Интерлюдия: Птичник
Просыпается Воронёнок, словно из омута вынырнув. Почти погасла свеча. Примостились тени на плече спящей Иволги, перебирают рыжие пряди Огневицы, поднимаются и опускаются вместе с грудью похрапывающего Горко. И смотрят.
Смотрят на Воронёнка бездонными провалами. Не пошевелиться. Ледяные когти ведут по шее, нащупывая невидимую нить. Пахнут тени скрипучим морозом. Приглушенный вдох. Получается двинуть пальцами. Тени вдруг поднимаются, и мальчонка поднимается за ними безвольной куклой. В полудреме перешагивает через Горко.
Струятся тени сквозняком. Вздрагивает огонек свечи, уязвимый и слабый, а Воронёнок переступает на заплетающихся ногах порог покоев. Туда, где река теней обращается океаном, но отчего-то видит ребёнок неровный пол. Моргает, смутно осознавая, что не должно так быть, а мгла имеет течение, волочит, смыкаясь колодками на лодыжках.
Вспыхивают прожилки серафинита синевато-зеленым дымом. Лестница, ведущая в Нижние Чертоги. Гул окружает материнской песней, смиряющий волю.
Цепляясь за стены, Воронёнок преодолевает спуск. Сырость в носу и гнилостный вкус во рту. Следуют серафинитовые всполохи за мальчонкой, чтобы потухнуть у подножия лестницы. Дыхание горы сдувает пряди со лба. Гул усиливается. Гул уже и есть непроглядная мгла, гул уже и есть Воронёнок.
Нечто касается раскрытых губ, заливается вовнутрь. Ноющим ощущением спускается к желудку. Напряжение становится нестерпимым. Точно за грудки схватили, точно зажали струны и дёргают-дёргают.
Кормит гора захлебывающегося глотками Воронёнка чем-то затхлым, промозглым и склизким. Насильно кормит ребёнка, взмокшего и дрожащего в цепкой хватке мглы.
Хлад сменяется злым жаром. Ладони вздуваются пузырьками ожогов. Отступает мгла, распавшись на беснующиеся тени. Разводы породы на стенах - искривленные в вопле лики. Вихрится пламя в руках Воронёнка. Сидит мальчонка на полу, утирая слезы, перепуганный, но счастливый. Хохочет гора.
Пей, птенчик. Кушай, птенчик. Щедра мать. Многое сулит. Пепел на языке, прах на зубах, чары в венах. Пусть наполняется твоя чаша, чтобы можно было испить её досуха.
Просыпается Воронёнок, словно из омута вынырнув. Горит свеча. Потягивается Горко. Зевает Иволга, прикрывшись рукавом.
- Что с тобой? – Спрашивает у мальчонки, который найтись не может. Явь иль сон? Иволга же наклоняется ближе, и подушечки её пальцев прекрасно настоящие. – Дурное приснилось?
***
- В птичник обычно мало кто заходит, - гранатовые бусы Самоцвета выбиваются из-под ворота рубахи, когда Белый ведет Воронёнка по винтовой лестнице.
Если бы Иволга не дала подбитую мехом накидку, давно бы окоченел мальчишка. Запыхался. Блеклый свет бойниц, оконца в крыше башни. Ютятся пернатые на жердях.
- Почему они здесь?
Белый останавливается, позволяя передохнуть. Нет на здешних стенах витиеватых письмен породы. Монолитная монохромность, а оттого пространство кажется тревожно пустым. Упадешь в него и растворишься.
Но больше всего пугает Воронёнка отсутствие гула. Затих тот, стоило зайти в птичник. Остался за порогом. Тишина бьет обухом, заставляя потеряться. Словно из утробы вытащили и бросили на произвол судьбы. Переругиваются птицы, но столь жалки эти звуки по сравнению с обволакивающим клекотом, что обитает в Чертогах.
Дотрагивается до своих ушей Воронёнок. Белый замечает его смятение.
- Так всегда с непривычки, - произносит четко, убеждая мальчонку, что на месте его слух. – А про птиц... Я слышал, они служат Матери Зиме и её Старшим Детям. Вести приносят да за землями присматривают.
Крапинки помета. Орлица прекращает чистить хвост. Ёжится Воронёнок.
- Я иногда их подкармливаю, - восхищенная улыбка Белого. - Они красивые, духом свободные.
Хмыкает ребёнок, в сомнении оглянувшись на орлицу, перебирающую серпами когтей, и ускоряет шаг.
- А ты встречал Матерь Зиму?
- Нет.
- А Кышт-Кьяле?
- Однажды встретил. Мужчину. Настоящий великан иль медведь из сказки Самоцвета. Я не посмел долго на него смотреть. Почти сразу затаился.
- Почему? – Ладонь Белого не такая шершаво-грубая, как у Горко.
- Испугался, - признается юноша со вздохом. – В груди от страха так защемило, что думал, умру.
- Но почему?
- Вдруг я бы оскорбил его взор, - нервно пробегают по бусам пальцы.
- Почему?
Белый бросает взгляд сверху вниз и убирает пряди с левой стороны своего лица, открывая отсутствующую ушную раковину. Вместо неё маленькое отверстие и сморщенный обрубок похожий на скрученную гусеницу.
– Кышт-Кьяле правят землями, а мы не были избраны даже Акк-Кьяле. То Старшее Дитя вряд ли бы порадовал мой жалкий вид, - возвращаются пряди на место, душен стыд. – Я не хотел тревожить чужой покой.
Сколы неровных ступеней, крошка стоптанных краев.
- Осторожней, - бормочет Белый, помогая Воронёнку забраться на выступ.
Запахивает мальчонка полы накидки, зябко зарывшись носом в пушистый ворот. Юноша заскакивает следом и жестом гостеприимного хозяина предлагает выглянуть в бойницу. Жмется небо к склонам туманом. Свищет ветер. Нет и там гула горы, только ещё бо́льшая пустота, поблескивающая снежной коркой и порождающая мерзкое ощущение приставшего к позвоночнику желудка.
- Иногда в облаках можно отыскать очертания знакомых вещей, - делится Белый. - Словно небеса разговаривают. Я люблю здесь бывать.
- Колдовать? – Пододвигается к краю бойницы мальчонка. Мороз щиплет кожу. Завывает пустота, и её голос - тоскливый плач.
- Нет. Здесь плохо колдуется. Потому я лишь размышляю. Жаль, Самоцвету в птичнике не нравится, - ни злости, ни обиды.
- Белый, - шмыгает Воронёнок. – Скажи, почему вы хотите уйти?
Растерянность голубых очей. Мальчишка же продолжает, утирая нос:
- Я не понимаю. Зачем покидать гору? Здесь же хорошо. А там...откуда вы знаете, как снаружи? Вдруг плохо? Я не понимаю.
Тонок смех.
- Ты прав. Мы не знаем, каково во внешнем мире. У нас есть только зачарованные картинки как те, что показывает блюдце Иволги, и убранства, что гора для нас творит. Вещи, которые преподносят Матери Зиме, и сказки с песнями, доставшиеся от Старших, а им уже от их Старших.
Кивает Воронёнок, а черты Белого лучатся надеждой.
- Но знаешь, это чувство, которое нельзя описать. Мягкое, яркое. Как признание в любви. Дарит крылья, и ты вдруг понимаешь, столь ясно, будто вспыхнул огонь после многолетней мглы. Гора нам не дом. Наш дом где-то там, за её Чертогами. Ждет, когда мы придем, - смотрит юноша на Воронёнка, а тот насупился.
- Не чувствую, - произносит беззвучно.
- Ничего. Тебе необязательно чувствовать. Ты ведь любимец горы. Возможно она твой дом.
- Но если вы уйдете, я останусь один! – Взрывается Воронёнок. Влага обсидиановых очей, тронешь и прольется. – Я не хочу быть один! - Не замечает Белый, не замечает и мальчик, как притихли обитатели птичника, как повернулись к ним. Гул в пристальных взглядах, гул на кончиках клювов, гул, затаившийся в засаде и жадно ловящий каждое слово. – Почему бы вам не остаться? Почему не передумать?
За порогом тьма. За порогом оскабливается чужая воля. Глядят птицы, что служат Матери. А Белый видит в обсидиане детских очей извилистые коридоры. Видит гору и её извращенную суть.
- Нет, - произносит сипло. – Прости, птенец. Нам лучше уйти. Гора благосклонна, но что-то в ней не так.