51. Всё с начала
Витя сел в машину. В салоне не было никого, кроме Пчёлкина и водителя, но было ощущение, что незримо присутствовала Даша. Кончики пальцев Вити, которые случайно коснулись её, хранили тепло её кожи, будто ДНК информацию о родителях.
Пчёлкин понимал, что все догадываются: в их истории стоит многоточие, а не точка, и нет концовки, но сейчас ему было совершенно плевать на пересуды, на сплетни, которые завтра появятся в газетах — он хотел быть рядом с Дашей.
Возможно, в этом и было счастье, чтоб любимая была рядом? Видеть, как расцветает твоя дочь, растут внуки? Здесь тепло, как в Краснодарском крае, здесь хорошо: не нужно притворяться, подбирать слова. А в Министерстве финансов с каждым днём становилось всё холоднее — столбик термометра опустился до арктических показателей.
Но Витя отмахнулся от этих мыслей. Он обязан был помочь России. Благодаря Вите, рубль стабильно держался на хорошей позиции, цены на продукты перестали взлетать, а условия жизни пенсионеров стали лучше. Он нужен был своей стране. Наверное?..
Тёплый воздух в салоне машины внезапно стал тяжёлым, будто наполненным свинцом. Витя сжал телефон в руке — уже третий день он собирался позвонить родителям, но всё откладывал: то совещание, то интервью, то срочный доклад по инфляции. «Позвоню завтра» — убеждал он себя, но завтра превращалось в послезавтра, а тревога, как ржавчина, разъедала изнутри.
Он вспомнил, как отец, работник завода и герой Великой Отечественной, учил его в детстве: «Витя, мир держится на двух вещах — на честности и семье. Всё остальное — пыль». Но сейчас эта пыль — отчёты, рейтинги, прогнозы — забивала лёгкие, не давая дышать.
Телефон завибрировал. Не глядя на экран, Витя поднёс его к уху, ожидая очередного вопроса от штаба.
— Сынок… — голос матери прозвучал так, будто дошёл через толщу лет. Хрупкий, как тонкий лёд на луже, который вот-вот треснет.
— Мама? Что случилось?
Тишина. Потом шёпот, будто она боится разбудить кого-то в соседней комнате:
— Папы больше нет, Витенька.
Мир не рухнул. Не загремел гром, не завыли сирены. Просто в салон машины, где секунду назад было душно, ворвался ледяной ветер потери. Витя не заметил, как телефон выскользнул из пальцев и почти упал на коврик.
— Когда? — его собственный голос показался чужим.
— Вчера вечером. Он… он не хотел тебя отвлекать. Говорил: «У Вити сейчас важное дело».
«Важное дело». Отец умирал, а он, Витя, в это время спорил с политтехнологами о цвете предвыборных баннеров.
— Причина?.. — как следователь спросил Витя. От боли он грубил собственной маме.
— У твоего папы был рак, Вить. Но он отказался от лечения… — Мама вытирала слёзы, всхлипывала. Было слышно, как она открывает пачку платков.
— Почему вы не сказали?! Я… я сейчас приеду.
— Не надо. — Мама резко выдохнула. — Ты знаешь, как он тебя любил. Он бы не простил мне, если бы ты сорвался из-за…
— Из-за него? — Витя перебил её, и в голосе впервые зазвучала ярость: не к ней — к себе.
Водитель украдкой посмотрел в зеркало заднего вида. Министр финансов, «железный Пчёлкин», сидел, сгорбившись и закрыв руками лицо.
— Я приеду, — уже мягче повторил он. — Сегодня же.
Когда звонок оборвался, Витя опустил стекло и высунулся наружу, жадно глотая воздух. Горло сдавило, но слёз не было. Только пустота — огромная, как тундра. Кричать было бесполезно.
Он поднял телефон, набрал номер Даши, но сбросил до гудка. Потом набрал другой номер — начальнику своего секретариата:
— Отмените все встречи на неопределённый срок.
За окном мелькали огни Москвы — города, который он так хотел изменить, но сейчас единственное, что требовало перемен, было внутри. И никакой рубль, никакие выборы не могли это исправить.
Последняя мысль перед тем, как машина свернула к аэропорту: «Прости, пап. Я думал, что спасаю страну, а потерял тебя».
***
Вите стало очень холодно, будто всё тепло мира резко покинуло его. Тело дрожало, как бы он не пытался прийти в себя и успокоиться. Пчёлкин всё ещё не верил, что его отец мёртв. Вместе с чувством утраты появилась вина, и она била его кнутом, изо всех сил.
Пчёлкин мог спасти папу. Он обладал всеми нужными связями и деньгами, чтобы победить онкологию. Но он предпочёл заняться политикой. Когда он последний раз говорил с родителями по телефону? Да неизвестно, на самом деле. Витя даже примерно не мог сказать.
Насте Витя не хотел сообщать о смерти дедушки, просто какой случайно сорвалось: «У меня папа умер». Так глухо и странно прозвучали эти слова. Витя не мог поверить, что говорит это не ради шутки, а по-настоящему — в его памяти Павел Викторович был слишком ярким и живым. Улыбался, по-отечески обнимая, рассказывая о Великой Отечественной, о работе на заводе, давая какие-то советы, которые нужны были сыну. Витя не хотел верить, что наберёт номер отца, но не услышит его тихого голоса, а только паршивые гудки.
Именно тогда, когда отца не стало, Витя стал понимать, как много он не успел сказать и сделать. Так банально, так клишированно — осознавать это, когда человек умер. Но это жизнь, и к сожалению, такой поворот очень частый.
Настя не стала говорить, как соболезнует и как ей жаль — не хотела опускаться до банальщины. Просто молча обняла папу, нежно, как она обычно это делала — двумя руками, со спины.
Потом Витя сообщил известие своим друзьям. Им эта боль также откликнулась — они хорошо знали Павла Викторовича, общались с ним в детстве очень много. Поэтому они бросили свои дела и приехали к Вите, чтобы быть рядом и подбадривать.
Вот только Пчёлкин будто застыл в той точке, где ему сообщили о смерти отца. Он не слышал ничего, сидел, уткнувшись в стенку, иногда передвигаясь и вяло поддерживая диалог. Витя был признателен друзьям, что они рядом, но не мог выразить это словесно. Внутри что-то надломилось, то, что отвечало за эмоции.
— Вить, позвони Даше, — предложил Космос.
— Ей похуй. Она же сказала, что больше ко мне не приедет, — Витя наотрез отказывался, хотя очень хотел услышать Дашу.
— Здесь другое. Здесь смерть, а это уже серьёзно; тем более, Даша тебя любит. Она недавно сказала в интервью, что очень скучает по тебе, — Саша уже хотел найти видео, где Даша после форума говорит о Пчёлкине, но друг помотал головой, боясь, что это очередной фейк от СМИ. Белый сдался, хотя в голове уже придумал, как воссоединить эту пару, но это всё будет потом, а сейчас…
А сейчас Вите нужно было пройти через похороны.
Все вопросы Пчёлкин взял на себя, чтобы не тревожить убитую горем маму. Она, конечно, отпиралась и повторяла:
— Тебе нельзя нервничать, у тебя слабое здоровье! — она намекала на ВИЧ, и Витя чувствовал это, стремясь доказать, что он не слабое комнатное растение, которое нельзя тревожить. Уговорами и спорами, он взял инициативу на себя. Сам съездил и получил свидетельство о смерти отца. Хотелось бы порвать этот листок, который отпечатал то, во что не хотелось верить. Сам съездил в морг.
Витя уже проходил испытание смертью, да и сам был инициатором гибели людей, но всё равно: когда он прошёл по зданию, впитывая трупный запах, ему стало страшно.
В день похорон Витя приехал с личным водителем, в тёмных очках — не хотелось ни с кем пересекаться взглядом лишний раз. Кладбище дышало тишиной. Серый мартовский рассвет едва пробивался сквозь густой туман, окутавший могилы, как дымка на старом стекле. В воздухе висел запах промёрзшей земли и увядших венков — сладковато-горький, как воспоминания.
Витя стоял у вырытой ямы, не чувствуя холода, хотя его чёрное пальто было слишком лёгким для этого утра. Руки, сжатые в кулаки, глубоко зарылись в карманы — он боялся разжать их, словно в ладонях до сих пор держал отцовские пальцы.
Гроб опускали вниз под монотонный голос священника. Витя не слышал слов — только скрип верёвок и глухой стук земли о крышку гроба, когда первые горсти начали сыпаться сверху. Рядом рыдала мать, опираясь на плечо соседки, но он не мог даже обнять её — стоял, окаменевший, чувствуя, как какая-то невидимая сила давит на грудь, не давая дышать. Ветви голых берёз скрипели на ветру, словно старые кости. Под ногами хрустел жухлый снег с вмёрзшими травинками — вроде, была весна, но Москва оставалась в зиме. Где-то вдали разносилось карканье воронов. Хотелось закрыть уши, чтобы не слышать; и глаза, чтобы не видеть.
Тем не менее, даже если бы он в одночасье сделался и слепым, и глухим, это всё равно не изменило бы правды — отца больше не было.
Вдруг за спиной раздался шорох гравия под колёсами. Витя не обернулся — думал, ещё один чёрный Mercedes с чиновниками, приехавшими «отдать долг» министру.
Но потом услышал лёгкие шаги — слишком быстрые, слишком знакомые.
Даша вышла из такси, небрежно бросив купюру водителю. Она остановилась в двух метрах от него, запыхавшаяся, будто бежала сюда. Котова была в чёрном пальто, которое Витя не видел раньше, и без привычного шарфа — видимо, собиралась впопыхах.
В её руках был скромный букет ромашек — странный выбор для похорон, но Витя вдруг вспомнил, как отец смеялся: «Хризантемы — для чужих, а ромашки — для жизни».
Их взгляды встретились. Её глаза были красными от слёз, хотя она едва знала его отца. На левой щеке — след от подушки, будто она вскочила с постели, не успев умыться. Ветер трепал непослушную прядь волос, выбившуюся из-под чёрной повязки.
— Я… не смогла не приехать, — прошептала она, и в её голосе дрожала та самая хрупкость, которую Витя так любил и так боялся разбить.
Он хотел закричать: «Почему сейчас? Почему не тогда, когда я звонил сто раз?!» — но, вместо этого, просто молча взял её руку. Её пальцы дрожали, но были тёплыми — единственным тёплым местом в этом ледяном дне.
— Откуда ты узнала? — спустя время тихо спросил Витя. — Я же сказал прессе молчать об этом…
— Саша Белов позвонил. Сказал, что у тебя отца не стало, назвал время и место похорон. Я приехала, потому что не могла оставить тебя одного, да и мне был дорог этот человек.
Бригадиры поняли интуитивно: они здесь больше не нужны. Никто здесь больше не должен быть, кроме двух людей, которые уже сами запутались, что между ними. Статус их отношений был таким же нестабильным, как рубль на международном рынке.
— Мы поедем, наверное, — сказал Саша.
— Но я хотел…
— Космос, тебе тоже пора, — Белов кашлянул, наступая на ногу Коса. Он всё понял и также пошёл к машине.
Когда все разошлись, Витя с Дашей остались вдвоём у свежей могилы. Витя понимал, что впереди ещё поминки — парад лицемерия, когда люди, которые ещё вчера плакали у гроба и говорили, как покойный был важен, будут весело пить водку и петь. Не прийти было нельзя — его бы попросту не поняли.
— Мне нужно съездить в квартиру отца, мать сказала, он оставил мне письмо, — Витя сжал пальцы: ногти вонзились в кожу, приводя в чувство. Даша понимающе кивнула и коснулась губами его виска.
И тогда Витя наконец разрыдался — уткнувшись лицом в её плечо, сжимая пальцами ткань её пальто, как когда-то в детстве хватался за отцовскую руку, боясь потеряться в толпе.
— Ты можешь ехать обратно, если хочешь.
— Я тебя не оставлю одного. Но помни, что это просто человеческое отношение к тебе, без романтического подтекста.
— Хорошо, это было очевидно, — Витя издал звук, похожий на «пф», но, на самом деле, он надеялся, что Даша объявит об их воссоединении. Котову усадили в машину Вити. Всю дорогу они ехали молча. Даша даже специально пересела на переднее сиденье — ей было некомфортно видеть печальные глаза Вити, который хотел любви.
Машина остановилась у маленькой хрущёвки. Витя даже вздрогнул: как давно он не был на простых улицах! А ещё в предвыборной кампании топил, что он близок к народу…
— Неужели ты не мог купить квартиру родителям? — вырвалось у Даши. Она не хотела, но сделала больно. Витя повернул голову, сдерживая злость.
— Я не общался с отцом много лет, потому что он хотел внуков и новую жену. А мне было больно из-за смерти Юли. Наверное, стоило поговорить и обсудить этот момент, но я не мог… Во мне говорила боль от потери жены, — говорил Витя, поднимаясь по грязным ступенькам.
Три поворота ключа — и дверь открылась беззвучно, будто дом затаил дыхание. Витя переступил порог, и его встретила тишина — густая, как заводская гарь, въевшаяся в стены за долгие годы. Витя сделал шаг и едва не утонул в собственных воспоминаниях. Он будто увидел себя маленького, который носился по квартире с мячиком, бросался кашей, смотрел мультики по телевизору, пока папа поправлял антенну. Это было самое беззаботное и счастливое время в жизни Вити, когда ему не нужно было решать взрослые проблемы — лишь бы мороженое купили и ребят выпустили во двор поиграть.
Витя застыл посреди комнаты, чувствуя запах родных стен, который сейчас был таким важным и драгоценным. Сейчас уже той семейной атмосферы родного гнезда не будет, потому что самый главный человек умер. Даша также стояла, обездвиженная, потому что боялась оставить Витю одного.
Пчёлкин прошёл дальше, по коридору, касаясь рукой стены. Когда-то он трогал их маленькой рукой, а сейчас — немного сморщенной и широкой ладонью. Столько лет прошло…
На вешалке в прихожей — потертый ремень с бляхой «За отвагу», который отец никогда не надевал, но и выбросить не решался. В прихожей — аккуратные следы подошв на линолеуме: левая чуть размазана (последствие ранения под Сталинградом). На трюмо — фотография в деревянной рамке: он, пятилетний, на плечах у отца у проходной завода.
Он провёл пальцами по стене в коридоре, где карандашом были отмечены его рост: «Витя, 7 лет», «Витя, 10 лет», последняя отметка — в 16, а дальше — пустота.
— Я перестал расти… для них, — прошептал он, и голос сорвался.
Даша стояла у двери, сжимая в руках сумку. Она видела, как его спина напряглась, когда он наткнулся на отцовские тапочки — аккуратно поставленные у дивана, будто старик просто вышел в магазин. На полу, в слое пыли, четко отпечатались две линии — будто кто-то годами волочил ноги от кресла к окну и обратно. «Он же после ранения хромал… И все эти годы я не замечал».
На стене — пожелтевшая карта с отметками карандашом: «Здесь стояли насмерть. 1943». На телевизоре — гильза от снаряда, превращенная в пепельницу.
Даша осторожно подняла альбом с выцветшими фото:
— Это ты? — показала на молодого мужчину в каске, сидящего на танке.
— Нет. Это он… в моем возрасте, — Витя провел пальцем по стеклу. «А я в это время подписывал бумаги о повышении тарифов».
Витя резко открыл шкаф — там стояли банки с солеными огурцами, закатанные матерью. На крышке мелом: «Для Вити и Даши». Именно это мама и оставила для него.
Даша про себя подчеркнула «и Даши». Его мама воспринимала их вместе и уже заботилась о Даше, как о своей, как о родной. Она поддерживала их союз.
Для Котовой было важно принятие мамой парня, потому что с первым мужем она прошла через козни свекрови. Мама Влада постоянно говорила, что Даша не подходит её идеальному сыночку. Она оскорбляла её, писала ей гневные сообщения, настраивала Влада против супруги. Когда Даша забеременела, женщина угрожала самоубийством в случае успешного рождения мальчика, даже обещала сходить к бабке и наложить порчу на беременную Котову. Когда вскрылась измена Влада, мама только погладила сыночка по голове и сказала:
— Так этой шавке и надо.
И ей было плевать, что Даша узнала о предательстве в тот момент, когда лежала с малышом на сохранении. Она праздновала свою победу.
Сейчас же Дашу любили и ждали.
Витя продолжал экскурсию по дому. На холодильнике — магнит с надписью «Сыну-министру» и вырезка из газеты: «Пчёлкин: стабильность превыше всего». Рядом — карандашная пометка: «Горжусь, но скучаю.»
Витя медленно провел пальцем по столу в гостиной — поверхность оказалась идеально чистой.
«Мама до последнего…»
На подоконнике лежала раскрытая тетрадь в клеенчатой обложке. Страницы испещрены ровным почерком:
«15 мая. Витька снова не позвонил. Но по телевизору показывали — подписал какой-то важный указ. Значит, жив-здоров…»
Витя осторожно перевернул страницу. Последняя запись:
«3 марта. Вспомнил, как мы с Петровичем бились… А Витьке-то и рассказать некому теперь…»
Дата — за неделю до смерти.
Он взял тетрадь в руки, ощутив ее неожиданную тяжесть. Эти простые строки оказались страшнее любого обвинения.
— Я думал, он… — начал Витя, но слова застряли в горле.
Даша молча подошла, взяла фронтовой альбом с полки и открыла на случайной странице. На фото — молодой отец с однополчанами. На обороте надпись:
«Если читаешь это — значит, я не дожил. Береги мать. И помни: ни одна награда не стоит одного пропущенного ужина с семьёй».
Каждая деталь говорила, нет, кричала — Витю ждали и по нему скучали. Пчёлкин аккуратно закрыл тетрадь, поставил ее на место.
— Я только сейчас осознал, какое я ничтожество, — Витя провёл дрожащими пальцами по вискам, оставив на коже белесые следы от пота.
Его взгляд упал на фотографию отца в военной форме, стоящую на комоде. Даша подняла руку, чтобы возразить, но Пчёлкин не дал ей даже рта открыть:
— Я самый страшный кошмар, который может быть у родителя. Да, детство было хорошим, хотя я был драчуном — постоянно двойки и колы приносил, записки от учителей, что я окна разбивал. Потом отрочество, подростковые годы — в целом, тоже нормально. Ну встречался с девчонками, с одной переспал, но… Это не так страшно, как… Юность. Я всю юность провёл в грязном криминале. Гнался за бабками, потому что устал от дефицита и ограничения средств. Начал изучать экономику, а потом… Всё как во сне, Даш. Это была другая жизнь, бешеная, где я, как зверь, отстаивал право на существование в криминальном мире.
Даша потянулась к нему, но он резко отстранился, опёршись локтями о колени. Его пальцы нервно перебирали край скатерти с вышитыми мамиными руками ромашками.
— Вить, не кори…
— Дай мне закончить, пожалуйста, — попросил Витя, сжав ладонь Даши в своей. — Кровь, море крови, убийства, рэкет. Я отжимал бизнесы, наслаждаясь тем, что кого-то оставляю без всего. Поставил оружие в Чечню, считал бабки, а моя девушка была ранена из моего автомата. Круто? Как она простила меня после такого поступка — не знаю. Если бы не Каверин, который слил всю информацию чеченам, она бы могла выжить. Ей оставались сутки до окончания командировки.
Пальцы нащупали шрам под рубашкой — след от пули в том самом перестрелке. Даша осторожно положила ладонь ему на спину, почувствовав, как дрожат его плечи.
— Но это не факт…
Слова Даши утонули в лавине слов. Витя не мог молчать — все истины, которые он понял к пятидесяти годам, нуждались в том, чтобы быть озвученными.
— …Не только криминал. Я пил водку, коньяк, курил, постоянные связи, стал рекордсменом «Метелицы». Даже когда Юля была в Чечне, я ей изменил. Позорище. А потом её не стало, и что? Как я нёс траур? В Германии, на станции Зоо снимал блядей, пил алкоголь, пару раз курил марихуану… Разве о таком сыне можно мечтать?
— Вить, — она провела большими пальцами по его щекам, стирая невыплаканные слёзы. — Послушай…
Но он отстранился, ухватившись за спинку стула так, что дерево затрещало.
— А потом я ушёл в политику с головой, зализав раны в кабинете психолога. Я так хотел власти, Дашуль, просто пиздец. Я хотел её, как мальчик в пубертате хочет порноактрису. Я рвался к посту главы департамента финансов, потом Минфин, я хотел быть выше всех, менять историю страны к лучшему. Ради этого я забил на всё: дочь, родители, которые старели и нуждались в поддержке сына, на тебя забил. Чтобы что? Чтобы когда я претендовал на пост Президента, люди кричали, что я спидозный ублюдок, который живёт только похотливыми мыслями?
— Вить, — вновь обратилась Даша к нему.
— Как же я опозорил своих родителей, которые рассчитывали на то, что я вырасту достойным человеком. Они не знали, что я погряз в этом дерьме по уши. И уже нет возможности повернуть всё назад: мой отец умер, дочь выросла, а ты… — Витя только сейчас понял, что здесь присутствует Даша и повернулся к ней, сжав её руку.
Он схватил её ладони и приложил к губам. Даша еле сдерживала слёзы. Наконец-то Витя всё понял… Но ей было больно слышать, как он корил себя во всех смертных грехах. Она видела, что Витя — хороший человек, который многое сделал для народа, дочери и неё самой. Она хотела бы выразить это в словах, чтобы Пчёлкин услышал её. Даша неожиданно крепко обхватила его за плечи, прижавшись лбом к его груди. Он почувствовал, как её дыхание горячими точками проникает сквозь рубашку.
— Моё лучшее — это ты, Витенька. Я тебя люблю. Ты заострил внимание на том, что ты совершал ошибки. Но… Ты сделал и много хорошего, слышишь? Ты построил сотни школ, — её голос звучал тихо, но твёрдо. — Ты спас тысячи людей с ВИЧ. — она подняла голову, и в её глазах Витя увидел то, чего не видел в зеркале годами — веру. — Ты… ты помог мне заново влюбиться в себя. Понять, что я ещё могу быть любимой и слабой женщиной, а не карьеристкой без души.
Витя закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается капля. Она упала на их сплетённые пальцы — его, покрытые шрамами и чернильными пятнами, и её — с облупившимся лаком и следами красной ручки.
— Уходи, — прошептал он, но его руки сами потянулись к ней, запутываясь в её волосах. — Пожалуйста… Так будет лучше для тебя.
Даша внезапно сильно дёрнула его за рубашку, заставив наклониться:
— Нет, — её губы дрожали. — Ты не избавишься от меня так легко. Не после всего, — она прижала его ладонь к своей груди. — Мы… мы уже не можем просто разойтись.
Витя замер, почувствовав под пальцами лёгкий, едва заметный, изгиб. Его дыхание перехватило.
— Но я… — его голос сорвался, когда Даша положила свою руку ему на сердце.
— Ты уже другой. Видишь? — её пальцы слегка сжали ткань его рубашки. — Оно ещё бьётся. Значит, ещё не всё потеряно.
Котова поняла: пришло время раскрыть тайну, которой было шесть недель. Она добавила как бы невзначай:
— Мы… Мы любим тебя, — Даша коснулась ладонью живота.
— Мы?..
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном капает вода с только что растаявшей сосульки.
— Мы, — повторила Даша, осторожно проводя его рукой по едва заметному округлению под свитером. Её губы дрожали, но глаза светились тем самым тёплым светом, который Витя помнил ещё с его дома на Рублёвке.
Он опустился на колени перед ней, прижавшись щекой к её животу. Его пальцы дрожали, когда они нащупали пуговицу на её джинсах — ту самую, что уже неделю не застёгивалась.
— Ты хочешь сказать, что беременна… — голос его сорвался на полуслове.
— Да. Вить, встань с колен, ты чего?
Она запустила пальцы в его волосы. Витя почувствовал, как по его щеке скатывается что-то тёплое, и только потом осознал, что это слёзы.
— Я боялась тебе сказать… После всего, что произошло… — её голос дрогнул. — Но сегодня, когда ты…
Он резко поднялся, прижав её к себе так сильно, что хрустнула спина. Его губы нашли её висок, щёку, уголок губ — торопливо, неловко, как в первый раз.
— Прости… — он целовал её пальцы, ладонь, ту самую точку на запястье, где проступал пульс. — Прости за всё… Я…
Даша закрыла ему рот своей ладонью:
— Не надо. Теперь у нас есть шанс начать всё сначала, — она осторожно взяла его руку и приложила снова к своему животу. — Он уже размером со сливу…
Витя рассмеялся сквозь слёзы — смешно, нелепо, счастливо. За окном внезапно запела первая весенняя птица, будто специально для них.
— Я буду… — он начал и замолчал, понимая, что никакие слова не сравнятся с тем, что он чувствовал в этот момент. Вместо этого он просто обнял её снова, стараясь не сжимать слишком сильно, и прошептал в её волосы всего одно слово: — Спасибо.
А где-то вдалеке, на старом заводе, прозвучал гудок — ровно в шесть утра, как и сорок лет назад. Как будто кто-то свыше поставил точку в этом странном, страшном и прекрасном диалоге.
Или многоточие.
***
Здание ЦИКа встретило его пустынными коридорами — редкие сотрудники, задержавшиеся допоздна, спешили по своим делам, не узнавая в нем кандидата. Лишь дежурный офицер у поста охраны кивнул:
— Виктор Павлович… К Смирнову?
Витя молча покачал головой и поднялся на третий этаж — туда, где принимали документы. Он подошел к стойке регистрации, где молодой сотрудник в очках поднял на него усталый взгляд.
— Вам какой документ? — спросил он, не узнавая кандидата.
— Заявление о снятии кандидатуры, — Витя достал из портфеля чистый бланк. Ему кивнули. Витя сел за стол, взял шариковую ручку со стойки — обычную, с потрескавшимся колпачком и начал заполнять печатными буквами, как требовала инструкция:
Заявление
Я, Пчёлкин Виктор Павлович, 14.10.1969 г.р, зарегистрированный кандидат на должность Президента Российской Федерации, в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Федерального закона «О выборах Президента Российской Федерации» снимаю свою кандидатуру с выборов Президента Российской Федерации, которые пройдут 18 марта 2018 года…
— А что писать в причине, если я просто потерял мотивацию к участию в выборах? — спросил Пчёлкин, держа ручку. Всего несколько слов отделяли его от новой жизни, где не нужно было распинаться перед прессой, общаться с министрами и решать важные вопросы.
— Пишите «по личным обстоятельствам». Но советую выбрать что-то серьёзное, иначе ЦИК может не принять заявление.
Пчёлкин почесал затылок, обдумывая формулировки. Наконец он выбрал то, что должно было сработать. Он дописал:
— …которые должны пройти 18 марта 2018 года, в связи с приобретением ВИЧ-положительного статуса.
— Вы понимаете, что заявление отзыву не подлежит? Если вы сходите с гонки, вы уже никогда не вернётесь, — предупредил сотрудник.
— Я уверен, как никогда раньше, — ответил Витя, ставя дату, инициалы и подпись.
— Нужна копия паспорта, — добавил сотрудник. Витя молча достал заранее приготовленную ксерокопию, еще теплую от аппарата.
— И справка об отсутствии задолженности перед бюджетом.
— Вот, — протянул второй документ с печатью налоговой.
— Ваше заявление будет рассмотрено в течение трех дней, — сотрудник оторвал корешок уведомления и протянул ему. — После решения вам придет официальное письмо.
Витя сложил корешок в бумажник рядом с фотографией дочери, кивнул и направился к выходу. На стойке остался след от его ладони — чуть влажный от нервного напряжения. Через минуту секретарь протерла это место салфеткой, даже не заметив.
Одинокий клерк за компьютером жевал бутерброд. Он поднял глаза и тут же вскочил:
— Вы… вы же Пчёлкин!
— Уже всё. Снял себя с выборов! — воскликнул Витя, взмахнув рукой с бумагами. Клерк замер, глядя на конверт, как на гранату.
— Но выборы уже через пять дней! Пресс-релиз, объяснения…
— Это уже неважно. Забудьте! — Витя сказал это так громко, что люди в ЦИКе повернули голову на источник шума.
На выходе охранник вдруг сказал:
— Жаль, Виктор Павлович. Я бы за вас проголосовал.
— Спасибо, но стране нужны здоровые президенты, — будто смеясь над самим собой, сказал Витя.
Пчёлкин смотрел в окно. На площади перед зданием еще висел его предвыборный баннер — «Стабильность. Честность. Будущее». Телефон в кармане завибрировал. Штаб звонил, возможно, по поводу очередного скандала. Он выключил его.
— Я свободен, — сказал он и впервые за много месяцев по-настоящему улыбнулся.
На площади фонарь осветил первый весенний дождь, падающий прямо на его баннер. Буквы «Будущее» медленно расплывались, превращаясь в бессмысленные пятна.
***
Витя вошел в здание Минфина через служебный вход в 7:30 утра, пока большинство сотрудников еще не пришли на работу. Охранник на проходной молча кивнул — все знали, что министр в отпуске, но никто не удивился его появлению.
Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Воздух стоял спертый — за две недели отсутствия в помещении накопилась та особая пыль, что оседает только в кабинетах, где редко бывают люди.
Витя достал из сейфа личную печать и бланк заявления. Аккуратно заполнил шариковой ручкой Parker, подаренной ему на 40-летие:
«…Прошу освободить меня от должности Министра финансов РФ по собственному желанию с 15 марта 2018 года…» — поставил подпись с характерным росчерком — такую невозможно подделать. Заявление распечатал в трёх экземплярах.
В последний раз Витя обошёл кабинеты Министерства: кадровую службу, заместителя министра, канцелярия. Там пожилая Валентина Семёновна трижды перепроверила каждый лист перед тем, как поставить гербовую печать.
Пчёлкин отдал служебный ноутбук, где был сброшен пароль, удалены личные файлы, размагнитил пропуск. Теперь он чист — больше его ничего не связывает с политической деятельностью.
На секунду Вите стало страшно. Он отдал посту главы Минфина почти двадцать лет — это было основой его жизни. Как теперь будет существовать Пчёлкин без власти и кипы государственных дел?
Но потом Витя вспомнил, как коллеги обсуждали его диагноз, все комментарии, которые писал ему народ, за который Пчёлкин ратовал и рвал, ради которого и делал всё это, вспомнил, как Даша плакала из-за того, что он срывался на ней, как Настя говорила, что ей не хватает отца — и он понял, что поступил правильно.
В 11:47 Витя вышел из здания через центральный вход. Пчёлкин поправил сумку на плече (в ней остались только семейные фото с рабочего стола) и впервые за много лет вышел на улицу как обычный гражданин.
На проходной остался висеть его портрет в галерее министров — еще не сняли. Через неделю его заменят на нового назначенца, но пока Виктор Павлович смотрел со стены на пустой коридор — строго, но без упрека.
Витя думал выйти в эфир, рассказать о причинах своего поступка, дать напутствия следующему министру, но понял, что не хочет этого делать. Он хочет уйти по-английски, в тишине и спокойствии, без излишнего пафоса. Всё равно его слова никто не услышит и не поймёт, кроме пары процентов людей, которые поддерживали его.
Так закончилась политическая карьера Вити, полная взлётов, падений, разочарований, побед, сюрпризов и предательств. Накануне пятидесятилетия Пчёлкин начинал новую главу жизни, пытаясь исправить то, что ещё можно было спасти.
***
— Витя, ты сумасшедший! — воскликнула Даша по телефону.
Российские информационные агентства уже на следующий день сообщили об отставке Пчёлкина. Даша прочитала и была поражена. Она не хотела, чтобы Витя ради неё всё заканчивал и продолжала связывать уход Вити с их разговором.
— Нет, милая. Я счастлив. Вот теперь я всё сделал правильно, — Пчёлкин ехал на машине домой. — Я разочаровался в своей мечте и цели. Теперь у меня новое стремление.
— Вить, но я не это имела в виду, когда говорила про выбор… Ты был отличным политиком!
— Дашуль, это не из-за тебя. Я сам пришёл к этому решению и, поверь, оно целиком и полностью обдумано во вменяемом состоянии. Я хочу заняться своим здоровьем, жизнью, семьёй, внуками, в конце концов. Мне почти пятьдесят — и я хочу тишины. Я больше не смогу быть полезным для своей страны, Даш. Ни одну мою инициативу толком не рассмотрели, потому что на мне клеймо.
— Ты точно уверен в этом решении? — продолжала спрашивать Даша. — Ты же так любил свою работу…
— Я видел в ней смысл, хотел быть спасителем-мессией, спасти страну, но это невозможно, она сопротивляется против меня. Когда я понял это, я перестал бояться покинуть пост… — Витя говорил тихо, спокойно, но так счастливо… Однако, Даше пришла пугающая мысль в голову: вдруг, Пчёлкин решил наложить на себя руки?
— Я приеду к тебе сейчас же! — сказала она, бросая трубку и выходя из дома. Витя был не против, но не понимал, к чему такая срочность.
Даша вошла в его дом. Капли дождя стекали с её волос, мокрая куртка прилипла к телу. Котову очень выводило из себя это ощущение, и она швырнула куртку на пол, оставаясь в блузке.
— О, уже с порога раздеваешься? Мне нравится. Такого ещё не было у меня, — Пчёлкин облизнулся, глядя на свою любимую. Увидев похотливый взгляд и обычный, привычный юмор о сексе, Даша поняла: суицид даже не планировался. Это успокоило её.
— Тебе только повод дай, ты уже готовый. А ещё говорят, что мужики после пятидесяти — импотенты.
— Я далеко не импотент, чем горжусь. Так что случилось? Зачем ты приехала ко мне? Я рад, конечно, но думаю, была причина.
— Я зачем приехала? — Даша всплеснула руками, отвела глаза, сделав вид, что она ни при чём. Снова накатила робость и страх перед тем, что было бы, если бы они снова были вместе. Вдруг опять будет больно?
— Я хотела узнать, почему ты ушёл с Минфина. Я поняла — ты реально хотел уйти, не под давлением, не из-за желания покончить мир самоубийством. Всё, я спокойна, ухожу, — Даша встала с кровати, подошла к двери, но Витя сжал её запястье. Привычно — с силой, властью, показывая, кому принадлежит Даша.
— Подожди. Не уходи. Я хочу всё вернуть. Ты говорила, что я должен сделать выбор. И я… Совершил его. Доказал поступками, как вы, женщины, любите.
Даша повернула голову и врезалась в отчаянный взгляд Вити. Ей стало не по себе.
— Ребёнку нужен отец, Даша.
— Я не собираюсь быть с тобой только из-за ребёнка. Это худшее, что может сделать родитель. Вить, я… Я не буду врать, я тебя люблю до сих пор. И думаю, что больше чем ты меня.
— Увы, это правда. Любят один раз в жизни, и этот раз ушёл к моей жене.
— Я знаю, Вить. — Просто понимаешь… — Даша замолчала, её пальцы нервно перебирали край блузки. — Я не могу просто взять и забыть.
Она резко выдернула руку из его захвата, но не ушла. Стояла, прижавшись спиной к двери, будто ища опору. Витя не перебивал. Сидел на краю кровати, сгорбившись, его пальцы сжимали край матраса так, что суставы побелели.
— Но, чёрт возьми, — голос Даши дрогнул, — я всё равно просыпаюсь и первая мысль — «Как он там?». Вижу кофе твоего любимого сорта в магазине — беру, хотя сама его не пью.
Она, наконец, подняла на него глаза:
— Я боюсь. Но ещё больше боюсь проснуться через десять лет и понять, что мы так и не попробовали.
— Я не прошу забыть, — Витя встал, но не сделал шаг вперёд. — Я прошу дать мне шанс… не оправдываться. А доказать. Каждым днём.
Он медленно достал из кармана ключи — те самые, от её старой квартиры, — и положил на тумбочку.
— Это не «потому что ребёнку нужен отец». Это потому что мне нужны вы. Оба.
Даша посмотрела на ключи, потом на его руки — те самые, что когда-то причиняли боль, а теперь дрожали, не решаясь дотронуться.
— А если… — она сглотнула. — Если я снова начну бояться?
— Тогда я уйду. Без скандалов. Без условий.
Дождь усилился. Где-то на кухне капал кран — старый, как и все проблемы между ними. Даша теребила дрожащими пальцами нитку, которая отошла от юбки, понимая, что ей снова нужно принимать успокоительные. Нервы уже явно были ни к чёрту.
Когда Даша записывала то самое интервью, она думала, что это важный шаг к воссоединению. Витя всё интерпретировал правильно. Он изменился, о чём говорила отставка с Минфина. Но когда она столкнулась с ним лицом к лицу, старые обиды, которые сидели, как монстры в клетках, зарычали, напоминая о своём существовании.
Бегство от себя — гонка, которую заведомо проиграешь.
Даша повернулась к Вите и стала быстро говорить, будто боясь, что прервёт исповедь:
— Ты правда думаешь, что я смогу легко и быстро принять тебя после всего, что было? Когда ты пропадал, не уделял толком внимания, вёл себя, как скотина, а потом…
— Я согласен, я знаю каждый свой проёб. Это всё было связано с политикой, я оставил это всё. Мы будем жить иначе, — Он взял её пальцы, погладив. — Я тебе обещаю. Клянусь. Могу на крови. Правда, она грязная считается.
— Тебе всё шутки. Я понимаю, что ты ушёл с министерства, но осадок от тех поступков остался. И после той ночи, когда ты… Я не знаю, как назвать то, что ты сделал, будучи пьяным.
Витя знал сам, что он совершил. Как это называется, какой статьёй закона это регулируется. И, как бы он ни пытался себя оправдать, когда протрезвел и вспомнил — ему этого так и не удалось. Он подарил ей букет на следующее утро — Даша приняла, но, каждый раз, когда её глаза видели эти розы, она вспоминала, как её кожа краснела от грубых прикосновений.
— Здесь мне нет оправданий. Мне жаль, что я сделал тебе больно, Даш. Я обещаю, что ни капли в рот не возьму, потому что трезвый я бы не смог это сделать. Если ты решишься на ребёнка, то вы будете в безопасности, слышишь?
Даша сделала шаг. Потом ещё один. И вдруг ударила его в грудь — слабо, по-детски, но выражая всё отчаяние:
— Ненавижу тебя! — её голос разбился об рыдания. — Ненавижу за то, что не могу перестать любить!
Всё. Гонка проиграна. Даша не захотела начинать новую. Просто решила поверить и рискнуть, в последний раз.
Витя не поймал её, когда она бросилась к нему. Она вцепилась в его рубашку, повторяя:
— Только попробуй снова… Только попробуй стать тем человеком…
Он не обещал. Просто прижал ладонь к её затылку, чувствуя, как её слёзы просачиваются сквозь ткань. Даше было неудобно: она думала, что она обнимается с Витей в мокрой блузке, заставляя испытывать холод. Но она не знала, что эти объятия были самыми горячими для него.
Витя смотрел на влажные губы Даши, с которых смылась помада и чувствовал желание поцеловать их со всей пылкостью, которая была в нём — может, это бы помогло успокоить сердцебиение. На миг в его голову пронеслось «Я не посмею даже попытки такого предпринять с тобой», но только на миг, после чего он схватил Дашины волосы рукой и короткими резкими рывком чуть запрокидывая голову назад. Он понаблюдал за реакцией, увидел, что она покусывает губы и улыбается.
— Мне это нравится, — прошептала Даша. Слова, сказанные Лёше, долетели до Пчёлкина.
Он сильно сжал кожу на ягодице свободной рукой, а свободной утянул лицо Даши к своему, накрывая её губы своими. Витя впился таким поцелуем, от которого все Дашины ноги стали ватными. Он чуть сильнее вжимал язык своими губами, не давая отстраниться.
Они оказались в постели не сразу — сначала были долгие минуты, когда каждое прикосновение казалось одновременно знакомым и новым.
Витя сидел на краю кровати, а Даша стояла между его коленями, пальцы медленно расстегивали пуговицы его рубашки. Каждое движение было осторожным, будто она боялась разбудить старые воспоминания. Его руки скользили по её бокам под блузкой, тёплые ладони вспоминали изгибы талии.
Они не торопились. Впереди была целая жизнь, за которую им многое нужно было наверстать.
Пальцы скользнули по знакомым изгибам — робко, будто впервые, но с памятью о каждом прикосновении. Губы встретились жадно, но не в отчаянии, а в тихом признании: «Я скучал. Боже, как же я скучал».
— Ты такая же… — он прижал губы к её ключице, чувствуя, как учащённо бьётся под кожей её пульс. Она откинула голову назад, когда его пальцы нашли застёжку бюстгальтера. Ткань соскользнула на пол бесшумно. Его дыхание стало прерывистым — так он всегда реагировал, когда впервые видел её грудь после разлуки.
Его руки дрожали, когда он провёл большими пальцами по соскам, уже твёрдым от желания.
— Вить…
Он не дал ей договорить, притянув к себе так, что она оказалась у него на коленях. Их губы встретились в жадном поцелуе, в котором было всё — и тоска, и страх, и обещание. Его прикосновения были одновременно уверенными и осторожными — будто он заново составлял карту её тела.
— Ты помнишь?.. — прошептала она, но он перекрыл вопрос поцелуем.
Помнит. Каждый вздох, каждый стон, каждый сантиметр её тела. Помнит, что ей нравятся поглаживания по телу, медленные, аккуратные; когда поцелуи чередовались с покусыванием; когда шептал ей что-то на ухо.
Её пальцы впились в его плечи, когда он перевернул её на спину, покрывая шею, грудь, живот влажными горячими поцелуями. Каждый вдох, каждый стон казались драгоценными. Когда его рука скользнула между её бёдер, она закусила губу, чтобы не застонать слишком громко.
— Не молчи, — прошептал он, чувствуя, как она уже влажная и горячая под его пальцами. — Я пойму так, что тебе нравится.
Её ответом стал тихий прерывистый стон, когда он начал медленные круговые движения.
Они словно заново узнавали друг друга — каждый вздох, каждый мускул, каждую реакцию.
Когда он, наконец, вошёл в неё, оба замерли на мгновение — слишком долгая разлука сделала этот момент священным. Её ноги обвили его бёдра, притягивая ближе, глубже. Движения были неритмичными — то слишком резкими, то замирающими, будто оба боялись, что миг рассыплется, как песок в кулаке.
В этот момент все слова стали ненужными — только прерывистое дыхание, знакомые движения и ощущение, будто что-то потерянное наконец вернулось на место.
Она впилась пальцами в его плечи, когда волна накрыла её первой. Он последовал за ней, прижав лоб к её шее, бормоча что-то срывающимся голосом — может, её имя, может, «прости», а может, «не уходи».
Потом — тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием. Он не отпускал её, даже когда сердцебиение успокоилось.
— Я так скучал… — его шёпот обжёг кожу горячим дыханием.
Она ответила без слов, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как дрожат его мышцы.
— Не исчезай, — попросила Даша, прижимаясь к его груди.
Он только крепче обнял её в ответ.
В комнате пахло их телами и чем-то неуловимо родным — тем, что остаётся, когда уходит страсть. Тем, ради чего стоит прощать.
За окном шумел дождь, а их сердца наконец бились в унисон.
— Так всё-таки, возвращаясь к моему вопросу, — Витя сбросил прядь волос с лица Даши. — У тебя с Лёшей что-то было?
— Нет, — сейчас не было места шуткам и иронии, поэтому Котова была откровенна. — Мы просто жили вместе и разрабатывали концепции для рекламных кампаний по школе. Сейчас мы не общаемся.
Даша прикрыла ладонью синяк на своей руке. В ушах снова зазвучали обрывки их последней ссоры. Отвратительной, мерзкой, грязной. Котова не хотела говорить об этом Вите: знала, что так начнётся межгалактическая бойня.
— У нас оказались разные взгляды. Всё, — Даша произнесла эту ложь и приблизилась к Вите, чтобы поцеловать его и отвлечь.
Однако им не суждено было долго оставаться наедине. Дверь в комнату открылась, и Настя зашла к ним:
— Пап, там тебе звон…
Она не закончила фразу, потому что смутилась, увидев отца без верхней одежды, а мачеху — прикрытой одеялом, как в фильмах. Пчёлкина, оказывается, только вернулась с универа, а они даже не услышали этого.
— Я думаю, нам очень многое нужно тебе объяснить, — Даша кашлянула, прикрыв румяные щёки.