Дети Зимы: Волчонок

- Мир наш просто устроен, княжич, и тем хорош, - подкидывает Алекша поленья в очаг. Обмотаны голени онучами, оборами перевязаны. Пара новых недоплетенных лаптей у ног лежит.

Эрхаан старательно измельчает в ступке травы. Пыхтит, наседая на пестик всем весом. Взмок лоб, булькает дыхание. Алекша помощи не предлагает. Знает, что иначе разбередит. Зыркнет Эрхаан со злобой, пробурчит что-то, презирая собственную немощь.

- Кугу Юмо – Великий трехглазый Бог, сотворил наш мир. Плыл он на лодочке по безбрежному океану, Пустотой зовущемуся, и услыхал однажды Глас. Поведал Глас Кугу Юмо, что тот способен создать мир. Тогда вырвал Кугу Юмо из своей бороды волос и в уточку обратил.

Велел он уточке нырнуть на дно и щепотку земли достать. Исполнила наказ храбрая уточка. Трижды ныряла и на третий раз землю-таки добыла. За это Кугу Юмо нарек уточку священной птицей. Взял он принесённую горсть и повелел ей множиться и затвердевать. Так появилась суша. А чтобы Пустота её не поглотила, вырвал себе глаза Кугу Юмо.

Белый глаз стал Богом Кава Юмо, повелителем неба и хранителем мудрости. Служат ему ветра, облака да исполинские Змеи, парящие в вышине. Знаете загадку про них? Без ног ходите, без крыльев летаете, язык ваш не говорит, но глас слышен.

Справляют свадьбы Змеи на изломе лета, и тогда начинаются бури. Громовые птицы на эти свадьбы слетаются. Стоит им взмахнуть крыльями-колотушками – гром раздается, стоит щелкнуть клювами – молнии высекаются.

Эрхаан подает Алекше ступку. Чуть лучше слушаются пальцы, но до прежней ловкости далеко как до лунной девочки.

- Есть у Кава Юмо среди Змеев двое старших, - размеренно продолжает Алекша, ссыпая порошок в булькающий котелок. - Кече Юмо – бог солнца, и Тылзе Ава, - богиня луны. Несут они каждый в пасти своё светило.

Потому нельзя тыкать пальцем в небо. Оскорбятся Кече Юмо и Тылзе Ава, пасти захлопнут и засвистят так, что весь мир сметут в Пустоту. Даже уточка не спасет. Дружна она с Кече Юмо и Тылзе Ава, ветра с ними делит. Звезды – оброненные чешуйки Кече Юмо и Тылзе Ава, млечный путь– их старая кожа. Служат Кече Юмо и Тылзе Ава белые змейки. Примета есть – увидеть белую змейку к счастью.

Помешав зеленые щи, пробует их Алекша и удрученно прищелкивает языком. Эрхаан же перебирает ромашковые корзинки. Нравится ему у молодого туно. И радует, что старик перебрался в другую деревню, в избу на окраине, который ему выстроили жители в благодарность за годы службы. По доброй памяти порой наведываются к нему за советом, но старик всех отправляет к преемнику к березовой роще.

- Второй глаз Кугу Юмо был голубым. Стал он Кияматом, вершителем смерти и владыкой подземного мира. Служат ему черные змейки. Встретить их к беде.

Но не могла зародиться жизнь без тепла, потому вырвал себе сердце Кугу Юмо. Стало оно Шочын Ава - матерью всего сущего. Куда она ни ступит, там трава заколосится, куда ни взглянет, там цветы распустятся, куда слезинку ни уронит, там лес непроходимой чащей встанет. Подпрыгнет Шочын Ава, ударит пяточками, и ключ положит начало полноводным рекам.

Вылепила Шочын Ава из глины зверей. Из ресничек создала бабочек и иных насекомых, из прядок волос - птиц. А когда Шочын Ава повстречала Кава Юмо, полюбили они друг друга. Родились у них люди. Каждому дитя жалует душу Шочын Ава. На рассвете ловит последний свет луны, первый луч солнца зовет и сплетает в нить, а после обвязывает вокруг живота женщины.

Последний, третий глаз Кугу Юмо был что малахит. Кугу Юмо его в кулаке в пыль истер и по миру рассеял. Так волшба появилась. Вдохнули её звери некоторые, и целебные свойства обрели. Осела пыль на растения некоторые, и те лечебными стали. Упали песчинки покрупнее в места некоторые, и сила там поселилась. И на людей некоторых попала пыль, и разгорелся в них пуще прежнего огонь души. Оттого они владеют ворожбой.

Кудрявая крона заглядывает в оконце. Урчит козодой, взгромоздившись на крышу.

- Сказывают, что раз в год Шочын Ава делится с людьми кровью. В Купальскую ночь одну единственную каплю на папоротник проливает, и куда упадет та капля, там распустится цветок, повышающий колдовскую силу.

Поднимает взгляд Эрхаан. Алекша же пробует щи ещё раз, и мычит, блаженно зажмурившись как ребёнок. Ложечкой по бортику котелка стучит:

- Вот и готово. Давайте трапезничать, княжич. Щечки знатные вышли...

Ломит бедренные суставы, распухли колени. Пристроился Эрхаан на скамеечке у избы, мигренью одолеваем. Долгий день выдался.

Он не просил об отдыхе. Шаркал, наваливаясь на посох. Вцепившись в рукоять заткнутого за пояс кинжала, глушил боль в ногах и спине о края волчьей пасти. Но в какой-то момент поплыло перед глазами. Тогда поймал за предплечье Алекша, повелел твёрдо:

- Привал! - И водой из бурдюка насильно отпоил.

Сплетничают люди. Рассчитывает Алекша, что скорее они привыкнут к его ученику, если будут постоянно их вместе видеть. Если будут знать, что владеет заговорами Эрхаан, травы верно подбирает и помогает настойки готовить, отвары варить и порошки смешивать. Крезь, правда, ему не дается, но не беда.

Есть волшба в юноше, но необычная, илистая. Лишена златого пламени и нечто важного, что было да сгинуло после случившегося в лесу. Не отчаивается Алекша. Погас огонек, так разожжем. Только бы люд принял. Только бы дать призвание и подсластить горечь выпавшей юноше доли.

Однако чувствует Эрхаан - заблуждается Алекша. Считает княжича лучше, чем он есть, и наивно верит в людей, а им веры нет. Преследуют косые взгляды. Вспоминает юноша, как «Вьюжным» его кликали.

- Мертвяк! – Не заметил Эрхаан, откуда детвора высыпала. Вот у оградки дух переводил, пока туно беседовал с хозяином избы, а вот уже воробьиная стайка заладила: – Мертвяк! Мертвяк!

- А ну! – Прикрикнули. Алекша или хозяин избы. Всё ж княжеский сын, оскорбить боязно.

Да что детворе до забот взрослых. Она от метнувшегося Эрхаана отскочила, от посоха увернулась и продолжила дразниться, привлекая всеобщее внимание к упавшему княжичу.

- У Вувер Кувы его забрали, она и разозлилася! Князя съела, а его покоцала! Мертвяк! Мертвяк!

Рычал Эрхаан, ногтями землю скреб. За подаренный Пашаче кинжал схватился, но загородил собой туно:

- Как смеете, неразумные! Себя позорите и род ваш! – Закудахтал народ. Матери к детворе метнулись, а хозяин избы положил молодому туно руку на плечо. Не серчай, мол, что с них взять. Но окатывал Алекша русалочьим шипением. - Гнева Богов ищите? Накажут они вас.

Накажут. Ой, накажут.

Эрхаан булькает горлом, представляя в мельчайших деталях, как было бы славно загнать детвору в угол точно мышей-полевок. Разметать ошметками, украсить наличники потрохами.

Вот картина на загляденье. На радость родителям, что не научили отпрысков держать язык за зубами. А так примите, пожалуйста, ножки да ручки, всё по отдельности, в мешочек соберите. Обглоданные черепушечки на заборчике. Красотища!

Каркающе смеется Эрхаан, по швам расходится. Достает заготовленный горшочек, в котором девять ржаных колосьев залиты водой из ручья да ночь настояны. Сводит юноша ноги, оперевшись на стену избы. Ржаные колосья к суставам прикладывает и водицей поливает от бедер до колен, заговаривая:

- Волос, волос, выйди в колос, выйди в колос, да все волоса выйдите на девять колоса. Я тебя отрекаю, ключевой водой омываю, выговорю тебя из кости, из тела, из крови, изгоню тебя на чертополох, на шиповник.

Кончится ли она? Боль, повисшая оковами.

Близится заветная ночь. Поля окутаны васильковой дымкой. Алекша и Эрхаан покидают избушку ни свет ни заря в одних рубахах. Большая плетеная корзина за спиной туно. Княжич и себе подобную хотел, да не надеть её на утратившие равный уровень плечи и выгнутый хребет. Потому Эрхаан вешает на посох коробок.

Жаворонки рощи. Воздух – гусиный пух. Княжич не подает виду, что его знобит. Голени покрываются колкими цыпками. Промокший подол рубахи отягощает и так дающиеся с трудом движения.

Терпит Эрхаан. Сам напросился. Лохматый пустырник, птичья гречиха, зверобой, лапчатка и пижма. Богатый луг выбрал Алекша. Выискивает юноша, что ему сорвать. Только бы достаточно высокой была трава, чтобы много не наклоняться, иначе поясница задубеет, и не разогнуться потом. Копья соцветий донника.

- Земля-мати, благослови нас травы брати, - бормочет Алекша над лужицами марьянника.

Собрав росу, умывается Эрхаан. Верит люд, что в это время целебней травы, и роса с них излечивает недуги. Но как скоблит дыхание, стоит выпрямиться, так и клокочет. Как расплывается мир, так и поддернут тончайшей дымкой, словно застеснявшаяся девица скрылась за занавеской.

- Не боишься, что русалки утянут?

Коряга на бережке. Раскидиста бузина. Русалий камень выглядывает из озерца. Скидывает с себя портки, лапти да онучи с оборами Алекша. Заходит в воду по пояс, направляясь к кувшинкам кубышки.

- Да на что я им, княжич. Кого пригожей сыщут. Надо бы напомнить людям, чтобы мешочки полыни и мяты не забыли взять на гуляния-то.

Эрхаан настороженно всматривается в озерные воды, устроившись на коряге. Не пройдет ли где рябь, не шелохнутся ли кубышки. Камышёвка в тростнике. Квохчет выпь, возвращаясь с охоты. Потрескивают уточки-чирки.

Сонливость накатывает. Не привык Эрхаан так рано просыпаться. Прикрыв веки, не застает момента, когда Алекша прекращает рвать кубышки. Когда замирает, без страха глядя на того, кто из зарослей следит за ним очами столь же блекло-зелеными как у него. Обрамляют локоны бескровный женский лик. Улыбка озаряет уста Алекши. Сокровенны воспоминания о матери.

Разворачивается туно. К берегу улов тащит и ощущает, как ледяные пальцы касаются тыльной стороны его ладони под водой. Плеск.

Вздрагивает Эрхаан, очнувшись от дремоты. Озирается испуганно, но нет никого в зарослях. Пропала русалка. Только Алекша, выбравшись на берег, рубаху отжимает. Кубышки свернулись веревками у его ног. Горизонт – бархатистый бочок груши.

- Передохнем и в обратный путь, - укладывается на песок Алекша.

Лес пробуждается шуршаниями и потрескиваниями. Вспыхивает тоской Эрхаан. Грани амулета-гау в ладони. Через силу отворачивается княжич от Тайги, утирая побежавшие слезы, да хлюпает носом, выпуская сквозь зубы горячий выдох.

Не бегать под сенью. Не мерить тропы волчьими лапами.

Стоит сумеркам потушить пурпурное зарево, высыпает народ за пределы деревень и городских стен и рассеивается по полям и лугам, речным и озерным берегам островками гуляний. Венки - один другого краше. Забыты дома пояса, хмелит разгулье.

Пение отовсюду доносится. Вскрики испуганные, но не кислый то испуг, а волнующий возбуждением. Роса подарит красу. Роса придаст силушек. Выстраиваются девки да юноши в пары, друг к другу присматриваясь. Заводит водящий:

- Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Гляди на небо,

Звезды горят,

Птички летят,

Журавли кричат.

Раз, два, три.

Не воронь,

А беги, как огонь!

Визжат девки, расцепившись со своей парой. Желают воссоединиться с ней в сутолоке, да поймает водящий, образуя новую пару и передавая свою роль тому, кто упустил избранницу.

Огненные языки лижут пятки. Прыгают через костер кто в одиночку, кто вдвоем. Игры всё разнузданней, а речи откровенней. Убегают девки, вновь преследуют их парни, но уже жаждут объятья, поцелуя чувственного. Глотнуть недозволенного, изведать непознанное. Гром перекатывается в набухающих тучах. Вспышка зарницы.

Эрхаан ковыляет тенью. Взлетает посох, впивается в землю кончиком, чтобы опять взлететь в угрюмом ритме.

У какого-нибудь из кострищ небось Аксар с Маввой. Оплетет девчушка янтарными бусами мальчишечье запястье и, свернув очами, кинется в темень сизокрылой голубкой. Растечется клыками Аксар, принимая игру. С легкостью догонит, в траву уронит. Растеряется, сообразив, что нужно бы нежнее обращаться с невестой, а Мавва его за собой утянет. Смутится мальчишка, когда невинно мазнут по его скуле губы, и останется в траве лежать. Засмеется его смущению Мавва, яхонтовую сережку подденет ноготками, чтобы потом вскочить и пуститься плясать до петухов. Даже гадать ей не нужно. Бери да вручай венок суженому.

Мать вряд ли отпустит Кангыжа. Страшно потерять единственного наследника. Вдруг свалится в Вытлу или угодит в костер. Приметит русалка, утащит леший. Мало ли какая напасть приключится.

Эрхаан не сразу вспоминает о Миштаве, а вспомнив, тут же забывает. Имя, ничего для него не значащее.

Нависает Тайга. Тянет с лугов предгрозовой прохладой. Молнии проводят границы, прежде чем разойтись треском. Не беспокоятся гуляющие о приближающемся ненастье. Бренчит домра, распаляет брага. Неважно уже кто пред тобой. Не присматриваешься из луговых ли цветов венок, иль из камыша да осоки, украшенный кубышками, а может и вовсе из крапивы и медуницы со слезинками земляники, созревшей раньше срока.

Затерялись меж живых девиц девицы мёртвые, воднику и лешему милые. Кто знает, может и их мужья пожаловали к людям. Молодец тонкокостный, ликом полупрозрачный, голосом ласковый, точно волны, плещущиеся о бережок, и здоровенный бородатый детина, прячущий в пышных усах плотоядную улыбку.

Делает глубокий вдох Эрхаан, прежде чем погрузиться в лесную пучину, пронизанную струйками лунного света. Тянет из себя волчье. Носом ведет, впитывая мшисто-влажные запахи. Выпрямиться бы, да так и остается сутулым княжич. Нашарив за пазухой шарик из косточки жертвенной козы, обдает его дыханием. Взмах - летит шарик в мох.

Ждет Эрхаан. Гром, распластавшись над соснами, наливается гулом, и под его напором кренятся кроны. Проступают златые нити, откликнувшись на зов юноши. Шарик искрится звездочкой. Впиваются в него мглистые очи. Пить хочется, лечь и отдышаться – так сильно сердце колотится. Кости то плавятся, то твердеют гранитом.

- К жар-цветку веди да выведи, - потрескивание проходит по стволам, словно лес извиняется. – Тропкой короткой, тропкой верной. От врагов укрыв, от друзей сокрыв.

Дергается шарик. Описав круг, меж корней бодро мчится.

Гуляющие направляются к реке. Заходят в воду девки. Венки кидают, у кого дальше выйдет. Чтобы угодили те к женихам, ведь столпились парни ниже по течению и караулят, чей венок к кому подплывет - матушка-вода лучше знает судьбы. И чтобы не потонул венок ненароком, предвещая одиночество. Тогда не будет жениха из плоти и крови. Лишь дуб иль сосна возьмут под венец.

Бесшумен полет совы. Похрустывают под ступнями прутья. Ветер завывает грозно. Застревает посох, угодив в щель меж камней. Ругается Эрхаан, дергает. Удается высвободить. Далеко укатился шарик. Нагнать бы. Уповая на удачу, спускается княжич с крутого склона. Стоит запнуться, и кубарем покатится, не соберется. И не сыщут его. Посетуют, что лес-таки прибрал. Не с первого раза, так со второго.

Ну и пусть. Не страшится убиться Эрхаан. Не страшится наткнуться на хищного зверя. Заплутать не страшится. Что ему шишиги, квакающие в топях. Тоже к людям хотят, да кто пустит. Не позволит болотник, пропахший тиной. Оттого плачутся шишиги, усердней зазывая кровушку, что их согреет.

Не боится Эрхаан ни лешего, ни лесавок, ни лешачат. Надумают закусить им, так тому и быть. Легкая добыча. Не убежать и не отбиться. Лишь оцарапать кинжалом. Но и напоследок не даст им вкусить свой страх Эрхаан.

Пот глаза разъедает. Сипения рвутся из глотки. Как слепой бредет Эрхаан, преследуя заветную звездочку. Гром же скрежещет так, что земля содрогается. Распускается впереди ослепительное пламя, будто солнце обронило лучик.

Щурится Эрхаан. За лиственницу цепляется, боясь поверить. Костяной шарик же дымится у цветка, стремящегося к тучам кручеными лепестками. Последние сажени преодолевает княжич как сквозь толщу воды. Круг очерчивает. Колени встречаются с землей, пуская боль от макушки до пят. Опаляет пряный жар.

И стоит кинжалу перерезать стебель, стоит губам коснуться живого пламени, втянуть и проглотить, ледяные капли обрушиваются стеной. Стучит ливень табунами коней. Шелестит, шуршит, грохочет. Сморщенный уголек распадается на ладони Эрхаана.

Делает надрез княжич и залепляет рану пеплом, проталкивая крохи жар-цветка под кожу. Мерцают точки зрачков, прозрев. Открываются слуху сотни оттенков, обонянию - насыщенные запахи. Уходит свинцовая неподъемность, словно вскрыли скорлупу ненавистной брони.

Эрхаан втыкает нож в землю властным взмахом и прыгает с четверенек, но боль припечатывает ударом молота по наковальне.

Уходят во тьму тоннелей черноволосый юноша и девица разных очей. Возвращается в одиночестве юноша. В уголке его губ - кровь, во рту его - обрубок языка, на душе его – вина. Не отмыть рук. Не стереть память. Не вернуть Та́чу.

Разбивается вдребезги статуя Ваерги. Крошит её молотом Гранко. Брызжут яростные слезы из яшмовых очей. Червленого яхонта серьга. Седая прядка.

Промок до нитки Эрхаан. Пламя в ладонях. Зудит волчья шкура, но не выбраться ей. Недостаточно цветка. Недостаточно.

***

То, что они нарочно его караулили Эрхаан понимает, только когда слышит поступь за своей спиной. Полетела в пыль травинка. От телеги отлепилось трое.

Не паниковать.

Шаркает Эрхаан. Как назло, ни души поблизости. Колосятся поля. Пчелиные соты и душистая сирень небесного купола. Не успеть до избушки. Авось бы не посмели чинить ему вред рядом со священной рощей. Назад в деревеньку к Алекше тоже не повернуть.

Ох, зря вздумал пройтись в одиночестве. Лучше бы и дальше слушал жалобы старух да кивал, сильнее сутулясь под пытливыми взглядами.

- Э, мертвяк!

Эрхаан прибавляет шагу. Сердце прыгает в горле склизким комом.

- Мертвяк!

Это пастух, который недавно обронил вслед юноше и туно: «Пара на загляденье. Русалов сын и Вувер Кувы подкидыш».

- Экий важный! Поглядите-ка на него, - вторит пастуху другой голос. Мужской.

Они все взрослые, здоровые.

Что-то обрывается в животе от осознания этого. Упорно идет Эрхаан. Зубы сжал, чтобы не заскулить, и взглядом по полям шарит.

Может всё же получится как-нибудь до леса добраться?

Только бы ноги не подгибались.

Надо же было кинжал в избе забыть!

Ладонь вдруг на плечо ложится. Эрхаан бьет наугад посохом и попадает, потому что в следующий миг ему отвешивают забористую оплеуху. Валится княжич, оглохнув. Наступают ему на костяшки пальцев, вызывая вскрик. Потирает ушибленное ухо пастух. Посох, хрустнув, скрывается в траве.

- Князя сгубил, отродье людоедово, - наклоняется к княжичу мужик, рыжий как хохолок дятла. За грудки дергает, поднимая. Ощеривается Эрхаан окровавленными зубами, вцепляется ему в запястье.

- Я княжич! Как смеете?!

Вторая оплеуха, с затяжкой, сбивает с него спесь.

- Мертвяк ты, - для верности впечатывают под дых кулак, чтобы не артачился. За чуб хватают. - По глазам видно. Злющие они у тебя. Люд толкует, помер ты в тот же день, как тебя из леса привезли.

- А то что бродишь, - сплевывает рябой мужик, выуживая из телеги веревку. Третья оплеуха окончательно лишает Эрхаана ориентации в пространстве. Кляп рвет уголки губ. Кровь на языке. Стягивают запястья до багровых синяков. – Эт оттого что Вувер Кува тебя подняла. Беды чинить.

- Туно наш привык с нечистыми знаваться, - пренебрежительно произносит пастух, когда княжича грузят в телегу и прикрывают сукном.

- Зря на него серчаешь, Гришка. Молодой он токмо и всего, - подмечает рыжий, забираясь в телегу. Рябой на козлы уже взгромоздился. – По доброте своей грех взял.

Трогается лошадка. Мычит Эрхаан. Слезы залепляют глаза, из носа течет. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Придавил Гришка, усевшись сверху.

Куда везут? Зачем везут? Выкуп просить?

Сквозь боль раздувает искру в ладонях Эрхаан. Подступает некстати тошнота. Голова болтается, затекают руки, немеет шея. В какой-то миг Эрхаан теряет сознание от недостатка воздуха. В себя приходит, когда его стаскивают на землю.

Шарахается рыжий от огненной змеи. Воет Гришка, схватившись за щеку. Княжич же переворачивается на бок. Пытается выплюнуть кляп и вдруг понимает, что перед ним всего двое. Боль сминает затылок, подкашивая. Истончается пламя. Рябой наступает Эрхаану на поясницу, вдавливая в траву словно жука.

- Ещё и ворожит мертвяк! - Басит. Пинок по пояснице. Всхлипывает Эрхаан.

Щебечут птицы. Лесная тень ползет к полям зубчатым частоколом. В корнях ели яма разрыта. Увидав её, взбрыкивает Эрхаан, да лодыжки тоже связали. Кляп глушит ругань. Выстлано дно еловыми лапами. Приготовлена ветвь можжевельника, как и колышки боярышника. Чтобы не проснулся мертвец.

Кричит Эрхаан, когда его швыряются в яму. Мужики нависают тенями из кошмара.

- Может, боярышник всё ж лишний? – Скребет рыжий заросшую щеку. Страх проклюнулся в глазах.

- Струсил, Курак? - Оскабливается Гришка. – Пред Вувер Кувой по зиме трусить будешь. А может и ты, Микша, струсил?

- Нет. Даже если без боярышника, сухожилия всё равно придется подрезать. Иначе может восстать.

Ненависть сочится слюной. Беззвучно плачет Эрхаан, уставившись на мужиков широко раскрытыми глазами, и слезы его – яд.

Разорвать, растерзать, живьем выпотрошить. Голод воет тоннелями, голод воет ненасытным нутром горы.

Если б не было кляпа, то услышали бы мужики единственное слово, срывающееся с уст княжича.

Убью. Убью. Убью!

Микша достает нож.

Вернусь, на руках доползу до ваших изб, через щели заберусь. Всю семью пожру, детей освежую, баб загрызу, а потом и за вас примусь!

Микша закидывает ноги юноши себе на колено. Не моргает Эрхаан. Смотрит в упор. Лезвие пробует кожу, чиркнув неглубоко. Скрипят зубы, так сильно княжич сжал челюсти. Ногтями в собственные ладони впился. Горюют стрижи.

УБЬЮ! УБЬЮ!

Вздрагивают вдруг мужики. Вскидывают взгляды, потому как рычание выступает из кустов белым волком. Пылают очи льда и вьюги.

- Зимов... - крякает Гришка, а хлад тушит летнюю жару. Тени меж деревьев шевелятся. Крадутся за волком падко.

И стоит зверю в длинный прыжок очутиться у края ямы, бросаются наутек мужики. Узнает Эрхаан белоснежный мех, узнает скрипуче-морозный запах. Волк же, перемахнув через яму, обращается мальчиком. Лен кос, пасмурен кафтан, а лик темен.

- На княжескую кровь позарились? – Выше стена леса становится, вот-вот небо опрокинет.

- П-пощади, Зимов Сын, мы во благо матушки вашей, рода вашего, - заводит, заикаясь, рыжий Курак, но осекается под обращенным к нему взглядом.

Трясет Аксара от гнева, и еле он сдерживается, чтобы не напасть.

- Прочь, - цедит. - Ещё раз тронете княжескую кровь, вашу кровь Зима пустит!

Усмехается уголком саднящих губ Эрхаан от вида потупившихся мужиков. Болотная клюква облаков. Забытье принимает как старого друга.

Могила глубокая, а в могиле копошится отец, изуродованный тленом.

- Эрха-а-а-а-н! Эрха-а-а-н! - Лиловые десны, вздутый язык. То не отец, то чудище натянуло его лицо на свой череп. – По-о-омоги-и-и.

- По-о-омоги-и-и, – зов тоннелей. Зов той, которую погубил.

- Братец?

Эрхаан пробуждается с задушенным всхлипом и сразу заваливается назад. Так и упал бы, если бы Аксар вовремя не наклонился. Хватается старший брат за его плечи, и охает мальчик, на колено припадает.

- Братец? – Вновь окликает Эрхаана.

Избушка на пригорке темна оконцами. Значит, Алекша ещё не вернулся. Белеет березовая роща. Вытла лягушками квакает. Ивы косы купают. Кобальтовая синева неба.

Аксар поудобнее перехватывает юношу под колени и, шумно выдохнув, встает. Хочется воспротивиться Эрхаану, да усталость свое берет, потому он кладет подбородок на плечо младшему брату и дает свободно повиснуть рукам. Мягкость кос. Серьга - льдинка.

- Никому о случившемся не говори.

- Да как же? – Отдувается мальчишка. – Они ж...

- Никому. Не говори. Ни туно, ни матери.

Ноют запястья, ноет каждая косточка в измученном теле.

- Хорошо, - сдается Аксар после непродолжительного молчания, насупившись. – Думаю, я достаточно их застращал.

На берегу Серебряного озера стольный град переливается огнями. Ползет вверх по склону холма, а на вершине - детинец. Хоромы там, сад. Матушка.

Отворачивается Эрхаан. Добавляет нарочито равнодушно:

- Спасибо, - и младший брат озаряется светлой улыбкой. Не отвечает юноше, чтобы ненароком не рассердить. До избушки немного остается.

- Может, спустишь? – Предлагает Эрхаан, но мальчик не намерен сдаваться.

- Донесу, - бурчит, гудя от натуги.

С тоской дивится старший княжич, правда ли его брат настолько силен для своих лет, или же просто он, Эрхаан, исхудал.

- Здесь, - просит блекло, стоит добраться до рощи, и Аксар ссаживает его. Распластавшись рядом, раскидывает руки.

Расстегнутый ворот, под воротом рубаха, под рубахой ключицы. Скидывает Аксар сапоги, пальцами на ногах шевелит. Пробежавшись по черненым пуговицам кафтана и его пытается снять, не поднимаясь. Эта возня привлекает Эрхаана.

- Откуда у тебя одежда? – Спрашивает он севшим голосом.

Взгляд Аксара становится затравленным. Изображает непонимание, хотя на деле всё он понял.

- Откуда? – Повторяет Эрхаан, схватив за рукав, но Аксар будто воды в рот набрал. Вяло отпихивает юношу, и тот выходит из себя.

Наваливается на младшего брата ребрами и тазовыми косточками, дышит прерывисто, запястья выворачивает. Не сопротивляется Аксар, и тогда кулак прилетает ему в скулу, вытряхивая хищный оскал и белесый огонек, вспыхнувший на дне зрачков. Каркающе хохочет Эрхаан. Лупит брата, который впивается ему в ворот стальной хваткой, сбросив с себя, сверху залезает. И очередной удар в скулу получает.

Барахтаются княжичи, мнут друг друга кулаками, рычат и кусаются, как рычали бы и кусались в волчьем обличии. Злобу вымещают, зависть, обиду, ненависть.

Выдыхается Эрхаан. Корчится в кашле, и Аксар прекращает драку. Похлопывает брата по спине, пока тот отхаркивает нутро. Сплюнув кровавый сгусток, заваливается на траву юноша. Глядит неприкрыто гневно.

- Скажи. И не смей нос задирать. Иначе придушу.

- Я и не задираю, - огрызается Аксар, сбрасывая кафтан.

- Тогда чего как щенок хвост поджал и не сознаешься, как одетым обернулся? Говори!

- Потому что ты начинаешь злиться! – Выпаливает Аксар. – А я не хочу тебя злить! Не хочу боль причинять.

- Не тебе за меня решать! Раз я спросил, значит, мне нужно!

Морщится Аксар. Взглядом по полям плутает, прежде чем подтянуть колени к груди. Видит Эрхаан трехлетнего малыша, который когда-то пах беззаботным летом. Отступает ярость.

- Сестрица меня научила. Она сказала, что бывают разные перевертыши. Среди северных народов есть те, кто, попробовав крови другого человека, могут принять его облик. Ненадолго. И то если до истечения срока ничью кровь, даже собственную, не попробуют. Тогда сразу морок спадет. Лепящими лица их кличут. Есть перевертыши, носящие шкуры. Как ты или матушка, или Кангыж. Я тоже шкуру ношу, но я.. – запинается мальчик. – Я Сын Хан-Кьяле. Все её Дети могут мешать оборотничество с чарами. Потому нам нет нужды раздеваться, звериный облик мы и ворожбой нарастим.

Гнетуще молчание.

- Вот как.

- У меня плохо выходит, - теребит заусеницы. – Но иначе никак. Сестрица за мной не прилетит. Мне самому придется к горе весь путь преодолеть. В этот год и в последующие. И мне страшно, - ерошит кудри мальчишка. – Прости, - и Эрхаан опасно хмурится.

- Ударю, - предупреждает, и печальная улыбка трогает уста Аксара.

- Прости, - повторяет он. – Если сможешь.

Хмыкает Эрхаан. Ночь явно будет бессонной и полной кошмаров, к которым прибавится новый – быть заживо погребенным с подрезанными сухожилиями, связанными руками и заткнутым ртом, неспособным ни позвать на помощь, ни выбраться.

- Матушка по тебе скучает. И Кангыж. Я тоже скучаю, - растягивается Аксар по правую руку. Невозможно близко и так далеко. Не касаясь, но страстно желая этого всем своим существом. Не осмеливаясь, но вспоминая. Детство, и как чудесно спалось в объятьях старшего брата. Большого, сильного. - Миша тебя даже не видела. Она прелестная. У неё волосы и черты отца, только нежнее, а глаза матушкины. Златые.

Ищет в себе тоску по дому Эрхаан, но нет её. Ничего нет. Ошметки полуистлевшие. Как будто не его.

Голоса гула. Пустая люлька. Скрести её бок с уточкой. Скрести, потому что это всё, что осталось.

- Матушка будет рада, если ты вернешься. Хотя бы ненадолго, - мглистые очи и очи студеные. Пропасть и небо. – И я буду рад.

- Зачем я вам?

Складочка меж пепельно-льняных бровей. Боль исказила пронзительный взгляд.

Ты мой мир.

Но не произнести. Беспомощен Аксар пред тем, кто лежит в теле калеки - знакомый и в то же время ужасающе чужой, точно кто-то натянул личину брата, забыв о былой грубоватой ласке, перешагивающей через неприязнь, о покровительственном тепле, которым можно делиться, а после притворяться, будто не было близости. Не исправить случившегося однажды. Корит себя Аксар за то, что не было его зимой с теми, кому мог бы пригодиться.

Бесполезный. Бесполезный!

- Ты семья, - опускается мальчик на грудь Эрхаана. - Ты мой брат. Только скажи. Всё, что угодно, сделаю. Всё, что угодно, поведаю. Не из жалости, а чтобы порадовать.

Тоннели и шитое-перешитое, с дырой в сердце. Гной копится по краям раны желтизной. Отрезан язык. Седа прядь. Вырвали яшмовые глаза, заменив их угольками.

- Ничего не нужно. Я сам к вам приду, - преждевременна радость серебра. – Осенью. А пока... - нет, не вынести, если станет мельтешить, подпитывая гнев. - Пока не навещайте меня.

Аксар кивает с горечью. Льнет ближе в отчаянном порыве.

- Хорошо. Как скажешь.

***

Раскалывается голова у Эрхаана от бабьих завываний.

- Мы уж всё испробовали, а он как гас, так и гаснет, - причитает женщина, хлюпая носом. Дети её с печи совятами моргают.

Воняет болезнью, потом, сажей и чесноком. Умостился на сундуке Эрхаан. Корпус крези поглаживает да глядит на мужика на лавке. Свалялись пряди, кожа обтянула скулы. Тронешь – порвется. Синяки под закрытыми глазами.

Узнает Эрхаан Курака. Помнит, как тот ему руки заламывал. Скользят пальцы княжича по крези. Ловит он дыхание больного, надеясь, что оно заглохнет.

- Дух его мучает, - изрекает Алекша. – Сходим мы на изнаночную сторону. Прогоним нечистую силу, поправится муж ваш.

Вновь причитает баба, про деток распинается. Эрхаан еле сдерживается, чтобы не рявкнуть на неё.

- Вам бы выйти, хозяюшка, - вежливо просит туно.

Как же много лишних движений совершает эта женщина. Эрхаан успокаивается, только когда она, поснимав детей с печи, уходит с ними к соседке. Квохчет. Квохчет. И наконец затыкается. Искра, сорвавшись с ногтя, тлеет в измельченном можжевельнике плошки.

- Совсем плох, - удручённо произносит Алекша, проведя над Кураком березовыми ветвями. – Поздно позвали.

- Умрет? – Отдает мрачным предвкушением. Алекша аж поворачивается, и Эрхаан отводит взгляд.

- Если быстро управимся, то жить будет.

Повязывает юноша синюю ленту вокруг запястья туно, а другой конец обматывает вокруг своего.

– Будь начеку, - заботливо напоминает Алекша. Не впервой им идти на Изнанку да впервой изгонять зловредный дух.

Струны высекают ноты. Сосредоточившись, закрывает глаза Эрхаан. Течет илистое пламя по венам, преображается из нити в узкую тропку, а после в реку. Ветер кидает брызги в лицо. Открывает глаза княжич, качаясь в лодке, туно пред ним. Сталкиваются змейки струн, разгоняя темп. Что-то свищет ураганным ветром.

Хохлится Эрхаан, готовясь встретиться с неизвестным, что надвигается из мрака. Удар металла о металл. Кренится лодка. Огромная волна нос ей задирает. Валится Алекша, валится Эрхаан.

Оказаться бы за бортом и хлебнуть с лихвой воды, но падает юноша вместо реки на твердую поверхность. Бьется затылком, вскрикивает, за голову хватается, корчится, стонет. Яркая боль, настоящая. А вокруг тихо.

- Алекша?

Порванная лента болтается на запястье. Сглатывает Эрхаан. Взявшись за кинжал, встает. Радуется между делом тому, как легко на этой стороне даются движения. Упругие и пружинистые.

- Алекша? – Громче.

Темень беспросветная. Как же угораздило потеряться?

- Алекша?! – Эхо ударяет кувалдой.

Жмурится Эрхаан, прикрыв уши, а мрак рассеивается. Лениво, точно делая одолжение. Вздрагивает звуками: шелест травы, журчание реки. Но не слышно ни птиц, ни насекомых. Пустынный мир.

Топчется юноша у подножия невесть откуда взявшейся горы. Задумчиво губы жует, выискивая тропинку иль пещеру, но ничего не обнаруживает. Тогда направляется к реке. Может, там Алекша? А слабый ветер приносит запах другого человека.

Она сидит у кромки волн, мурлыча себе под нос – девица, закутавшаяся в гриву смоляных кудрей. Белой кожей светится, руками ломкими, плечами и коленками острыми. Эрхаан смущенно останавливается, потому как незнакомка голая. Сверстница или старше на год. Русалка? Хотя откуда ей тут взяться.

Она же, услышав его поступь, оборачивается. Очи прозрачней вод Серебряного озера и завораживают похлеще морока. Улыбка прорезается клыками на бледных губах. Хватается Эрхаан за рукоять кинжала, а девица вдруг смеется, и смех её - звон храмовых бубенцов.

- Грозный какой! - Опирается коленями о землю.

Эрхаан не знает, куда деваться. Пытается смотреть только на девичье лицо да в любопытстве нет-нет и соскользнет взором на грудки с темными сосками, на обозначившиеся под фарфоровой кожей ребра, на плоский живот и завитки волос ниже трогательной выемки пупка. Плотное волнение скапливается в паху.

- Приглянулась? – Щурится незнакомка, и Эрхаан давится возмущением. Вернувшись к прозрачно-серым очам, буравит взглядом.

- Ты кто?

- Та, которая тебе приглянулась, - откидывает пряди девица, полностью обнажая торс. Красуется, смакует вожделеющее смятение юноши.

Багровеет Эрхаан. Выводит его усиливающееся возбуждение, путающее мысли, чувства, слова.

- П-прекрати! – Сверкает лезвие, выдвинувшись из ножен. Гаснет улыбка.

- Подумаешь, - фыркает незнакомка, заворачиваясь в пряди.

Ноги к груди прижав, оплетает ветвями рук и проходится оценивающим взглядом по фигуре юноши. Обволакивающий то взгляд, значащий куда больше, чем испытывал княжич.

- Это ты мужика изводишь?

- Никого я не извожу, - зловещ оскал. – Я голодна. Вы, люди, трапезничаете, когда голодны. Вот и я ем. Или нельзя мне? – Неприкрытый вызов.

Эрхаан хмыкает опешив. Даже не юлила.

- Ты Вувер Кува? – И разглаживаются соболиные брови. Вновь смеется девица.

- Какая ж я Вувер Кува. Вувер Кува зимой хозяйствует. А сейчас разве зима?

- Тогда кто?

- Кто-кто, - копошится деловито в траве, словно княжич не возвышается угрожающе, наполовину обнажив кинжал. – Сказала же, та, которая приглянулась.

- Не приглянулась, - бормочет Эрхаан, но стоит раздаться хихиканью, закапывается пятерней в свои волосы и раздраженно зачесывает ото лба до затылка. – Что ты делаешь?

Переливаются обсидиановые чешуйки. Отшатывается Эрхаан. Наставлен кинжал на округлившую глаза девицу:

- Чур меня! Дурной знак напустить вздумала?

- Нет, - подносит незнакомка пойманную змейку ко рту. Улыбка – точь-в-точь солнце, выглянувшее из-за мохнатых туч и знаменующее окончание непогоды. А в следующий миг впивается в голову змее.

Извиваются кольца. Сжимаются челюсти, отчетлив хруст. Безвольно повисают петли. Сплевывает откушенную голову девица и потрошит тушку длинными и белыми когтями с простодушным выражением, будто венок плетет. Перекатываются мышцы предплечий. Не так хрупка, как пытается казаться.

- Что ты... Это же служители Киямата!

Но девичий лик расцветает кровожадной радостью, и страсть как идет ей это первобытное в своей дикой красе выражение. Так бы Тайга выглядела. Так бы выглядел последний вздох жертвы, угодившей в пасть хищнику. Так бы выглядел всполох костра, отразившийся напоследок в глазах явившегося из мрака зверя.

- И что с того? Смерть можно съесть так же, как и жизнь. Вы, люди, если бы знали об этом, совсем иначе бы жили. Куда лучше, - содрогающийся комок на ладони. - Хочешь отведать? Сразу боль пройдет.

Перекашивает Эрхаана. Выпад обращается бликом лезвия. Она не вздрагивает. Исчезает сердце за сомкнувшимися зубами.

- Зря отказался, - жуя. - Вы, люди, бестолковые. Вместо того чтобы взять причитающуюся вам силу, отмахиваетесь от неё и страдать предпочитаете.

- Кня-я-жи-и-ч! - Далеко-далеко.

Юноша не оборачивается и кинжал от девичьего горла не убирает.

- Что, ученик тунов... - глотательное движение. Вязнет Эрхаан в зрачках, затопивших прозрачную радужку. Ползет холод по загривку. – ...выдашь меня наставнику? – Выпрямляется незнакомка, уперев колени в землю, но не соскользнет взгляд юноши, заперт во мгле. – Если отпустишь, я тебе многое поведаю. Тогда и посох не понадобится.

- А если не отпущу?

- Тогда твой наставник меня обезглавит, и будешь дальше в подушку плакаться.

Ходят желваки, надувается вена на лбу. Эрхаан моргает.

- Лжешь, – опаляет глотку, поднося лезвие вплотную к девичьей шее. Касается сталь синеватой жилки.

- Даже если и лгу... - моргает и незнакомка, развеивая наваждение. – ...ты с наставником меня изловишь, когда решу следующим поживиться. Иль же уберусь из вашего края, - пренебрежительная усмешка задерживается дрожью в уголке юношеских губ. – Неужто тебе жалко этого мужика?

Вздрагивает Эрхаан как от пощечины. Убирает лезвие, не поранив.

- Кня-я-я-жич!

А незнакомка вдруг подскакивает. В доли секунды исчезает в водах реки, послав на прощанье шквальный порыв ветра в юношу. Жмурится Эрхаан. Ругнувшись, падает с сундука, но услышав хлопок, вскидывается. Лопнула струна крези. Погасла лучина. Прохлада стелется по полу. Нараспашку ставни.

Оцепенел Алекша, а на лавке мертвый Курак. Потухло эхо дыхания, засохнув черной струйкой в рыжей бородке. Мстительное удовлетворение свивается агатовой змеей. Свистит ветер, и в его свисте девичий глас.

В данном сеттинге используются марийские боги, но их история несколько изменена в угоду мифологии авторского мира.