Дети Зимы: Волчонок

Тени вернулись. Утекает Эрхаан из капкана их рук, бежит, да мешает топкая жижа. Задыхается юноша, бредет. Шарахается от вспышек, что вспарывают мрак. Слезы срываются в мшистую трясину.

Ревет чудище: маска расползается по швам на черепе, щелкает зубьями зловонная пасть. Растерзанный отец изогнулся, как люди не должны изгибаться. Березы - прутья темницы, безучастно созерцают смерть.

Кричит Эрхаан, но ни звука не идет. Встает на дыбы чудище. Подхватив отца за ноги и руки, трясет им, что играется. Болтается голова князя, то и дело открывая взору вспоротое горло. Внутренности выпадают комьями. Булькают, тоня в топи.

Холодный пот. Не помочь отцу.

Хохочет тварь. Ходит ходуном мир. По колено уже стоячая жижа. Загребает Эрхаан в поисках опоры.

Перекинуться. Нужно перекинуться.

Но тени подоспели. Ведут когтями вдоль юношеского хребта, и тот вылазит шипами. Падает Эрхаан, согнувшись. Срезают мочку его правого уха тени, проходясь вдоль линии челюсти. Чиркнув по левой брови, пропахивают скулу.

Беспомощно трепыхается Эрхаан, пытаясь заслониться, но тени обступают плотным кольцом. Всё жадней их касания. Кожу снимают лоскутами и присасываются к плоти. Тянут кровь из обессилевшего юноши, причмокивают. Учащенно вздымается грудь Эрхаана, мука застилает взор. Смыкается топь.

- Боюсь, хозяйка, даже если очнется, недолгий срок ему отмерен, - старческий голос доносится сквозь пелену горячки. Не шевельнуться. Не показать, что пришел в себя. Пересмеиваются тени, по ломтику откусывают и жуют, чавкая. Эрхаан же внимает своему приговору. – Год иль два, и то если судьба смилуется. Калека ваш сын. Не поднять ему меча, не пустить стрелы, на коня не сесть, - влага в уголках закрытых глаз, соскальзывает слеза. – И в волка не перекинуться...

Темница. Спустя время свыкается с ней Эрхаан. Повторяющийся кошмар про отца и чудище. Боль, ворочающаяся на краю сознания. И тьма, что не отпускает. Или он не хочет её отпустить?

Потому что тогда будет гораздо хуже. Кошмар обернется жизнью, боль сокрушит своей мощью, а тени превратятся в ввергнутое в агонию тело. Уж лучше пребывать в забытье.

Почему смерть столь жестока? Почему не взяла?

Край чаши касается губ юноши. Призван отвар коры ивы сбить лихорадку. Горечь вяжет язык. Сипящий вдох. Обратно подушки. Обратно одеяла. Обратно чье-то присутствие. Меняют повязки, окуривают дымом. Тряпица поит водой по капле точно малое дитя.

Гнев зарождается во мраке. Вынуждает полупрозрачные веки дрогнуть, а мглистые очи открыться и с ужасом обнаружить, что сколько ни моргай, очертания вещей не станут четче, и не снизится давление на дно глазниц.

- Очнулся! Очнулся! – Кричит Пашаче. Велит слугам передать весть княгине.

Глотает всхлип Эрхаан. Моргает упрямо, но ничего не меняется. Закрыть глаза, ощутив дорожки влаги. Боль ввинчивается в виски, разбухая в черепе.

- Мой милый, - ведет княгиня по дрожащему подбородку сына. Сын же прикусывает нижнюю губу.

Не выпустить крика.

Тени выстроились вдоль стен. Разделяют слепое в своем бешенстве отчаянье. Потому что теперь Эрхаан один из них. Сломанная кукла. Латаное-перелатаное. Укачивает шепот теней. А может это мать поет колыбельную.

Всё валится из трясущихся рук и одеревеневших пальцев. Скособочило плечи, сгорбило спину. Не уверен Эрхаан, что сможет ходить. Неповоротливый и отяжелевший в любом своем проявлении, он словно закован в доспех, лишенный сочленений.

- Не спешите, княжич, - просит Пашаче, кормя с ложечки.

Противно дрожит левый уголок губ. Поврежден нерв. Льется изо рта жидкая каша, падает комками на тряпку. Тошнота гудит в желудке растревоженным ульем. Кашель обосновался в груди, отхаркивается с трудом после отвара из почек сосны.

Ярость пуще разгорается. Ревет, рвет. Пашаче терпеливо промакивает рот юноше. Улыбается жалостливо, и в этот миг Эрхаан мечтает её задушить. Выколоть каре-голубые глаза, улыбку плетью раскроить до брызнувших обломков зубов.

Чтобы не смела так глядеть, чтобы не смела так улыбаться.

Валится проклятая каша. Мычит Эрхаан, пуская слюни и отплевываясь. Откинувшись на подушки, заходится воплем в пронзившей его от опрометчивого движения боли. Отворачивается, сальными прядями закрывается.

Сгиньте. Сгиньте! Не видеть бы вас! Исчезнуть бы, раствориться бесследно!

Окунают его в бадью. Пролежни обрабатывают, сгибают и разгибают ноги, разминают похлопывающими ударами березовых веников, чтобы потом приняться купать. Плавают еловые почки и хвоя на поверхности воды.

Жгучий стыд зажигает уши. Хочется отстраниться от прикосновений, переходящих грани сухо и безразлично, будто с вещью. Противно Эрхаану. Противно от самого себя, которого старательно моют, а затем пеленают в чистую рубаху и на свежее ложе укладывают.

Пристала липкость нарывом меж лопаток. В бедрах разгораются очаги, стекают лениво к коленям. Куда им спешить. Воет Эрхаан. Молит, отринув гордость:

- Да-а-а-й.

Заберите то, что проникает в его кости, вскрывая нарыв.

- Да-а-а-ай.

Пашаче силится не расплакаться. Нельзя пить много отвара, но княжич переходит на брань и бессвязные проклятья, терзает ворот рубахи скрюченными пальцами, воет-воет. Глядит, не мигая, и пожар в его зрачках:

- Да-а-а-ай!

Заливается Пашаче беззвучными слезами, всё же подставляя юноше чашу. Себя корит, да невмоготу выносить чужое страдание. Всхлипывает Эрхаан. В забытье проваливается. Калёные лезвия застряли в плоти, но хоть не кромсают. Вместо них сны.

Приходит в них Тайга. Под лапами пружинит, орешником по загривку любовно проводит. Ивы на берегу Вытлы. Вересковая поляна. Мох на камнях, грибы на трухлявых пнях.

Просыпается Эрхаан в глухих рыданиях. Пашаче придерживает его за плечи, но пихает её юноша. А тени слушают и представляют, каково это, стремительно нестись волком, свободным, ловким, сильным...

Княгиня у изголовья сына. Задремала Пашаче на лавке. Ушел Алекша, заговаривающий струнами тело княжича и отпаивающий его водой, зачерпнутой у русальего камня.

- Матушка, - Аксар на пороге. Лазоревый яхонт серьги в левом ухе – дар Ингерды.

Вернулся вчера мальчик. Осунулся и посерел. Взгляд на глухо стенающем брате, на том, что от него осталось. Уже не широкоплечее, не плотно сбитое, не полное надежд. Живой труп. Наворачиваются жгучие слезы. Шмыгает Аксар. Одергивает себя - нечего реветь. Не помочь так. Могила отца под елью. Хладная земля и пуховый снег.

Подзывает мать, задумав ворожбу.

- Силы твоему брату необходимы, - шепчет на ухо Аксару, проколов кожу его ладони. Загораются студёные очи, но Амаана предупредительно гасит их пламя. – То запретная ворожба. И кровь твоя особая. Никому её никогда не давай. Сгубит.

Кляксы капель на глади отвара. Аксар проходится языком по царапине, пока мать жертвует и свою кровь. Дает стечь паре капель в чашу, прежде чем протянуть руку сыну и вздрогнуть, когда он приникнет к ране.

Хищно втягивает запах Аксар, прежде чем приняться пить. Амаана гладит его по пепельно-льняным кудрям. Опадают хлопья заговора. Отражается на зыбкой поверхности отвара Зимов Сын, утоляющий голод. Голод, который пробудили в нем в Чертогах, голод, что навсегда ему спутник. Голод, который Аксар ненавидит, но ничего не может с ним поделать.

Не боится княгиня, что Пашаче застанет их. Известна тайна няньке. На её руках тоже можно сыскать точки от мальчишечьих клыков. Добровольное подношение. Хоть как-то облегчает муки совести Аксара. Его презрение к собственной сути.

- Спасибо, - выдыхает мальчик, насытившись. Благодарно зализывает рану матери. Очередные звезды на смуглом запястье.

Амаана целует сына в макушку. Приподняв голову Эрхаана, приставляет чашу к его устам:

- Пей, мой боотур. Не могу и тебя потерять.

***

- Готовы, княжич?

Аконитовый закат, приторно-терпка роса полей. Покачнувшись, отбрасывает Эрхаан посох, но на том заканчивается его решимость. Не получается у княжича степенно зайти в ржаное поле вперед спиной. Глубоко он дышит, покрываясь испариной. Пятится на подгибающихся ногах.

Перебирает Алекша струны – напев летней грусти. Вытла гонит воды к озеру. Стрижи сетуют о бренности бытия. А горбун ковыляет. Благодарит сгущающийся мрак за то, что не увидят, как слюна скопилась в уголках его рта. Можно утереть её украдкой. Рожь обступает по пояс. Рыхлая земля. Эрхаан сгребает колосья левой рукой.

Перебиваясь сипами, покидает пределы поля. Алекша движется ему навстречу. Видит, что вот-вот рухнет княжич, взмокший, но упорно волочащий своё искореженное тело. На упрямстве держится, на злобе, что мечется в мглистых очах, остервенелая, как раненный зверь. Готовая убивать.

Устыжается Алекша подобного сравнения и ненавязчиво перехватывает Эрхаана за локоть, будто просто хочет разглядеть «улов»:

- Покажите.

Разжимает сведенные судорогой пальцы юноша. Двойной колос. Ликует Алекша:

– Ну вот! А вы боялись, что более ворожить не способны. При вас силушка. Будете и дальше моё ремесло постигать. А если уж пожелаете, то в свою избушку вас возьму. Чтобы не приходилось на повозке из детинца через весь город добираться.

- Да-а, - выдавливает Эрхаан. Нашарив пальцы Алекши на своем локте, впивается в них отросшими ногтями. От волнения опять слюна сочится. Дергается левый уголок губ. Мерзко, мерзко. Слова о язык путаются, о зубы запинаются: – За-а-а-ер-и-и-и м-м-ме-е-н-я-я-я.

Не глазейте. И не отводите взор. Не шушукайтесь. И не притворяйтесь, будто не видите. Не кидайтесь, когда зов ещё даже не раздался. И не покидайте.

Не понимает Эрхаан, чего хочет. Из крайности в крайность впадает. Только порадовался, что слуги помогают ему собирать вещи, как уже зашелся в припадке бешенства, огрел первую попавшуюся девку посохом и из ложницы погнал. Обессиленно стёк по захлопнувшейся двери, в обрывки оголенных нервов сжался.

Полгода слились в затянувшийся кошмар. Не различить было ни дня, ни ночи. Пришлось заново учиться сидеть и ходить. Благо хоть вышло. Эрхаан не выдержал бы остаться лежачим. Придумал бы как удавиться. Пояском ли, подушкой ли. Упал бы так, чтобы наверняка шею свернуть.

Мать, прижимающая с сочувствием к груди. Кангыж, таскающий ему соленые пряники и калитки с карамельными яблоками да грушами. Аксар заглядывает проведать. Болтает, заполняя тишину, будто тяготится ею. О Чертогах и ворожбе не заикается.

Что, братец, жалко меня? Из снисхождения душу мне не травишь? Какой милосердный.

Слышит Эрхаан, как чары набирают мощь в Аксаре.

Больше не соперник Зимову Сыну. Так, щепка.

Некстати всплывает в памяти презрительный взгляд Ингерды, речи её, и громко фыркает Эрхаан, заставляя брата замолчать на полуслове.

- П-п-оди-и про-о-очь, - цедит с плохо скрываемым раздражением.

Его растерянность – пустышка. Его смятение – слабая награда.

Уколоть побольнее:

– И не прихо-о-о-ди больш-ш-ше. Не хочу т-т-тебя ви-и-деть.

Всё равно мало боли на лице брата. Мало. Мало!

- Ник-к-огда! – Брызнув слюной.

МАЛО! Впиться бы клыками, содрать лик маской подобной той, что была на черепе твари.

Отворачивается Эрхаан, жмурясь, а мальчишечий шепот раскаивается небесами очей:

- Прости.

Если ударить посохом по льняным кудрям, то расколется ли череп под ними?

Косит глаз Эрхаан, примериваясь, но Аксар уже с ложа поднялся и за дверь выскользнул, обернувшись напоследок.

Красивый, статный, гибкий! Хрусталь, мрамор и серебро. А рухлядь, бесполезная и ничтожная, разговаривать толком не способная, на ложе время коротает. Ложку с трудом держит, а самостоятельно помыться и вовсе не в состоянии.

Кусает Эрхаан подушку, глуша рык. В свои волосы впивается, на предплечьях рытвины пропахивает. Бьется в западне, пока не скручивают его ворвавшиеся в покои слуги и не вливают успокаивающий отвар, разжав княжичу челюсти.

Тревожный сон – участливо внимают тени рассказам о лесе, что предал. Взамен приносят бессмысленные осколки, пугающие больше чем кошмар про отца и чудище.

- Какие красивые, - рябые рукава. В златых когтях серьги – розы родохрозита. – Сам сделал?

- Сам, госпожа Ваерга. Если... если вам они по душе, то берите. Это будет для меня честью.

- Честью, - елейная улыбка. Аромат ладана и восковых свечей.

Завороженно наблюдает воспитанник горы, зовущийся Гранко, как девица с глазами талой воды и весенней капели снимает свои старые серьги и надевает новые, им созданные.

- Красиво?

- Красиво.

Жемчужны клыки. Потаенный замысел на сердце, и доверчиво глядящий юноша, который может пригодиться. Сережка червленого яхонта в его ухе манит каплей крови. Седая прядка в угольной копне.

- Ну что за хороший мальчик.

Готов дорожный сундучок. Эрхаан бы обошелся узелком, но мать настояла. Созерцает юноша атлас ночи за слюдяным оконцем. Завтра заберет Алекша в избу у березовой рощи. Может там удастся обрести покой, посвятив себя помощи людям.

Покачивается огонек свечи. Тени внимают отголоскам пира. Прибыла Божана, невеста Кангыжа. Эрхаан видел её с гульбища. Девчушка рыженькая, лет шести. Нарядная. Едва поспевала утенком за своим грузным отцом, Земовитом Старгородским.

Прибыл и Иляш Падницкий. Правда, без сына, чтобы не подвергать его опасности дальней дороги. Будет чахлый мальчишка женихом малютки Миштавы. Родители скрепят клятву за них. Невестой и Аксар обзавелся. Старшая дочь Яруша – Мавва. Та, которую Эрхаан себе хотел.

Что ж. Другому достанется. А ему ничего. Правильно. Кто за урода пойдет? Кто калекой прельстится?

Слазит Эрхаан с сундука. Посоха стук. Семейная горница. Божница. В парадные сени выглядывает юноша, проверяя, нет ли кого. На его удачу пусто. Спустившись по ступенькам, неуклюже направляется Эрхаан к двери горницы. Тени толкаются за его спиной.

Блещет пир морским прибоем. Княгиня на престоле. Кангыж по правую руку от неё со своей невестой - не клеится у них беседа. Да и о чем беседовать, если не отошел от траура княжич-наследник, не обвыкся со свалившейся на него ношей. Девочка же хоть и разрумянилась от того, сколько людей ею любуется, но устала от плотного летника, от отделанного каменьями венца, от серег, оттянувших мочки ушей. Вредно поджаты губки, плаксиво наморщен вздернутый носик.

Ничего. Завтра новоиспеченные жених и невеста встретятся в саду. Походят под яблоньками и поиграют, как положено детям. По-хозяйски проведет Кангыж гостью по детинцу, показывая убранства, и всплеснет ручками девчушка, восхищенно округлив глаза, заахает, как её научила маменька. Станет нахваливать мальчишку, чтобы встрепенулся он в удовольствии.

- Ду-у-рак, - смачно выплевывает Эрхаан.

Аксар по левую руку от княгини. Мавва с ним. Перешептываются. Потом наверняка Зимов Сын поведает невесте про Чертоги и волшбой похвалится. Перекинется для пущего эффекта.

Влага ресниц. Поднимают гости тост. Свет играет на серебряном перстне княгини. Костром пылают одежды Земовита, смарагдовы одеяния Иляша. Эрхаан стискивает рукав.

Нет ему места на празднестве. Нет места под солнцем, взошедшим над землями, потерявшими своего хозяина.

Не позвали княжича на пир, чтобы не смущать гостей, и его самого не тревожить. Да только отчего ж так больно.

Закончился его мир, а их остался. Продолжился, будто не заметив.

Выдыхает Эрхаан, пожирая собравшихся взглядом. Впитывает отравой улыбки и хохот.

Закончится и ваш мир. Рухнув в одночасье, развеется прахом.