Осколки прошлого

— Просто понимаете, — поспешно добавил Алексей, видя, что Даша сомневается. — Я знаю, что вам одиноко и больно после расставания с Виктором. Я хочу вас поддержать, потому что вы красивая женщина, которая не достойна одиночества.

— Алексей, я не в таком отчаянии, чтобы прыгать в койку первого попавшегося. Я держусь, потому что, в противном случае, я бы лежала в психоневрологическом диспансере.

— Ну, не все психи лежат в больницах. Но да, вы держитесь замечательно. Вы не подумайте, я не предлагал интим, просто хотел пообщаться не только о пиаре. Вы мне интересны, в первую очередь, как человек, — Петров накрыл широкой ладонью Дашину руку, но осторожно, следя за реакцией женщины.

Этого жеста было слишком мало, чтобы снять внутренний запрет Даши на общение с другими мужчинами. Она привыкла быть собственностью Пчёлкина, которая не имела такого права. Но, в то же время, она устала от одиночества и хотела элементарного внимания и уважения, чтобы в ней не видели проект, а человека.

Кажется, Алексей мог дать это.

— Вам удалось меня заинтересовать, — Даша отложила папку с портфолио, будто заканчивая деловой тон беседы. — Я приму ваше предложение.

Уголки губ Петрова сдержанно приподнялись, скупо выражая радость. Даше понравилось то, как Лёша не распылялся на демонстрацию эмоций — по её убеждению, это добавляло мужественности.

— Только давайте выйдем через запасной выход, — попросила Даша, оглядываясь на гостей. — Если увидят, что бывшая девушка министра финансов выходит с мужчиной из ресторана, это вызовет сплетни и слухи.

— Как вам угодно, миледи.

***

Лёша открыл дверь, пропуская Дашу в квартиру, где царил сдержанный хаос творчества: стены цвета тёмного шоколада, полки с книгами о Феллини и Тарковском, а на подоконнике — коллекция винтажных киноплакатов. В углу мягко гудел проектор, направленный на пустую белую стену.

— Признаюсь, не ожидала, что PR-менеджер коллекционирует кадры из «Сталкера», — Даша провела пальцем по рамке с кадром, где герой стоит на пороге Зоны.

— Вы разбираетесь в кинематографе? Просто не каждый определит, откуда эти снимки, — Лёша накрывал на мини-стол, улыбнувшись.

— Да. На самом деле, я увлекаюсь этой сферой. Не всегда ж про лягушек говорить и финансы. Правда, в этом вопросе пока что дилетант, — Даша прошлась по комнате, внимательно изучая обстановку, будто образец бактерии под микроскопом.

— Если хотите, я помогу вам разобраться во всём. Просто… В этом вся суть, — он налил ей бокал бархатистого «Мерло», жестом приглашая к дивану. — Хороший пиар, как хорошее кино, — это про то, что остаётся за кадром.

Они разместились друг напротив друга — разговор начался с классики. Даша заинтересованно слушала, не сводя глаз с Петрова. Лёша цитировал Трюффо, жестикулируя бокалом, будто на презентации проекта:

— «Кино — это жизнь, с которой вывели грязь». А вы согласны?

— Зависит от режиссёра, — она улыбнулась, поджав под себя ноги. — Например, в «Человеке с киноаппаратом» грязь — и есть жизнь.

— Вы меня приятно поражаете, — Лёша улыбнулся, хваля Дашу. Сегодня они поменялись ролями: Котова была ученицей, а Петров — учителем. Терпеливым, заинтересованным, который стремился помочь понять тонкий мир кинематографа, разгадать его загадки, но без выпендрежа. И Даше это нравилось: она проявляла пытливый ум, задавая вопросы, и обдумывала ответы. Спор разгорелся, когда перешли к современности. Даша, разгорячённая вином, тыкала в воздух вилкой с кусочком сыра:

— Сегодня все помешаны на спецэффектах. Как будто забыли, что главное — история, сюжет.

— А вы не путаете причину и следствие? — Лёша наклонился вперёд и его тень слилась с её силуэтом на стене. — Зритель сам требует зрелищ. Мы лишь… подыгрываем. Сейчас искусство в принципе больше подвержено коммерциализации. Money talks, моя милая Даша.

— Не, ну я понимаю, что всем кушать надо, но это не повод выпускать второсортную ерунду, но в красивой обложке. Или — иногда — не в красивой, — возразила Котова. Петров пока настраивал проектор.

— Не могу не согласиться. Предлагаю прервать спор и начать знакомство с кино.

— Фильм можете выбрать сами, я не лучший знаток, — она махнула рукой. Мужчина включил проектор и тот издал характерный писк. В таком способе просмотра была своя атмосфера: таинственная, волшебная. На стене поплыли чёрно-белые кадры «8½» Феллини.

— Вот вам пример: Героиня Мазины — неидеальна, не гламурна. Но её боль… — он замолчал, дав Даше закончить.

— Её боль видна без слов. Как биология: можно изучать клетку под микроскопом, но жизнь — она в движении.

Лёша рассмеялся, щёлкнув паузой.

— Вы единственный человек, который сравнил Феллини с микроскопом.

Они говорили до полуночи, перебирая фильмы как старые письма. Лёша показал ей редкий документальный фильм о подводных съёмках Кусто, а Даша, в свою очередь, вспомнила, как в юности писала рецензии на «Брата» Балабанова.

Когда вино закончилось, Лёша поднялся, протягивая руку:

— Могу предложить кофе. Или… — он кивнул на полку с дисками, — посмотрим, как выносил мозг Линч в «Малхолланд Драйв»?

Даша взглянула на часы, но уже знала ответ:

— Только если вы объясните мне, наконец, что там с синей коробкой.

***

— Я считаю бирки, на мне чёрный трэшер…

Лиза Белова собиралась на очередную вечеринку, просто с другой популярной компанией. С Антоном она рассталась, написав, куда ему стоит пойти и отправив в чёрный список. Однако, покидать тусовочную жизнь, которая была насыщена событиями и в которой было неизвестно, где ты проснёшься завтра, Лиза не была готова. Она продолжала пополнять сохранёнки на второй страничке, носить короткие юбки, «трэшеры», вансы и с гордостью поясняла за шмот, если требовалось.

— Купола на солнце, моментально скручен, десять стильных… — подпевала она «PHARAOH», складывая одежду и собирая сумку. Белова считала, что родителей нет дома, но это была ошибка.

Дверь скрипнула — Лиза замерла с воздушными серёжками-крестами в руках. В зеркале отразились фигуры родителей: Ольга в чёрном концертном платье, словно только со сцены, Александр — в строгом костюме, с орденской планкой на лацкане.

— Лиза… это что? — Ольга ткнула пальцем в «трэшер» с рваными сетчатыми вставками, висящий на спинке стула. Голос её звенел, как струна, готовая лопнуть. — Разве так должна одеваться девушка?

Белова, возможно, даже почувствовала запах жареного в воздухе. Слова мамы давали понять: сейчас случится взрыв, ровно через три секунды. Лиза больше не хотела скрывать, что её вечеринки — не встреча с друзьями, где они пьют лимонад и обсуждают мультики. Она повернулась и невозмутимо ответила:

— Вечеринка. У Миши. — Лиза щёлкнула замком сумки, не оборачиваясь. — Вы же в турe должны быть до завтра.

Александр поднял с пола телефон, где была воспроизведена песня Фараона. Он рассмотрел обложку, будто трофей с вражеской территории.

— «Дико, например»… — прочёл он текст обложки с издевкой. — Это и есть твоя новая культура? Вместо Чайковского — про наркотики и похабщину?

— Пап, это про свободу! — Лиза резко повернулась, и цепочка на шее впилась в кожу. — А ваш Чайковский… давно устарел! И я его терпеть не могу!

Ольга ахнула, схватившись за грудь. Слова Лизы кольнули так, будто к сердцу приложили розу с шипами и втыкали, пока не появятся капли крови.

— Ты говоришь с нами как с врагами? Мы дали тебе всё! — её голос взлетел до высокой ноты, словно скрипка в диссонансе.

— Всё? — Лиза горько рассмеялась, срывая с полки школьную грамоту «За сохранение культурных традиций». — Вы дали мне роль куклы! «Дочь министра на фортепианном конкурсе», «Лиза Белова — лицо молодёжного симфонического…» — она швырнула кубок в стену, стекло разбилось с хрустальным звоном. — А я хочу быть лицом своей жизни! Я хочу свободы! Я хочу быть простой девчонкой, я хочу почувствовать юность! Хочу, чтобы было, что рассказать детям. А не как ты, мама, смычком по клавишам сраной скрипки проводить — и всё! Хочу поцелуев, отношений, гулянок!

Александр побледнел, сжав в руках пластинку так, что та треснула.

— Твоя жизнь — это пьянки в подвалах? Ты позоришь семью! Твой папа делает всё, чтобы возвысить культуру России на международной арене!

— Позор — это врать! — она встала, встряхнув тёмными косами. — Когда ты в интервью говоришь, что я играю Баха, а я в это время слушаю «ЛСП» и мечтаю стать девочкой с песни GSPD! Когда мама хвастается, что я поступлю в консерваторию, а я мечтаю сжечь скрипку!

Ольга опустилась на кровать.

— Мы… мы хотели защитить тебя… — прошептала она, но Лиза уже не слышала.

— Защитить? — девушка рванула рукав кофты, обнажив шрам-татуировку «1984». — Это я сама! Пока вы спасали культуру, я училась спасаться от вас!

Повисла густая, как смог, тишина. Александр первым нарушил её, бросив чокер в мусорку и прошипев:

— Убирайся из дома, пока не опомнишься.

Лиза схватила сумку, и подошла к двери, но на пороге обернулась:

— Я давно не ваша. Вы просто боитесь это увидеть. — и, произнеся эти слова, развернулась, громко хлопнув дверью.

От этого звука, портрет прадеда-композитора, в честь которого назвали консерваторию, чуть покосился. Ольга подняла осколки кубка, а Александр смотрел на телефон, впервые задумываясь, что его «достояние» — живой человек.

***

Лиза стоит на остановке, вглядываясь в даль. Мимо неё проезжают автобусы, троллейбусы, проходят люди. Её будто не существует, она — призрак.

Футболка «Trasher» и клетчатая юбка, которые раньше казались символом «крутости» и возвышали её над ровесниками, обтягивали повзрослевшее тело. Теперь Лиза Белова стала женщиной. В семнадцать лет.

Казалось бы, её голова должна была быть забита экзаменами. Лиза мечтала поступить в медицинский, изобрести лекарство от рака и от сердечных болезней. Она видела, как папе сложно справляться с последствиями предынфарктного состояния и мечтала избавить его от страданий. Так почему же Лиза сошла со своего пути?..

Свобода… Она манила, казалась сладостной, будто мёд. Но сейчас Беловой такая свобода оказалась ненужной.

Память воспроизводит отрывки тусовки, где она смеётся, заливаясь «Блейзером». Девушка давно научилась стойко переносить его и не блевать. Да, шатались ноги, тело чуть покачивалось, будто маятник, но она могла петь и плясать.

А затем она смотрит на своего нового кавалера — простого парня, который не отличается галантностью. Он поглаживает её плечо, целуя шею. Затем ставит засос. А дальше… Конец легко предсказуем.

Лиза хотела этого. Она хотела доказать всему миру, что она — взрослая девочка, за которой стоят не только фамилия папы, произведения мамы и достижения её брата. Однако, был ещё мотив, который Белова не сказала бы даже самой себе.

Она хотела быть любимой. Ей нужно было внимание, забота. Чтобы её обняли, погладили по голове, как маленькую девочку, поцеловали. Тактильный голод Беловой по силе напоминал уже звериный. Лиза была готова на всё, чтобы почувствовать рядом тепло другого человека.

Именно поэтому, она безропотно отдалась своему парню, которого стоило назвать не иначе как «интрижка». Ведь совсем недавно, ещё пару дней назад, был Антон. А теперь уже — Макс, который и оказался тем самым, первым.

Лиза не имела к нему претензий: всё произошло хорошо, он был аккуратен, ощущался опыт. Насколько это возможно в пьяном состоянии, Максим следил за тем, чтобы Беловой было комфортно. Но, уже после процесса, Лиза не ощутила восторга и радости, что теперь начнётся новая глава жизни. Внутри не произошло никакого обновления, она не расцвела. Лиза стояла и смотрела на себя в зеркало, судорожно отыскивая изменения в своей внешности. Пока что нащупала только полнейшее ощущение себя идиоткой.

Прямо как Настя когда-то.

Лиза сходила в душ и посидела ещё с ребятами. Когда все стали расходиться, Белова обняла своих напарников по веселью и поняла, что не хочет, чтобы это когда-либо повторялось.

Она устала от круговорота веселья.

Девушка взяла сумку и побрела на остановку — до мест вписок она добиралась на общественном транспорте, чтобы не вызывать подозрений у личного водителя. Нацепляла на лицо очки, чтобы пресса не увидела, что дочь министра культуры идёт пьяная и, судя по всему, после хорошей ночки.

Автобус остановился, и Лиза на автопилоте вошла в салон. Села на случайное сиденье и уставилась в окно, чувствуя, как по щеке, которая блестела от румян и хайлайтера, течёт кристальная слеза.

Лиза достала из сумки телефон, открыла переписку с Пчёлкиной и написала те слова, которые больше всего захотела сказать:

«Ты была права во всём. Прости.»

***

Проект Даши набирал обороты. Учеников в школе прибавлялось, доход рос не по дням, а по часам. Котова смотрела на сумму на карте, которая превышала пять нулей и чувствовала гордость, окрылявшую её. Финансовое состояние Котовой было приличным после романа с Витей, но ей нравились именно те деньги, которые она заработала сама, лично. Своим блестящим аналитическим умом.

В продвижении очень помогал Лёша. Его серия смешных роликов завирусилась в интернете, привлекая потенциальных клиентов, а соцсети имели бешеные охваты. Из-за рабочих моментов Лёша все чаще контактировал с Дашей.

Петров не мог отрицать — Котова занимала его мысли чаще, чем того требовали рабочие вопросы. Каждая их встреча начиналась с обсуждения стратегий и аналитики, но неизбежно перетекала в разговоры о книгах, путешествиях, абсурдности жизни. Он ловил себя на том, что задерживал взгляд на её руках, когда она листала презентацию, или намеренно растягивал паузы, лишь бы продлить момент, когда её смех звенел, как хрустальный колокольчик.

Со временем, они стали жить вместе. Лёша предложил такой вариант, понимая, что Даша, скорее всего, снимает жильё за бешеные суммы. Он же давно купил двухкомнатную квартиру, которую был готов делить с Котовой. Даже бесплатно. Но и это не вызвало у Даши никаких чувств, кроме благодарности и человеческого уважения.

Однажды, после продолжительного мозгового штурма в её офисе, он не выдержал:

— Даш, ты когда-нибудь задумывалась, что мы… — он крутанул в пальцах ручку, избегая прямого взгляда, — могли бы быть не только коллегами?

Даша замерла, её пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. В воздухе повисло напряжение, густое, как кофе, который они забыли допить.

— Лёш… — она потянулась к кружке, чтобы занять руки, — я… не готова. Мы же договаривались.

— Я помню про уговор, просто… Мне кажется, мы неплохо сочетаемся. Мы умны, у нас бешеные амбиции…

— И что? — Даша раздражённо посмотрела на Лёшу, будто он не понимал в сотый раз её объяснения. — Может быть двести совпадений, но люди могут сохранять дружеские отношения. Нужна химия, влечение. У меня этого к тебе нет. Извини. Это правда.

Он кивнул, словно ожидал этого, но в уголке губ дрогнула тень разочарования.

— Потому что он…? — спросил тихо, уже зная ответ.

Она не стала врать. Просто посмотрела в окно, где за стеклом метель заметала следы на тротуаре — словно сама природа стирала прошлое.

— Когда я с тобой, мне легко. С Витей… — она сглотнула ком в горле, — это как жить в вечной грозе. Страшно, но без этого небо кажется пустым.

Лёша встал, поправив пиджак. Его движения были резкими, будто он хотел убежать от собственных эмоций.

— Понимаешь, в пиаре есть правило: нельзя продавать то, во что сам не веришь. — он задержался у двери, обернувшись. — Но я всё равно буду здесь. Пока ты не поймёшь, что твоё «небо» — это иллюзия.

После его ухода, Даша достала из ящика старую фотографию: они с Витей на вокзале, оба смеются, а за спиной — поезд, увозящий их в неизвестность. Тогда она верила, что их любовь переживёт любые расстояния. Теперь же понимала: Витя стал тем самым поездом — мчащимся в никуда, оставляющим за собой только ветер и гул.

Лёша был неплохим мужчиной. Любая бы обрадовалась, если бы он предложил встречаться. Даше было интересно общаться с Петровым, обсуждать проекты, кинематограф, пиар, экономику. Всё супер, классно.

Но был один недостаток, который был решающим для Даши. Он был смешным и нелепым для постороннего человека, и любой бы даже не счёл это преградой.

Просто Лёша Петров не был Витей Пчёлкиным.

Котова и впрямь начинала задумываться, что Пчёлкина невозможно переступить. При вступлении с ним в отношения он жалит, впрыскивая в кровь яд. И этот яд разрушает изнутри. Иначе как объяснить, что Даша не могла смотреть на других мужчин и искала невольно Витю? Или что она резко вздрагивала, когда слышала по телевизору слова «Министр финансов России», «Виктор Пчёлкин», «Министерство финансов»?

Лёша не был им. Даже близко не было сходства. Он не ел яичницу по утрам, предпочитая сочный стейк. Лёша начинал день с залихватского плейлиста инди-рокерами и кофе из турки с кардамоном, который варил «на глаз». На столе — разбросанные скетчи новых рекламных концепций.

Витя поднимался ровно в 6:00 под звуки радио «Эхо Москвы», заваривал чёрный чай в фарфоровом чайничке и раскладывал газеты по хронологии: «Ведомости», «Коммерсантъ», потом личный ежедневник с графиком на день.

У Лёши на столе царил творческий хаос: ноутбук с наклейкой «Ctrl+Alt+Delight», фигурка Бэнкси из LEGO, папка «Срочно!» под чашкой с остывшим рафом. На стене — постер «Креатив — это разрешить себе ошибаться.»

Кабинет Вити напоминал операционную: лаконичный стол из красного дерева, хромированный органайзер для ручек, портрет графа Алексея Ивановича ВасильеваПервый министр финансов России.  в позолоченной раме. Единственный намёк на личное — старый глобус с отметками городов, где проходили его экономические форумы.

Лёша верил, что творческий беспорядок — признак гениальности. Его фраза: «Если всё разложено по полочкам — ты не ищешь, а значит, не живёшь». Дашу уже раздражал этот беспорядок: ей приходилось обходить разбросанные по его комнате вещи, смотреть на горы бумажек и стикеров.

Витя повторял: «Порядок в доме — порядок в бюджете». Даже зубная щётка в его ванной лежала под углом 45 градусов к раковине.

Лёша дышал жизнью через хаос и эксперименты, Витя же видел мир как систему, где каждая деталь должна работать на результат. Но именно эти различия делали их общение с Дашей таким взрывным: она металась между желанием стабильности и жаждой воздуха, который Лёша приносил в её жизнь, словно сквозняк из открытого окна.

Но даже если из Лёши сделать Витю, то есть привить ему все привычки Пчёлкина, поведение и манеры, Даша бы не полюбила. Как бы она не старалась…

— Лёш, можно я прилягу, я себя плохо чувствую? — попросила Даша, игнорируя эмоциональное завершение диалога. — Я приготовлю ужин, но чуть позже.

— Да пожалуйста. Я сам способен приготовить поесть. Голова болит? — Лёша подорвался к Котовой, положив руку на лоб.

— Нет, меня подташнивает.

— У меня есть таблетки от желудка. Дать?

Котова кивнула. Лёша порылся в аптечке и протянул две таблетки: одна с белым и розовым наполнением, другая — жёлтая. Он ещё начал объяснять, что надо пить их в комплексе… Даша запила и легла спать.

***

— …Я думаю, что этот проект поможет привлечь молодёжь к окультуриванию, — Саша застенчиво улыбнулся, понимая, что слово не подходящее. — Если ты сможешь финансировать это дело, то будет здорово.

— Мне нравится твоя идея. У нас реально люди не ходят по музеям, потому что бабла нет. Им бы детей прокормить, а тут ещё это. А твоя мысль с стартовым капиталом мне нравится. Я вынесу это на Кабмин. Решили?

— Да, — Саша пожал руку Вите, радуясь, что переговоры прошли успешно. Когда с делами государства было покончено, Белов аккуратно перевёл разговор на личную тему:

— Как там с Дашей? Вы не помирились?

— Нет, — Витя помотал головой, улыбаясь. Но эта улыбка ощущалась натянутой, будто вырезанной ножом. — Я отпустил ситуацию. Правда. Вот честно. Я понимаю, что она вернётся, потому что от меня ни одна баба не уходила. Так что надо перетерпеть. Может, семь дней, — Витя хихикнул.

— Очень остроумно, — саркастично ответил Белов. — Это, между прочим, болезненный процесс для женщины, благодаря которому вырабатываются яйцеклетки, и благодаря которым она может иметь детей. Но дело не в этом. Ты реально веришь в то, что Котова не способна уйти к другому?

— Реально. Вспомни Фролову. Руки резала, рыдала, но осталась со мной.

— Точно уверен? — переспросил с нажимом Белов, зачем-то залезая в портфель с бумагами.

— Железобетонно.

Тогда Белый достал номер газеты и вручил Вите так, как отдал бы государственную награду. Пчёлкин открыл первую полосу и опешил.

На ней была фотография, где Даша выходила из машины Лёши и шла с ним под руку. Заголовок: «Бывшая министра финансов вступила в новые отношения». Теперь уже и за Котовой закрепился ярлык: девушка главы Минфина. Больше в ней ничего как будто не имелось.

— Это чё? — спросил Витя, не желая тратить время на текст, который бы ввёл его в ярость.

— Даша начала встречаться с главой маркетингового агентства «Российская Ассоциация Пиара и Рекламы». Лёша Петров считается мастодонтом рекламы, говорят, даже кому-то из кандидатов делал ролик на выборы. Занимается проектом Даши, вот там и познакомились.

Если бы рубль рухнул до нуля, Витя бы не так сильно разозлился, как от новости об «отношениях» Даши. Он даже подумать не мог, что журналисты неправильно трактовали то, что видели. Его накрыла волна эмоций, отключив способность анализировать. Витя сжимал в пальцах газету, до гармошки, не говоря ни слова. Пальцы побелели, будто выдавлены из мрамора, а в висках застучал яростный пульс. Глаза сузились до щелочек, будто пытаясь сфокусироваться на чём-то нереальном.

— Это… фотошоп, — выдавил он, но голос звучал хрипло, как будто в горле застрял ком из гвоздей.

Белов вздохнул, доставая из портфеля ещё один снимок: Даша и Лёша в кафе, её рука на его предплечье, смех, застывший в воздухе.

— Тут даже подпись: «Новый мужчина в жизни экс-возлюбленной министра». Не думал, что они так быстро клюнут…

Витя швырнул газету на стол, где та угодила прямо в чашку с кофе. Тёмная жидкость расползлась, как клякса позора. Затем Пчёлкин рванулся к окну, распахнул его, впуская в кабинет ледяной ветер. Но даже он не смог потушить жар, пожиравший изнутри.

— Ты веришь в эту хуйню?! — он вскочил, опрокидывая стул. Металл грохнул о паркет, эхо прокатилось по кабинету. — Она не способна! Это провокация! Её подставили, чтобы ударить по мне! И ты понимаешь, что теперь все будут ржать? — он повернулся, и в его глазах горело что-то первобытное, дикое. — Министр, которого бросили ради какого-то… креативщика!

Белов молча достал телефон, прокрутил ленту «ВКонтакте». Видео: Лёша вручает Даше букет пионов у входа в школу. Она улыбается, поправляя ему галстук.

— Видишь? Никакого фотошопа, — Белов щёлкнул экраном. — Она ушла, Вить. Потому что устала. И это не прикол. Ты заигрался в власть и потерял её.

Витя схватил вазу с орхидеей — подарок китайского делегата — и запустил в стену. Стекло разлетелось о портрет Петра I, оставляя царапины на имперском взоре.

— Она… она… — он задыхался, как будто галстук, туго затянутый утром, вдруг превратился в удавку. — Это не её стиль! Пионы… Она ненавидит цветы!

— Люди меняются, — Белов аккуратно поднял стул, садясь напротив. — Или ты думал, она вечно будет жевать твоё «прости» как жвачку?

Витя резко развернулся к окну, ухватившись за подоконник. За стеклом тупо копошился город, такой же предательский, как и все в этой истории.

— Мне нужно найти этого ублюдка, — прошипел он, не оборачиваясь. — Лёшу. Его конторы. Всё. Хочу знать каждый его шаг. Я натравлю налоговую.

— Чтобы что? — Белов поднял бровь. — Устроить скандал? Ты же сам сказал — «отпустил ситуацию».

Витя обернулся. Его лицо, обычно безупречно-холодное, теперь напоминало треснувшую маску: в уголках губ — дрожь, в глазах — паника дикого зверя, загнанного в угол.

— Чтобы напомнить, — он ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть даже Белова, — кому она принадлежит. Она моя. И ни один хрен к ней, блять, не подойдёт.

Но в глубине, под слоями ярости, шевелилось другое — страх. Страх, что на этот раз «отпустить» придётся по-настоящему.

***

Даша приехала в свою школу после того, как отвела семь уроков. Устала ли она? Безусловно. Но ей нравился тот бешеный ритм, которым она жила. Любимая сфера заряжала энергией, хоть и забирала её.

Единственное, что напрягало Котову — проблемы с здоровьем. В последнее время, она чувствовала головокружения, её подташнивало и быстрее клонило в сон. Котова списывала всё на то, что организм хочет отдыха, но подозрения в беременности закрадывались.

Да, в большинстве случаев, они с Витей предохранялись. Первые года до «неопределяемого» статуса — всегда. Но потом они расслабились, и было несколько раз без средств контрацепции. Да, с возрастом у обоих упала фертильность, но, всё же, отметать беременность было неправильным.

Даша держала в руках папки с учебным планом для подростков, как вдруг… Что-то заставило её повернуть голову в сторону окна. Там она увидела, как Пчёлкин невозмутимо рассекает школьный двор и идёт ко входу. Спрятаться уже было невозможным: Витя шёл быстро, как обычно. Котова не придумала ничего лучше, как встать за крупным рекламным стендом. Витя вошёл в здание и покрутил головой по сторонам. Котова молилась, чтобы он ушёл как можно быстрее.

План провалился, потому что именно тогда, когда Витя пришёл, у Даши появилось неприятное чувство щекотки в носу. Раз, два… И она неожиданно чихнула. Витя услышал это и подошёл к стенду.

— Даш, ты очень плохо играешь в прятки. Сразу видно, детей нет: я уже научился прятаться.

— Между прочим, я хотела от тебя ребёнка, но ты выбрал политику, — Даша вышла наружу. — Зачем ты пришёл?

— Максимально тупой вопрос. Я соучредитель этой образовательной площадки. Так что… Я имею право тут находиться.

— Вить, я знаю, что ты пришёл поговорить со мной. Но я правда больше ничего не хочу с тобой. Я не понимаю, почему ты не можешь оставить меня в покое. У тебя выборы на носу, а ты бегаешь за мной хвостиком, — Даша отряхнула руки от пыли. — Ты занят другими вещами.

— К выборам я давно готов, милая, можешь не волноваться. По общественным опросам я лидирую. Но я пришёл не за тем, чтобы молить прощения. Я хочу задать тебе пару вопросов.

Если в прошлую встречу Витя был растерянным и грустным, то сейчас — злым. Он был как воин, который намеревался отбить свои земли в тяжёлом бою. Котова невольно испугалась, хотя понимала: он не причинит ей вреда в публичном месте.

Его плечи были напряжены, как тетива лука, а взгляд, холодный и острый, будто лезвие, пронзал пространство. Даша невольно отступила на шаг, спиной упершись в стену. Сердце забилось так громко, что, казалось, эхо его стука отзовётся в мраморных колоннах зала. Она сглотнула ком в горле, мысленно повторяя: «Он не посмеет. Не здесь…».

— Мы можем поговорить у меня в кабинете, — её голос прозвучал ровно, но пальцы незаметно сжали складки юбки, словно ища опору.

— Великолепно, — бросил он сквозь зубы, и это слово повисло в воздухе, как обрубленная петля.

Лестница на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг Пчёлкина грохотал, будто молот, забивающий гвоздь в крышку гроба их прошлого. В кабинете запахло лавандой из диффузора, но её успокаивающий аромат растворился в тяжёлом дыхании Вити. Даша опустилась в кресло, откинувшись назад с показной небрежностью, но её нога под столом дрожала, как струна.

— Слушаю, Виктор Павлович, — она переплела пальцы, словно пытаясь сковать себя цепью спокойствия.

— Подгончик, — Витя рухнул на стул, развалившись с вызывающей неприличностью. Его ноги, сложенные «катапультой», упёрлись в край стола, будто он метил вышибить дверь.

— А ты уверен, что я приму этот подгончик? — Даша ударила ладонью по бумагам, и звук хлопка отозвался глухим эхом. — Ты не мог передать это менеджеру? Или боишься, что я сожгу твой «подарок»?

— У меня ещё подгон, — его губы дрогнули в усмешке. Он достал из сумки контейнер, и воздух мгновенно наполнился жирным, обжигающе знакомым ароматом. Чебуреки. О которых она говорила в ту встречу.

— Господи, я шутила же… — она зажмурилась, словно пытаясь стереть память. — Пчёлкин, ну у меня жопа вырастет, ты издеваешься надо мной?

Контейнер со звоном упал в ящик комода, но Витя уже поднялся, как тень, нависшая над её миром.

— Твоей жопе это не пригрозит. Она очень красивая, — его голос стал низким, вязким, как смола. Улыбка обнажила чуть кривые зубы, и Даша вспомнила, как когда-то находила это обаятельным. Теперь это выглядело похабно. — Только, кажется, уже не моя.

— У тебя всё? — она встала, пытаясь выровнять дыхание, но он был уже рядом. Его пальцы скользнули по ключицам, остановившись на ямочке у горла — том месте, где он всегда целовал её перед тем, как…

— Нет. Я хочу узнать кое-что, — его шёпот обжёг ухо. Губы коснулись щеки, оставив за собой липкий след ментолового запаха сигарет. — Ты правда встречаешься с этим Лёшей?

Она отпрянула, но спина упёрлась в книжный шкаф. Полки задрожали, и старые учебники с грохотом посыпались на пол, будто протестуя против тишины.

— Тебя это не касается, — её голос дрогнул, предательски выдав страх.

— Да ты что? Касается, это точно, — он прижал ладонь к стене над её головой, замыкая в клетке из собственного тела. Пальцы другой руки скользнули по шее, едва касаясь сонной артерии, — Так ты с ним трахалась?

Даша замерла. Его дыхание смешалось с её, горячее и прерывистое. В глазах Вити плясали искры ярости, но где-то глубже — на дне зрачков — мерцало что-то иное. Боль? Страх? Она не успела решить, как её рука сама взметнулась вверх, шлёпнув его по щеке с таким звоном, что в ушах загудело.

— Вон! — прошипела она, указывая на дверь дрожащим пальцем. — Пошёл вон, я сказала.

Он отступил, медленно, как зверь, не желающий уступать территорию. На пороге обернулся, и в его взгляде вспыхнуло что-то древнее, дикое, невысказанное:

— Это не конец, Дашенька. Ты знаешь.

Даша схватилась за край стола, чтобы не упасть. В ящике пахло чебуреками. В горле стоял ком. А на шее, там, где касались его пальцы, всё ещё пульсировало тепло, напоминающее то, что они когда-то называли любовью.

— Ты ещё больше себя унизил этим вопросом… — начала говорить Даша, но почувствовала, как приступ тошноты вновь подкрадывается к ней. Она прикрыла рот ладонью, резко вскакивая с стула.

Даша оперлась о холодный край раковины, пальцы впились в кафель, будто пытаясь найти якорь в шторме. Отражение в зеркале было бледным, размытым — как её попытка сохранить достоинство. Витя стоял сзади, не касаясь её, но его присутствие жгло спину.

— Я же сказала… выйди, — она прошептала, но голос сорвался на полуслове.

Он молча снял пиджак, бросил на пол и, закатав рукава, собрал её волосы в свободный пучок. Руки дрожали — или это ей мерещилось?

— Не командуй мной, — проворчал он, но в интонации не было злости. Только странная, почти детская растерянность.

Тишину разорвал далёкий гул лифта за дверью, чьи-то шаги в коридоре. Мир сузился до белых плиток, мерцающего света и прерывистого дыхания. Даша закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы слегка касаются затылка — нежно, как тогда, когда он впервые заплетал ей косу на рассвете после бессонной ночи.

— Всё ещё думаешь, что я отвратителен? — его вопрос прозвучал тише шелеста воды.

Она не ответила. Не смогла. В горле стоял ком — не от тошноты, а от чего-то другого. Что-то внутри рванулось вверх, но не физически… а словно старые стены между ними дали трещину.

Когда всё закончилось, он подал ей бутылку воды, не глядя в глаза.

— Спасибо, — выдохнула Даша, вытирая губы салфеткой.

— Не за что, — он натянуто усмехнулся, поднимая пиджак. — Только не вздумай рассказывать Лёше, какой я рыцарь.

Дверь уборной захлопнулась, оставив её наедине с отражением, которое теперь смотрело на неё вопросительно. «Почему именно сейчас? Почему он?» — но ответа не было. Только вкус ментола на языке и память о его руках, которые держали её так, будто боялись раздавить.

— Это первый раз у тебя?

Даша понимала, к чему клонит Витя и соврала:

— Да. Я думаю, от недосыпа.

Ложь прозвучала неуверенно, как оправдание за двойку перед родителями. Витя понял, что ему лгут и спросил снова:

— Тебя тошнит уже не первый раз?

— Да. Гастрит обострился, — Даша умылась прохладной водой. — Спасибо, что помог. Мне нужно идти.

Витя замер, изучая её профиль — слишком напряжённый, слишком острый. Его взгляд скользнул вниз, к дрожащим пальцам, сжимающим край раковины, и что-то щёлкнуло внутри.

— Гастрит, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Если сделаешь тест — пришли фото.

— Я не буду. Я уверена в том, что не беременна.

Понимал ведь, что это тупейшая сказка и слабая ложь. Причина крылась в чем-то другом — либо у Даши серьёзные проблемы со здоровьем, либо она ждёт ребёнка от него. Или от удачливого соперника?

— Даша… — начал он, но она уже шагнула к выходу, запах её духов смешался с химической свежестью воздуха.

— До завтра, Пчёлкин, — бросила она через плечо, словно отрубая нить.

Он шагнул назад, давая ей пройти, но рука непроизвольно дёрнулась вперёд, едва не коснувшись её плеча. Остановился. Сжал кулак.

Котова прошла мимо, ускоряя шаг. Её каблуки цокали по полу, как метроном. Витя не сдвинулся с места, пока звук не растворился в коридоре.

— Врёшь как дышишь, — пробормотал он в пустоту, глядя на мокрый след от её ладоней на раковине.

Он поднял забытую ею заколку — крошечную, серебряную, ещё хранившую тепло и посмотрел вдаль. Витя ещё больше обрёл решимость в том, что не отдаст Дашу какому-то Лёше. Даже если Котова была права, и это просто шалости желудка — Витя понял, что только с этой женщиной он достигнет всего.

«Гастрит…» — он усмехнулся, сунув заколку в карман. Завтра он принесёт ей имбирный чай. Ну, или тест. Решит позже.

Пчёлкин вышел из здания и набрал Шмидту. Он давно не получал никаких приказов и даже обрадовался, когда ему позвонил босс.

— Если Котова вдруг поедет к врачу, сообщи, к какому и что сказали. Также пробей Алексея Петрова, чем он дышит, все дела. И самое главное — источники заработка. Если будет что-то интересное, скажи.