45. Не спеши
Даша поднялась с деревянного стула и пошла в сторону кабинета. По пути, Котова набирала Белову, надеясь, что он даст немного информации. Он ответил моментально.
— Да, Даш?
— Добрый день, Александр, — Даша изо всех сил старалась, чтобы её голос не выдавал никаких эмоций. — Вы не знаете, что с Витей сейчас?
— Нет, а что с ним? — Саша был в сладостном неведении. Даше стало совестно: сейчас она обрушит на него известие, что его близкий друг мёртв. Даша остановилась возле лестницы и сказала приглушённо:
— Я общалась с ним по телефону и раздался взрыв. Витя отключился, и я не могу до него дозвониться. Я боюсь, что он… — Даша не смогла произнести тех самых слов, будто, если она произнесёт их, они и в самом деле окажутся правдой.
Саша тут же поднялся со стула, включая телевизор на «Первом канале».
— Что ты слышала? — Задал он вопрос снова. Котова вздохнула, собираясь с силами, и стала объяснять:
— Треск был, как помехи, а затем крики людей и грохот. Всё. Я надеялась, что вы что-то знаете… Он в метро ехал, и…
— Даша, успокойся. Я знаю, что это сложно, потому что ситуация действительно страшная, но меньше всего Витя сейчас хотел бы, чтобы ты переживала. Держи себя в руках. Пока информации нет, не стоит накручивать себя раньше времени.
Единственное, чего не умел Белов в этой жизни — это подбирать слова поддержки. Сейчас эта проблема стала особенно серьёзной. Даша держалась из последних сил, чтобы не заплакать, не закричать, и пыталась спокойно вести диалог, но, услышав слова «не переживай», когда речь идёт о теракте, всё же сорвалась. Она балансировала на тонкой верёвочке, а сейчас летела в пропасть.
— Тебе легко говорить! Я, возможно, слышала смерть близкого человека, а ты говоришь «успокойся»! Я понимаю, что вы конченые люди, которым было легко человека жизни лишить, но я нормальная, мне страшно! — На повышенном тоне ответила Даша. И ровно в этот момент Белов понял, что это уже не Юлечка Фролова, которая могла стерпеть многое и промолчать, чтобы не доставлять неудобства.
Белов, который не терпел ни единого хамства в свой адрес, хотел огрызнуться, обнажить зубы и доказать, что он не пальцем деланный и с ним так нельзя общаться. Но потом понял, что она права. Не каждый сможет контролировать себя, когда любимому человеку грозит опасность. По оценке Саши, Даша и так неплохо держалась: всего лишь покричала пару предложений. Без истерик и успокоительных.
— Просто грохот, который ты слышала, ничего не значит. Могло ударить рядом, а по факту, Пчёлкин мог быть где угодно. Пока держись, хорошо? Если что, приезжай к нам, двери всегда открыты. Выслушаем, поддержим, успокоим. Я буду следить за ситуацией и сообщу, как появится информация о Витьке. Это мой друг, я так же, как и ты, хочу знать правду. Хорошо?
Даша остановилась возле двери директора. Была мысль попросить отпустить Котову на два урока раньше, но она тут же отпала. У Инны Владимировны была позиция, что учителя должны работать всегда, в любой ситуации. Уважительная причина отсутствия на работе — смерть.
— Учителя в Великую Отечественную работали! В подвалах, во время блокады, с детьми занимались! — Приговаривала она. Даша не была готова услышать эти слова сейчас, поэтому дошла до кабинета, где детвора, на удивление, сидела тихо. Были слышны разговоры, смех, звуки видео на телефонах, но без сильного шума. Видимо, судьба смилостивилась над Дарьей.
— Алло? — Воззвал к вниманию Саша, выдернув её и мыслей. — Ты пропала.
— Извини. Я в порядке, просто в школе сейчас. Надо доработать и домой ехать. Спасибо за помощь. Можно с тобой на «ты»?
— Пф! Конечно. Ладно, до связи, — Саша завершил вызов, а Даша вдруг начала корить себя за свою минутную истерику.
Котова не любила проявлять эмоции, была крайне скупа на них. Раньше она была открытой книгой: если ей весело — она смеялась заливисто, задорно; если грустно — она не скрывала этого, даже спокойно плакала, правда, в кругу своих. Однако эту эмоциональность сильно осуждал муж Дарьи:
— Ты можешь не ржать так громко?
— Чё ты лыбишься?
— Сделай выражение проще, никто не любит хмурое женское лицо.
Такими фразами встречалось любое проявление чувственного. Поэтому Даша научилась прятать эмоции, как модницы скрывают недостатки кремами. Она боялась переступить через эту грань, проявив слабость. Искренность, как думала Даша, уже не ценится — лучше быть роботом, искусственным интеллектом, который живёт по заданному обществу шаблону и не отступать ни на шаг.
Такой метод работал безотказно. Даша защищалась таким бронежилетом от пуль предательств и разочарований. Но потом появился Витя Пчёлкин, которого Даша полюбила. Здесь уже, казалось, можно и нежность показать, проявить тактильность, позволить ласковые слова и прикосновения. Однако Котова не смогла сразу выйти из защитного режима и делала это постепенно.
Сейчас Даша снова проявилась — позволила себе сказать постороннему человеку, что ей тяжело. Да, это оправдано — теракт страшная, чудовищная трагедия, и её мало кто воспринимает с холодным умом. Но Даше всё равно было стыдно.
Однако думать об этом было уже поздно. Даша открыла дверь в класс, и все затихли. Котова положила сумку и сказала:
— Здравствуйте, ребята.
Ученики встали с мест и кивнули головами, садясь обратно.
— Прошу прощения за опоздание, было внеплановое заседание учительского состава. Итак, напомню: вашим домашним заданием было разобрать строение клетки…
***
Героическими усилиями машинистов вагон, изуродованный взрывом, дотянул до станции. Перрон, обычно наполненный безликой суетой, встретил выживших неестественной тишиной. Воздух пропитался гарью и сладковатым запахом сгоревшей пластмассы.
Резкое торможение привело к тому, что Витя открыл глаза. Билет с датой «3 апреля» торчал из кармана, порванный пополам. Он купил его утром, думая о Юле. Теперь цифры расплывались в глазах, как её лицо в день последнего звонка.
Резкое торможение оставило в ушах звон, будто кто-то ударил в колокол. Витя приподнялся с пола, выплюнув на липкий мрамор комок крови. Его ладонь скользнула по чему-то тёплому — он не стал смотреть. Он ухватился за поручень, поднимаясь. Его отражение в треснувшем окне показалось чужим: щека рассечена, в волосах — осколки стекла.
«Жив?» Удар по лицу ответил болью. «Жив.». Но радость растворилась в коме под сердцем.
Кожа загорелась алым цветом, стало больно и неприятно.
Сперва никого не выпускали, и сколько длилось заточение, Витя не знал — понятие времени было утеряно. Лишь начали сразу оттуда людей вытаскивать. Уже потом двери открылись, и Витя выскочил из вагона. Ему казалось, что самое страшное он уже видел и слышал. Однако мужчина горько ошибался.
В соседнем вагоне люди били огнетушителем по стеклу. Витя схватил второй, валявшийся под сиденьем. Удар — треск, ещё удар — стекло осыпалось, как зимний наст, врезаясь в кожу, но Витя не чувствовал боли, находясь под воздействием адреналина. Пчёлкин вышел на перрон, и его глазам открылась страшная картина. Первыми вырвались крики: не человеческие, а звериные, рвущие глотки.
Витя шагнул на перрон, спотыкаясь о чью-то сумку. Врачи и спасители извлекали из вагона фрагменты человеческих тел, трупы, раненные осколками. Мраморный пол станции покрывался кровью. Люди выбирались через разбитые окна, а сотрудники метро уже вытаскивали пострадавших.
Спасатели в чёрных комбинезонах молча двигались вдоль вагона, вынося на носилках не людей, а свёртки — завёрнутые в плёнку, бесформенные. Лишь один из них дрогнул, и из-под плёнки выпала женская рука с обручалкой. Девочка-подросток, стоявшая рядом, завыла, как раненый зверёныш:
— Мама! Мама, встань!
Её голос бился о своды станции, врезаясь в память Вите надолго.
Пчёлкин понимал, что девочка лишилась матери, и сердце сжалось так сильно, что на глазах проступили слёзы. Витя знал, как больно терять родителей, он ведь видел, как это проживает его дочь.
Также Пчёлкин понял, что на один день прочувствовал долю супруги. Юлия также видела трупы, слышала взрывы бомб, но продолжала доносить правду. Как же она выдержала жизнь в постоянном ужасе?
Отойдя на несколько шагов назад, Витя понял, почему он выжил.
Он находился в соседнем вагоне. Всего пара метров отделяло его от смерти.
Судя по истерзанным дверям, взрыв случился возле центрального входа, а Пчёлкин стоял в конце вагона. Металлические перегородки, двери, сиденья приняли удар на себя. Ещё он поступил правильно, упав на пол. Всё-таки привычка с девяностых помогла…
От шока Витя замер на месте. Пассажиры бежали к выходу со станции, эскалаторы вывозили толпами выживших. Люди стремились побыстрее попасть на эскалатор и бежали по нему, не дожидаясь, когда он приедет. Другие стояли на ступенях молча, почти никто не проронил ни слова, никто не плакал, видимо, ушли в себя. Образовалась сильная давка.
— Идите в сторону эскалатора, — приказали Вите. Но он не мог пошевелиться. Лишь голос по громкоговорителю «Покиньте станцию!» подтолкнул его на то, чтобы сделать несколько шагов.
И что-то заставило его обернуться.
Витя, всё ещё дрожа от адреналина, бросился к сотрудникам метро, которые пытались вытащить из искорёженного вагона женщину, прижатую к сиденью металлической балкой. Его руки автоматически схватились за холодный металл, пальцы впились в него так, что побелели суставы.
— Держите её за плечи! — Крикнул он, не узнавая собственный голос. Вместе они рванули балку вверх, и Витя почувствовал, как мышцы спины напряглись до боли. Женщина выскользнула на пол, хватая ртом воздух. Её рука вцепилась в его запястье, оставляя красные полосы.
Также в дыму, пробивавшемся сквозь щели, свет фонаря выхватил девочку лет семи. Она сидела под сиденьем, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. Витя подхватил её на руки, игнорируя хруст в спине.
— Где мама? — Спросила девочка, уткнувшись лицом в его плечо.
— Ждёт нас, — солгал он. — Держись крепче.
Девочку передал спасателям, а те, в свою очередь, маме, которая металась по станции в поисках ребёнка.
— Бегите к эскалатору! — Бросил он, но она лишь покачала головой, указывая на вагон:
— Там ещё дети…
Витя нырнул обратно в дым, пробираясь между обломками. Свет фонарей спасателей выхватывал из темноты лица: девочка лет семи, старик, бормочущий что-то на незнакомом языке. Он вытаскивал их одного за другим, передавая волонтёрам, пока сапёр не схватил его за плечо:
— Всё, дальше нельзя! Идите к эскалатору, живо!
Когда сапёр вытолкал его из вагона, Витя кинулся в сторону эскалатора, жалея, что мало занимался спортом. Он рухнул на колени у эскалатора. Дыхание свистело, будто через дырявое ведро. Рука висела плетью и странно подпрыгивала.
«Сука, сломана походу».
Боль пришла позже, когда он увидел женщину с младенцем, завёрнутым в пиджак.
«Мой пиджак? Когда я его снял?»
Пчёлкин покрутил головой вокруг себя и увидел жертв теракта. Возле него ехала женщина с обугленными волосами, мужчина с лицом в крови.
На улице вокруг станции метро уже было много людей с различными травмами — кто-то стоял, кто-то сидел. Даже мимо проходящие люди были в панике. Водители такси предлагали бесплатно подвезти до больниц. Длинные полосы машин выстроились на дорогах. Каждый стремился помочь ближнему человеку.
Город не боялся. Он сплотился перед лицом терроризма.
Позже подъехали машины скорой помощи. Его собственная машина, припаркованная в двух кварталах, казалась спасением. Вытащив ключи из кармана, он закричал, перекрывая сирену:
— Кому в больницу? Садитесь! Я бесплатно отвезу!
Первой подбежала девушка с окровавленной повязкой на голове. Потом — мать с младенцем, завёрнутым в чужую куртку. Витя вёз их, нарушая все правила: летел на красный, объезжал завалы, чувствуя, как руль скользит в потных ладонях. На заднем сиденье женщина рыдала, прижимая к себе ребёнка:
— Он не дышит… Он не дышит!
— Дышит, — сквозь зубы пробурчал Витя, врезаясь в полосу встречного движения, чтобы объехать пробку. — Видите, губы шевелятся?
Он не был в этом уверен.
К больнице подъехал через двенадцать минут. Когда последний пассажир вышел, Витя упёрся лбом в руль. В салоне пахло кровью и бензином.
После пятого рейса, Витя вырубил телефон. Сообщения от Саши, Даши, Шмидта — всё слилось в белый шум. Он развернулся, чтобы ехать за новыми пассажирами, но к машине подбежала старушка в кофте, залитой чужой кровью:
— Сынок, у тебя заряда нет? Внучке позвонить надо… Она переживает.
Витя без раздумий протянул ей телефон и принялся ждать, пока пожилая женщина набирала номер. Голос её дрожал:
— Леночка, это бабуля. У нас всё хорошо, солнышко…
Витя прислонился к машине, глядя, как её рука сжимает трубку. Вот они — «двенадцать минут». Не героизм. Не искупление. Просто ниточка, связывающая живых.
***
Очередной день стажировки. В полседьмого Ваню будит не будильник, а звуки утренней зарядки из динамиков во дворе. Он ворчит, но повторяет движения за тётенькой в пижаме с кроликами, которая позже угощает его пельменями «цзяоцзы» с намёком: «Ты слишком бледный! Кушай больше!».
Недолгая дорога до метро, и Ваня выходит с «Line 11» на станции «Futian», держа в руках чашу с лапшой «Ламянь», купленную в автомате. Его поражает контраст: стеклянные небоскрёбы «Ping An Finance Center» соседствуют с крошечными магазинчиками, где продают чай «бабао» и закуски «малатан». Он пытается прочитать иероглифы на вывеске, но его спасает переводчик в WeChat — оказывается, это реклама курсов каллиграфии.
Ваня считал свой родной город самым большим и оживлённым. Чего стоил только Москва-Сити или Патрики! Но сейчас, волею судьбы оказавшись в Шэньчжэне, Белов осознал, что Москве пока не с высокой технологичностью этого города. Недаром китайцы стремились сюда за возможностями и высоким достатком.
Его комната в кампусе «Shenzhen University» разделена с Чэнем — студентом из Чэнду, который каждое утро ставит на подоконник фигурку бога богатства «Кай Шэня». Несмотря на страх Вани, что он не сможет подружиться с кем-либо и останется один в Поднебесной, Белов нашёл себе друзей среди русскоязычных стажёров. Он думал, что их нет.
Всё узналось, когда в первый день Ваня забылся и по-русски сказал:
— Не подскажете, как пройти к метро?
Парень повернул к нему голову. Белов уже собирался жестами повторять свой вопрос, как вдруг услышал родную речь. Это было через неделю после приезда в Шэньчжэн, и Белов едва не разрыдался. Вроде, такая мелочь, — разговор на твоём языке — но она становится особенно важной, когда ты адаптируешься к жизни в новой стране.
Ваня долго привыкал к особенностям менталитета китайцев и допускал ошибки, когда начинал стажироваться. Например, когда его наставник и ментор — мистер Ли — похвалил проект, он машинально потянулся для рукопожатия и заулыбался. Ли помотал головой и парень тут же исправился, благосклонно кивнув. Открытую и широкую русскую душу нужно было немного закрыть, подобно общественному строю Китая.
Белов также научился не спорить с группой и не шептаться во время обсуждения идей. Сказали, что если так вести себя в деловой обстановке, то китайцы сочтут команду за «птичий базар». А как же долго Ваня учился правильно есть в Китае!
После первых переговоров, Ваню взяли с собой в хот-пот ресторан. И вот именно там начались проблемы.
Во-первых, Ваня долго боролся с палочками. Он упорно хватал еду ими, но она выскальзывала, а он краснел от стыда. Потом Белов и вовсе воткнул палочки вертикально в рис, на что мистер Ли помотал головой и объяснил, что это ассоциация с поминальными ритуалами.
Больше всего Ване понравились знаменитые суповые пельмени. Официантка, уже поняв, что он приехал из другой страны, заботливо предупредила: «Осторожно, внутри бульон!». Однако, Белов уверенно проткнул палочкой тонкую кожицу пельменя. Горячий бульон ударил ему в лицо, как мини-гейзер, а соседний ребёнок в восторге крикнул:
— Смотри, дядя плачет, как дракон!
Мистер Ли, скрывая улыбку, показал правильный метод: аккуратно надкусить, выпить бульон, а потом съесть тесто. Ваня, с мокрым воротником, пробормотал:
— У нас в Москве пельмени стреляют только водкой…
После всех приключений, парень заказал на Taobao книгу «Китайский этикет для чайников» и тренировался есть рис палочками перед зеркалом. Чэнь снял его на видео и выложил в WeChat с подписью: «Наш «медведь» почти стал китайцем!».
Ваню называли «пандой», потому что он был таким же милым от смущения и заработал синяки под глазами. Белов активно работал ночами над проектами, которые ему давал мистер Ли и был готов жертвовать сном. Он не протестовал против клички: хоть панда, хоть енот — главное, что его не обижают.
В целом, Ваня был рад, что согласился на стажировку. Он открыл для себя культуру новой страны, каждый день посещал интересные места, зарабатывал новые впечатления, а также получал уникальный опыт программирования, какой не мог получить в России. Но единственное, что портило картину — тоска по дому.
После рабочего дня, Ваня засыпал под шум дождя и видел сны: сначала родные дворы Бирюлево, а затем Рублёвки, когда папа стал депутатом; праздничные застолья; разговоры с отцом и дядей Витей; вальс с Настей. Все эти образы были такими далёкими, но желанными. Ваня просыпался и в нос ударял запах лепёшек «бин», которые готовил Чэнь.
— Панда, почему грустишь? Хочешь лепёшку? — Спросил он.
Ваня хотел объяснить, что тоска по дому — это не грусть, а чувство, будто часть кожи осталась на другом континенте. Ему хотелось рассказать, что порой он чувствует удручающую тоску и хочет оказаться не на оживлённой улице Шэньчжэня, а в родных стенах. Но боялся, что его рассказ не найдёт отклика у соседа. Тем более, у китайцев не было принято проявлять эмоции. Поэтому слова застряли в горле, и Белов ограничился короткой фразой:
— Мне пора на работу.
Каждый вечер Ваня пробирался на балкон общежития, чтобы позвонить домой. Он слушает гудки, глядя на огромный экран с рекламой «TaoBao». Ему было сложно связываться с семьёй из-за разницы в часовых поясах. Родители жертвовали сном, чтобы услышать голос сына. За спиной шуршали листья баньяна, а в динамике — скрип снега под сапогами отца во дворе. Он сжимает телефон, будто через него можно протащить запах морозного воздуха и блинов с малиновым вареньем.
— Мам, как вы там? Как Лиза?
— У нас всё хорошо. Папа недавно обследовал сердце, сказали, всё хорошо, последствия предынфарктного состояния ушли. Лиза готовится к поступлению в медицинский. Говорит, у неё мальчик появился.
— Мальчик? Пусть она будет аккуратнее с ним, — Ваня засмеялся, понимая, что его младшая сестрёнка уже взрослая. — Я не могу пока её проконтролировать просто…
— Всё хорошо, она не маленькая. Настя в МГИМО поступила, знаешь же? На бюджет, юриспруденция.
— Видел в соцсетях её студенческий, она большая умница. Я скучаю по ней.
— Тогда приезжай домой и женись на ней.
— Рано ещё, мам, — Ваня густо покраснел, улыбаясь. — Ладно, пока!
Конечно, он рассматривал сценарий с бракосочетанием. В разлуке чувства к Насте стали очевидными. В перерыве между написанием программ и выявлением кибер-угроз, Ваня думал о Насте, не специально. Он вспоминал её улыбку, образ и чувствовал, как его тянет к ней. Эти чувства были не как к подружке и сестре, а как к девушке.
Каждый раз, когда Ваня задерживался в офисе «Tencent» после полуночи, экран компьютера мерцал, словно подмигивая ему тайными кодами. Но вместо строк программы перед глазами вставали другие картины: Настя, которая спала на заднем сиденье автомобиля, поедала шоколадки втайне от отца. Отголоски его громкого смеха, пробивающийся к Ване сквозь шум Шэньчжэня. Он ловил себя на том, что ищет её черты в толпе — в изгибе бровей незнакомки на станции «Window of the World» или в смехе студентки из кафе. Безуспешно.
Ваня часто проверял телефон, надеясь получить сообщение от Насти, улыбался её сообщению и перечитывал, обдумывая каждое слово.
— Ты похож на моего кота, когда он хочет на улицу, но боится дождя, — сказал Чэнь, наблюдая, как Ваня пятый раз за вечер перечитывает одно сообщение.
— Я не кот, — буркнул Ваня.
— Нет, ты — программист, который пытается закодировать любовь в бинарный код. Не выйдет. Здесь, — Чэнь ткнул пальцем ему в грудь, — нужен другой язык.
И Чэнь идеально точно описал, что чувствует Ваня. Белов ещё раз убедился, что китайская мудрость особенна. Ванька кивнул и сел за компьютер, решившись написать:
«Настя, ты помнишь, как мы бегали по коридорам в твоей школе после репетиции вальса? Мы не могли наговориться — слова приходили ко мне сами. Но ни один алгоритм не подскажет, что сказать сейчас. Здесь учат, что «любовь» — это иероглиф из сердца и ножниц (剪), мол, режь всё лишнее. Но я…»
Он стёр последнюю фразу и отошёл от компьютера протерев глаза. Чэнь лишь приложил руку к плечу, понимающе кивая.
«Вернусь — признаюсь», — обещал себе, зная, что это страшнее, чем съесть тысячу скорпионов. Затем зашёл на Taobao, стараясь найти нечто такое, что могло в материальной форме его чувства. После долгих поисков Ваня кинул в корзину нефритовый кулон в форме дракона. Он бы добавил Насте немного сияния.
***
День без тебя
Я как-то выдержу,
А на второй пойду по земле искать,
Чтоб отогреть любовь застывшую,
Я не хочу, я не могу жить без тебя.
Третьего апреля на Дашу больно было смотреть.
Она с трудом довела уроки (на последнем включила фильм, чем обрадовала учеников), молча доехала до дома и зашла в дом, положив сумку в прихожей. Котовой ничего не хотелось, кроме как просто лечь и уснуть до тех пор, пока не станет известно, что с Пчёлкиным.
Неизвестность была худшей пыткой. Она растягивала мучения мечущейся души, не давая приблизиться к финальной точке. Даша хотела итога. Любого. Чтобы, если Витя действительно умер, поражённый взрывной волной, она могла оплакивать его.
Интуиция молчала. Обычно Котова могла послушать свой внутренний голос и предугадать ход событий. Но сегодня Даша боялась даже думать о том, как там Витя. Котова оставила телевизор включённым на новостях и продолжила лежать, периодически поднимая голову, когда слышала слова «Петербург», «метро». Теперь Даша не сомневалась, что произошедшее — теракт.
Даша сидела на кухне, сжимая в руках остывший чай, который уже два часа пыталась допить. Звук взрыва в метро до сих пор звенел в ушах, как навязчивый рингтон. Она закрыла глаза, и перед ней снова возникли обрывки разговора: обсуждение сосиски в тесте, запаха метро. Того самого, где теперь, возможно, оборвалась линия его жизни.
«А если он без сознания? Лежит в больнице, а я даже не ищу…» — Даша опустила голову, грызя ногти и всматриваясь в очередной репортаж. Возле «Сенной» стояли автомобили, очевидцы давали комментарии, что взрыв был масштабным. Это подогревало страх.
«Но позвонить в морг — это как предать его, как поверить, что он там может быть…» — Спорила с собой Даша, прикладывая пальцы к вискам, где отдавало сердцебиение. Нет, он не мог умереть. Он не имел права. До этого далеко — ему ещё нужно достигнуть всех вершин, жениться, может быть, родить ребёнка, понянчить внуков.
Она взяла телефон, пролистала список контактов до номера Виктора. Нажала «вызов», но бросила трубку, не дождавшись гудка.
«А вдруг он ответит? Или… не он?»
В голове пронеслись сценарии: незнакомый голос на том конце, фраза врача «Виктор скончался», тишина. Каждый вариант казался невыносимым.
«Ты должна быть сильной. Для Насти. Ты же знаешь, как она его обожает. Один намёк — и её мир рухнет. Но если я промолчу, а потом окажется, что он… Как я посмотрю ей в глаза?»
Однажды Настю уже жестоко обманули. Скрыли правду о маме, заставляя четырнадцать лет жить фальшивыми мечтами. Даша повторяла эту ошибку. Но ей было сложно сказать Насте «Твой папа мог умереть.» А если нет? И она подняла бы ложную тревогу.
Даша открыла ноутбук, вбила в поиск «новости о взрыве в метро». Сайты пестрели заголовками: «Жертвы и пострадавшие», «Списки госпитализированных». Она кликала на ссылки, лихорадочно пролистывая списки, пока глаза не начали сливаться с буквами. Его фамилии не было. Ни среди погибших, ни среди раненых.
— Значит, есть шанс? — Прошептала она, но тут же поймала себя на мысли: А если он ещё не опознан? Если его документы сгорели?
Даша пошла в ванную, умылась ледяной водой и взглянула на отражение в зеркале. Страдания наложили отпечаток на лице, взгляд потерял блеск и яркость. Из Котовой будто высосали всю энергию.
— Завтра, — прошептала она. — Если завтра не будет новостей — начну искать. А сегодня… сегодня он жив. Пока я не знаю обратного — он жив.
Даше стало легче от этого обещания. Компромисс с судьёй Совестью был найден. Можно было перестать корить себя за бездействие.
Даша отошла от зеркала, и ей снова стало тяжело. Она заперлась в спальне, включила тихую музыку и повторяла как мантру:
— Не плачь. Не плачь. Не плачь.
Но слёзы всё равно текли, оставляя горькие следы на подушке, которая пахла его одеколоном. Даша разозлилась, сняла наволочку и надела новую, чтобы не чувствовать запаха. Потом всё же переодела обратно, залезла в тумбочку и достала пачку успокоительных, выпила пару таблеток и легла спать. Только когда эффект лекарств пошёл, Котова смогла заснуть.
Таким образом она проспала до девяти вечера, спала бы дальше, если бы не звонок на телефон. Даша по долгу службы всегда была на связи и не ставила беззвучный режим. Громкий звонок вывел Дашу из крепкого сна. Котова проснулась и ответила на вызов, даже не глядя на контакт.
— Да?
— Это Белов беспокоит.
Даша вскочила на кровати, понимая, что сейчас она всё узнает.
— Мы узнали, что с Витей. Он живой. Это первое.
Первое и самое важное. Даша выдохнула с облегчением, но всё ещё боялась расслабиться. Тело всё ещё было натянуто.
— Откуда информация? — Спросила Даша.
— Мне скинули репортаж «Пятого канала», это Питерское СМИ.
— Я не из леса, — перебила его Котова. — Знаю я их. И?
— Там материал был про Пчёлкина нашего. Министр, который выжил, так называется. Я тебе кинул уже «ВКонтакте» онлайн-версию репортажа, ты его пропустила, по-любому. Он живой, дал комментарии прессе, помогал людям. Если вкратце, то просто был в соседнем вагоне, но, так как взрыв был мощным, тряхнуло весь состав. Поэтому ты услышала. Также у Вити перелом руки, он неудачно шлёпнулся на пол. Сейчас в травме, завтра поедет в Москву. Будет у тебя.
Саша, размахивая телефоном, как флагом, почти подпрыгивал от возбуждения. Его пальцы нервно дёргали прядь тёмных волос, а глаза сияли, будто он сам только что избежал катастрофы.
— Даш, ты представляешь? Он просто в соседнем вагоне был! — Голос звенел, словно колокольчик, а ладонь хлопнула по столу так, что задрожала чашка с остывшим кофе.
Но Даша не слышала. Она стояла у окна, вцепившись в подоконник до побелевших костяшек, и смотрела на экран, где Пчёлкин, будто актёр на премьере, размахивал руками перед камерами. Его улыбка — широкая, беззаботная — резанула её, как стекло. Губы Вити складывались в знакомые мягкие складки, но теперь они казались фальшивыми, натянутыми. Даша сглотнула ком в горле, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— …помогал людям вытаскивать вещи, — голос из репортажа звучал приторно-героически. Пчёлкин отряхнул пиджак, будто стряхивая пыль небрежной храбрости, и засмеялся чему-то.
«Он смеётся. А я…»
Даша резко отвернулась, но картинка въелась в сетчатку: его расслабленная поза, будничный тон, будто не было этих проклятых часов, когда она металась по квартире, давя слёзы в кулак, представляя его тело под обломками… Её живот свело спазмом, и она обхватила себя за талию, пытаясь удержаться от дрожи.
Дура. Самая настоящая. Обливалась слезами, без причины.
Ведь этого всего могло не быть, если бы Витя просто написал два слова. А он бросил её один на один, в борьбе с собственными страхами и переживаниями после столь ужасного финала разговора.
Он даже не подумал, что ей больно.
— Даш?
— Всё хорошо, — выдохнула она автоматически, голос хриплый, словно перетёртый песком. На экране Витя поправил галстук, и этот жест — такой домашний, такой её — заставил её сжать зубы до боли.
«Почему не позвонил? Хотя бы слово…»
Мысль билась, как птица в клетке. Она представила, как он, отряхнувшись, сразу полез в телефон — не к ней, нет, к репортёрам. Как выбирал удачный ракурс. Как её имя даже не мелькнуло в его памяти.
Он даже не хотел услышать её после многочасовой разлуки. Уже на уровне рефлекса у каждого человека возникает желание услышать голос любимого после трагедии.
А Вите это даже не требовалось.
— …не героизм, просто отвлекался от хаоса, — вещал Пчёлкин, и Даша закрыла компьютер. Всё, что Котова хотела, она уже услышала. Экран погас, но в тишине зазвучало громче: её собственное дыхание, неровное, сдавленное, и стук сердца в висках.
— Котова? — Из трубки прорвался голос Белова. Она забыла, что всё ещё на связи.
Даша зажмурилась, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но внутри всё кричало. Горло сжалось, губы задрожали, а пальцы сами сжались в кулаки — будто готовые проломить экран, дотянуться до того, кто предал её доверие одним молчанием. Обида и злость сложились в один комок, который грозился метать разряды молний.
— Да пошёл он нахуй, — вырвалось, наконец, но не громко, без надрыва. Даша уже исчерпала лимит эмоций, и даже последняя фраза прозвучала хрипло, бессильно.
Даша кинула телефон на кровать, где тот отскочил, как живой, и замерла, вдруг осознав тишину. Щёки горели, в глазах стояла влага, но она впилась взглядом в потолок, не позволяя себе расплакаться.
Саша застыл с открытым ртом, его рука замерла в воздухе, будто пойманная на полуслове. А Даша уже ходила по квартире. Её движения были резкими, рваными, словно она пыталась сбросить с себя невидимые оковы.
***
Лизино сердце, действительно, было занято.
На одной из тусовок, она познакомилась с Антоном — ровесником, но из простой семьи. Они знали друг друга три месяца, но не особо тесно общались — Лиза была шумной зажигалкой, а Антон, на первый взгляд, спокойным и приличным парнем. Он меньше всего участвовал в активностях, не поддерживал разговоры, состоявшие из сплетен по типу: «А от Димы, кстати, залетела англичанка!»
Однако, всё изменила одна до безумия смешная мелочь — у Лизы не могла застегнуться куртка. Молния разошлась ровно тогда, когда девушка планировала покидать очередное «место веселья». Выходить без куртки было опасно — на улице стояли жуткие морозы. Перспектива лежать с пневмонией ей и вовсе не нравилась.
Антон увидел мучения Беловой и подскочил к ней.
— Сними куртку через верх. Я понял, в чём дело.
Лиза послушалась. Парень положил вещь к себе на коленки, присмотрелся и кивнул. Пара лёгких движений — и молния заработала. Антон отдал куртку Лизе и подмигнул:
— Не благодари.
— Нет, я должна что-то отдать взамен… Ты меня спас.
— Ничего сверхъестественного я не сделал, простая обязанность.
Лиза, застёгивая куртку, невольно рассмотрела Антона при свете уличного фонаря. Его пальцы, ловко справившиеся с молнией, были в царапинах — словно он привык работать руками, а не листать учебники в дорогом лицее, как её друзья. Тихий мальчик, который даже не пытался прикоснуться к ней «случайно», пока помогал, зацепил её любопытство.
— Обязанность? — фыркнула она, поднимая бровь. — Ты что, рыцарь из средневековья?
Антон пожал плечами, пряча руки в карманы потрёпанной куртки:
— Просто у меня младшая сестра. Если у неё молния заедает, она орет так, что соседи вызывают полицию. Пришлось научиться.
Лиза засмеялась, и смех прозвучал неожиданно искренне. Она поймала себя на мысли, что впервые за вечер не играла роль «королевы тусовки». Антон не пялился на неё, не спрашивал, правда ли её отец — тот самый министр. Он просто стоял, чуть ссутулившись, и смотрел куда-то за её плечо, будто стеснялся встретиться взглядом.
— Ладно, рыцарь, — она достала из кармана ключи от папиного «Мерседеса», блеснув брелоком с кристаллами. — Подвезёшь? Мне в центр.
Антон покачал головой:
— У меня велосипед. И… ты же не влезешь в корзинку.
Она замерла, ключи зажав в кулаке. Её предложения обычно не отвергали. Но вместо раздражения Лиза почувствовала азарт:
— Тогда проводи до метро. А то я забыла, как выглядит общественный транспорт.
Они пошли, минуя припаркованные «Ламборгини» и пьяные компании. Лиза болтала о пустяках, но замечала, как Антон обходит лужи, чтобы она не запачкала ботинки, и как его взгляд на секунду задерживается на её сережках — скромных, но от «Тиффани».
— Ты всё время молчишь на этих тусовках, — вдруг сказала она, ловя его реакцию. — Тебе не нравится?
— Я здесь, потому что друг работает барменом. Он просит «для массовки», — Антон хмыкнул. — А твои подруги… Ну, они как попугаи. Шумно, но смысла ноль.
Лиза фальшиво закатила глаза:
— Ой, да ты просто завидуешь, что не можешь позволить себе наш стиль.
— Стиль? — Он внезапно остановился. — Лиза, ты, насколько мне известно, недавно ездила в «Третьяковку»? А сегодня тусуешься с теми, кто не отличит Ван Гога от вывески «Пятёрочки». Это не стиль, это — маска.
Её щёки вспыхнули. Она ждала подхалимства, а получила удар по больному. Мама вкладывала всю себя в духовное воспитание девочки, посвящала её в мир искусства. К делу подключился и отец, когда стал министром культуры. Бедной Лизе пришлось научиться отличать эклектику от классицизма, а также узнать о Петербургских планах Трезини.
А сейчас «культурная девочка», какой её прозвали акулы пера, проводила время на тусовках и пила алкоголь, чтобы забыть, что осталась совсем одна. Что брат поехал в другую страну и с каждым днём всё больше от неё отдаляется, а папу отнимает политическая карьера.
— Ты… — Начала она, но в кармане завибрировал телефон. Сообщение от «друзей»: «Лиза, ты где? Тут Тимур принёс шампанское за 300к, жрём золотыми ложками!»
Она судорожно нажала «выкл» и подняла глаза на Антона. Он уже отошёл на пару шагов, его силуэт растворялся в морозной дымке.
— Эй! — Крикнула она, внезапно осознав, что не хочет терять этот странный момент тишины. — А… как насчёт кофе? Без золотых ложек.
Антон обернулся. Впервые за вечер улыбнулся по-настоящему:
— Только если ты выживешь в кафешке, где не больше двух звёзд.
— Чёрт, — фыркнула Лиза, догоняя его. — Придётся научиться.
И, пока они шли к метро, она втайне радовалась, что куртка снова расстегнулась. Может, Антон заметит и останется чуть дольше.
С того вечера, они много общались по переписке и на вечеринках держались исключительно вместе. Они были будто неотделимые организмы: лежали в обнимку, шли за ручку, целовались тайком от всех. Пока все держалось на уровне поцелуев, но Лиза задумывалась о том, чтобы прекратить детский сад, как она выражалась и перейти в старшую школу.
Чтобы всё прошло хорошо, Лиза решила поговорить с Пчёлкиной, позвав её к себе. Настя поехала с универа к ней, и пока ехала, читала новости. Все СМИ — от региональных до федеральных — писали о теракте в метро. Пчёлкиной уже хватило описаний от свидетелей и фотографий (иногда без цензуры). Что было бы, если бы она знала, что там был её отец?
Но она ещё не успела узнать это, потому что подъехала к дому Беловых. Там была одна Лиза. Настю пропустила охрана, и девушка спустилась за гостьей.
Лиза не особо тепло встретила Настю: короткие объятия, формальные «здравствуй» и всё. Они прошли в гостиную и сели на диван.
— Лиз, что происходит? — Задала вопрос Настя. — Ты стала очень странной в последнее время: мы толком не общаемся, ты куда-то пропадаешь.
— Это неважно, — Лиза взяла круассан с тарелки, принесённой горничной несколько минут назад. — У меня к тебе есть пара вопросов, как к опытной девушке.
— В плане поступления? — У Лизы как раз на носу были экзамены.
Но Белова, услышав вопрос, решительно помотала головой:
— Нет, конечно. В плане общения с парнями. Я знаю, что ты мутила с взрослым мужиком, и, очевидно, что у тебя с ним всё было. Иначе ваши отношения точно не продержались бы так долго.
Каждое слово Лизы было будто пропитано осуждением. Настя сжала край платья, возвращаясь памятью в тяжёлые события.
— Лиз, если ты о Владе, то у меня с ним не было секса. Была попытка изнасилования, но такой опыт тебе вряд ли светит, — Настя горько усмехнулась, обхватив пальцами дрожащие запястья. — И, пожалуйста, выбирай выражения. По твоим словам, получается, что я падшая женщина.
— Не надо прикидываться святошей, — Белова смотрела прямо на неё, не отводя взгляда, потянувшись рукой к круассану. — Ты сама виновата в том, что произошло, ты не жертва. Из-за тебя мой брат лежал с ножевым ранением, ты забрала его у меня. Поэтому не учи меня жизни и скажи, как мне лучше всего лишиться девственности.
Лиза откусила круассан, крошки рассыпались по бархатной обивке дивана. Её пальцы сжали ткань так, что побелели суставы, будто она хотела разорвать роскошь, окружавшую её с детства. Глаза, обычно игривые и насмешливые, горели ледяным огнём.
— Лишиться девственности? — Настя выдохнула, будто её ударили в грудь. Её пальцы впились в запястья глубже, оставляя красные полосы. — Ты серьёзно? После всего, что я только что сказала…
— А что? — Белова швырнула недоеденный круассан на тарелку. Фарфор звякнул, едва не разбившись. — Ты же эксперт по мужчинам, да? Научи, как сделать это без последствий. Чтобы не пришлось потом ныть, что тебя «не поняли». Стать взрослее.
Настя резко встала, чувствуя, как всё тело бьёт дрожь. Голос, обычно мягкий и мелодичный, сейчас звучал хрипло:
— Ты думаешь, что это игра? Что я «выбрала» провести ночь с тем, кто старше меня? — Она приподняла край платья, показывая шрам на бедре — тонкую белую линию. — Он меня бил, его друзья внаглую зажали меня в одном помещении, а твой брат… — Глаза Насти наполнились слезами, но она сглотнула, заставляя себя говорить. — Он поступил, как мужчина. Ваня не позволил ему распространить мои интимные фотографии.
Лиза замерла. Её рука непроизвольно потянулась к сердцу, словно примеряя боль Насти. Ту, о которой предпочитали молчать. Но гордость пересилила Белову, и она вновь кинулась с обвинениями:
— Не сочиняй и не прибедняйся.
— Спроси у него! — Настя почти крикнула. — Или ты боишься, что он подтвердит мои слова? Боишься, что ты не единственная, кому больно?
Тишину разрезал звон хрусталя — горничная, снова войдя в комнату, поставила на стол две тарелки с малиновым тортом, украшенным золотой посыпкой. Её взгляд метнулся с одной девушки на другую, но она быстро ретировалась, оставив дверь приоткрытой.
Лиза вскочила, опрокинув чашку. Кофе растёкся лужицей по столу.
— Ты ничего не понимаешь! — Её голос сорвался на визг. — Все вокруг играют в жертв! Ты просто слабая, вот и вешаешься на мужиков!
Настя шагнула вперёд, впервые за вечер нарушив дистанцию. Её ладонь дрожала в воздухе, будто она едва сдерживалась от пощёчины:
— Слабая? — Она засмеялась, и смех звучал как стон. — Я живу с этим каждый день. А ты… Ты прячешься за своими деньгами и цинизмом, потому что боишься признать — ты тоже уязвима. Ты хочешь отдать свою невинность, как билет во взрослость? Это не сработает. Они всё равно будут видеть девочку.
Лиза отпрянула, словно от огня. Щёки горели, в ушах стучало: «Девочка, девочка, девочка». Она схватила сумочку, едва не уронив телефон с блестящим стразовым чехлом.
— Убирайся, — прошипела она, указывая на дверь. — И больше не приходи.
Настя вздохнула, подбирая слова. Наконец, вздохнув, Пчёлкина произнесла, пытаясь не показывать всех эмоций, которые разрывали её изнутри:
— Когда захочешь поговорить… по-настоящему — знаешь, где меня найти. Не пожалей о своём решении.
Дверь закрылась с негромким хлопком. Лиза стояла, глядя на торт. Малиновый крем напоминал кровь. Она ткнула вилкой в сердцевину, размазав по тарелке золотую присыпку. Рука дрожала. Где-то в глубине души, под слоями гнева, шевелилось понимание: Настя права.
Но признать это было страшнее, чем потерять невинность.