседают крошевом. Всадники въезжают на двор, и среди их коней нет ни вороного жеребца князя, ни рыжего мерина воеводы. Натянуты веревки. Сбежались слуги.
Когда появляется первая волокуша из еловых ветвей, Амаана чувствует, как что-то обрывается у неё под яремной впадинкой. Плащ накрывает лежащего, но она узнает. Она выхватывает взглядом свесившуюся руку и серебряный перстень на мизинце. Она слышит запах. Удушливый металлический запах, которому нет конца и края.
Когда появляется вторая волокуша, Амаана давится вдохом. Серое небо. Черная хвоя. Впервые в жизни ей не хватает смелости приглядеться. Впервые в жизни она отводит глаза. Хмарь. Двоится, троится, словно бьют по зеркальцу.
Прекратите. Умоляю!
Плащ Яруша, закрывающий Вараша, покрыт разводами. Сам Яруш у волокуши, и его поникшие плечи говорят яснее любых покаяний.
- Хозяйка? – Пашаче подхватывает Амаану под локоть.
Гаснет взмах женской руки, повиснув плетью вдоль тела. Низ живота скручивает резкой болью и липкий жар заливает бедра.
- Помилуй, Шочын Ава. Повитуху! – Визжит Пашаче, оседая под тяжестью княгини. - Скорее! Помогите! Помогите хозяйке!
Это дурной сон. Дурной сон в ненастную ночь. Стоит перевернуться на бок, он будет рядом. Стоит перевернуться на бок, можно будет закинуть ногу ему на бедро.
Остывшие простыни.
Она кричит, намереваясь выдрать когтями легкие, выгибается. Визг раскалывается под потолком. Мог бы, раскрошил бы балки. Мог бы, раздробил бы стены. Разрывает простыни Амаана заострившимися когтями, терзает их зубами. Тужится-тужится, жмурясь до кровавых пятен. Пятен на плаще воеводы.
Это дурной сон! Дурной сон, который растает дымкой, и ничего не будет о нем напоминать. Увидит Амаана своё отражение в очах сумрачной хвои, услышит низкий перекатывающийся смешливой хрипотцой голос, ощутит пальцы на своей щеке. Вараш будет её. Продолжить быть, как и предначертано судьбой.
- Хозяйка, хозяйка, - ей пытаются помочь.
Но она скалит клыки, она отмахивается, она вновь кричит, переходя в животный вой. Она падает на истерзанные, насквозь пропитанные потом и кровью простыни, и ей кажется, что её сердце перестает биться. И лишь когда раздается крик новорожденного, когда перерезают пуповину на веретене, Амаана, мелко вздрогнув, открывает глаза.
Младенец, завернутый в материнскую рубаху. Кладут его подле княгини молча, потому как нечего сказать. Никогда не увидит дитя своего отца. Никогда не узнает. Амаана берет крохотную ручку в свою. Слабая недоношенная малышка, родившаяся раньше срока. Малышка, которую она сама потом допечет в печи. А вокруг пусто и холодно. Словно в Тайге в морозную ночь.
Ночь. Да. Полярная ночь без единого огня в небе.
- Хозяйка, хозяюшка, родная, добрая наша покровительница! Просим, молим! Куда вы? – Они падают ей в ноги, они хватаются за полы её рубахи. Но она всё равно явится в божницу.
- Выйдите, - приказ.
Никто не посмеет запомнить её такой, даже старик туно. Подобной ведьме в неподпоясанной грязной рубахе, нечёсаную, уставшую, с пролегшими тенями под очами, в которых тлеет пепелище.
У изголовья умершего три свечи. Одна для Киямата, властителя мира мертвых. Вторая для его помощников, обсидиановых змеек. А последняя для покойника. Гремит храмовый колокол. Траурна его песнь. Пройдет душа испытание Киямата, и, взлетев ястребом, отыщет на заоблачных просторах родовое древо, чтобы когда-нибудь явиться в мир.
Окаменели гордые черты. Считывают женские пальцы, запечатлеют. Каждую морщинку, каждую родинку, каждый волосок. Пока сцеловывают губы. Тщетная попытка отогреть. Амаана поднимает накрывающее мужа одеяло, и только тогда рыдания вырываются из её груди.
- Ва-а-а-раш, - протяжный скулеж. Опускается одеяло, скрывая раскуроченное, омытое, подлатанное. Но такое не зашьешь. Такое не поправишь. Руки. Руки, к которым пришили оторванные пальцы.
На груди Вараша его амулет-гау и сделанный супругой оберег. Снимает их Амаана, вешает себе на шею. Выпускает скорбь, воя до хрипоты, уткнувшись ему в шею. Нет биения сердца. Нет его. Вязнут вопли. Отчего ж не кончается боль? Отчего ширится?
Не ответит. Не утешит. Она запрокидывает голову, она искусала свои губы в мясо. Мнет его руку в своих. Разъедает горючая соль, повисая ниточкой слюны.
За что, Боги? За какое прегрешение?
Потеряла счет времени Амаана. Не двигаясь, обратилась изваянием. Ещё одной мертвой. Дорожки соли. Колокол гудит. Размеренно и печально.
Где-то Яруш донимает старого туно. Где-то Яруш собирает людей, чтобы найти того, кто убил князя. Не важно, нечисть иль другой медведь. Он найдет его и удавит собственными руками. Текут слезы по заросшим бородой щекам, и воины почтительно отводят взгляд.
Где-то Пашаче у постели княжича меняет тряпицы и отдает распоряжения слугам. Где-то княжич обрывается свистящим дыханием. И застывает Пашаче. Застывает Алекша, промывавший раны отваром из коры калины. Глядят они на разгладившийся юношеский лик.
Проверяет молодой туно биение княжеского сердца, Пашаче же ловит дребезжащий вопль в ладони. Не шелохнутся слуги. Тихо в ложнице. До того тихо, что тишина скатывается ватой по углам. Нарушает её лишь ветер. В окно стучится так, что звякает слюда.
- Нужно освободить душу, - произносит Алекша севший голосом.
Поднявшись, открывает створку, впуская снежные вихри. Женское хихиканье в гласе ветра. Вой взлетает над псарней. Подкосились лапы Зарянки. Тявкнув напоследок, будто приветствуя хозяина, обмякает сука лайки. Отдается смерти.
- Туно..., - сдавленно выдыхает Пашаче, и её испуг вынуждает Алекшу отвлечься.
Поднимается грудь княжича с натужным хрипом. Заходится Эрхаан нечеловеческим стоном. Жуткий дребезжащий звук, распадающийся на разные голоса, что переходит в затрудненное дыхание.
- Ожил, - шепчет в ужасе кто-то из слуг, когда Алекша кидается к юноше, спешней раны обрабатывает.
- Торопитесь! – Вскидывает Пашаче рукава, сверкают слезы. – Несите горячей воды!
- Я вас отыщу, ястреб мой, - поцелуй опадает на мужской лоб, на закрытые веки. Последними Амаана запечатывает уста мужа. – А пока мне нужно ваше сберечь. Сыновей. Дочь. Миштаву. Красавицу. Умелицу, - новая волна боли, глубокий вдох. – Летите, мой князь. Мой Вараш.
Эрхаан теплится угольком. Заштопанный, туго-натуго перевязанный, можжевельником обложенный, травами окуренный, отваром белладонны одурманенный. Всё что могли, сделали. Всё что знали и умели.
Бдит Алекша день и ночь, призывая духов, читая заговоры и вкладывая свет своей души. Удержать.
- Летнему цвету зимой не распускаться, боли навек прекращаться. Не от папоротникову цвету, не от камени воды, от княжича ни руды. Как веточка сломанная к деревцу прирастает, так кости у княжича вновь едины становятся...
***
Дубовый гроб выстлан бархатом. Ветвь боярышника на груди, лишившейся дыхания. Синева кафтана, белизна вышивки. Чернено серебро гривны и вплетенных в волосы бусин. Кланяется люд, когда вывозят гроб из детинца. Сбивается толпа, сиротливо бредет по полям. Лапник устилает путь. Едет княгиня во главе. Стиснуты поводья. Кангыж пред ней. Опухли глаза. Крепится мальчонка, будущий князь.
Ель высокая. Ель старая. По указанию туно подкопают её корни. Опустят гроб головой на север, засыплют землей под рыдания плакальщиц и панихиду, что гремит колоколом. Предадут огню лапник, по которому пришли.
Мирно спи, покойник. Не возвращайся нечистой силой.
В божнице работа спорится. Присоединяется лик Вараша к ликам его предшественников. Печи хором натоплены можжевеловыми дровами. Обновлены веточки-обереги над дверьми.
Слушает княгиня сдавленное дыхание Эрхаана. Изошли слезы.
- Волчонок мой, - взяв смоченную в травяном настое тряпицу, отирает пот с висков Эрхаана княгиня. Бессонны ночи. - Мой боотур.
Когда Минош возвращается с полюдья, княгиня готова взвалить на себя ношу и понести её с гордо поднятой головой. Зовет двух самых верных слуг мужа, двух воевод. Престол парадной горницы. Под ногтями Амааны ястребиные клювы подлокотников. На коленях - притихший Кангыж.
Кланяются Яруш и Минош:
- Приветствуем вас, хозяйка. Внимает вашей воле.
Несколько смягчаются женские губы. Не показывают клыков.
- Кангыж – законный наследник. Как только ему исполнится шестнадцать, он воссядет на престол.
Кивают воеводы в единодушном согласии.
- Но пока он мал, я буду править, как хоть почившего князя и замена, оставленная им хранить его наследие. Подчинитесь вы этому порядку?
- Подчинимся.
Рысь в женском обличии взирает, не моргая. Желает удостовериться, что действительно приняли сказанное, не замыслили зла. Чеканят воеводы:
- Подчинимся, хозяйка! Правьте мудро, пока ваш сын не вступит в возраст и не унаследует титул своего отца. Клянемся служить вам верой и правдой до конца своих дней.
Вытянута женская рука, перстень-печатка на большом пальце. Прикладываются к нему мужчины, и Амаана давит выдох облегчения.
- Я принимаю вашу клятву. Яруш. Хочу сосватать Кангыжу дочь уездного наместника Земовита Старгородского из рода Пястов. Он имеет наиболее обширные владения и пользуется влиянием у бояр. Чтобы уберечь его от дурных помыслов, мы позволим ему приобщиться к роду Тоичей. Пошли сватов и сам отправляйся поглядеть на его дочку. Станет она княгиней Кангыжу.
- Будет исполнено, хозяйка! Ваше решение упрочит мир.
- Миштаву же следует сосватать за Горана, сына уездного наместника Иляша Падницкого из рода Смаргдовичей. Уравновесит то честь, оказанную Земовиту. Ни один из наместников не должен быть выше другого, ни один из них не должен забываться. Яруш, и это дело тебе поручаю.
- Будет исполнено, хозяйка!
- Я и про твоих дочерей не забываю. Пусть старшая, Мавва, выйдет за Аксара. Ты верно служил моему мужу, - кривится старший воевода, потупившись. – И я не виню тебя за то, что случилось на охоте. Так судьба распорядилась. Род твой останется связан с Тоичами.
- Благодарю... - откашливается Яруш. – ...благодарю, хозяйка.
- Минош, - взгляд раскосых ногатовых очей. – Хорошо позаботься о Пашаче. И если она родит, возьму ваше дитя на службу. Не важно, мальчик иль девочка. Пусть станет другом моим детям и добьется высот отца.
- Не достоин я того, хозяйка.
Предупреждающий жест:
- Мне решать, достоин или нет. Продолжайте нести службу и защищайте нашу семью.